Без веры

Дрогнула чернота, расступаясь и пропуская незваного гостя. Шелестнуло по полу от одежд его, нарушилась тишина благовенная, сдалась, отползла в дальний угол, вглядываясь в того, кто возник на пороге древнего храма.
Странник! Много ли их тут было? Не так и много, не самые приятные для долгих путей да скитаний тут были места, и лиховали, бывало, на этих тропах, и зверьё попадалось, а самое главное – сути идти именно этим краем не было – не велось тут ни торговли богатой да шумной, не жил тут никто именитый – тихо и сонно! И всё же бывало, что проходила тут весть и странствие чужое касалось тихого и мирного селения, и непременно переступало порог древнего храма.
– Приюта, добрые люди! Приюта! – воззвал странник, выставив впереди себя ладони, показать, что он беззащитен перед милосердием и жестокостью одинаково и вверяет себя в руки судеб.
– Заходи, добрый человек, – усталый голос прорезал темноту незамедлительно, не успел странник и воздеть руки, показать себя, жалкого и ничтожного, а его уж звали, принимали. Как знать – может край был приветлив?
Странник опустил руки и медленно вошёл внутрь. Полыхнуло неровное свечное пламя и выхватило из темноты усталое бледное лицо.
– Я из дальних земель, – странник склонил голову, – зовут меня Маркос и прошу я приюта.
– Заходи, – повторил  голос миролюбиво. – Я жрец этого храма и не причиню тебе зла. Меня зовут Гонсало. Если ты прибыл с добром, тебе нечего опасаться, ночлег и еда тебе обещаны.
– С добром, с добром… – Маркос шевелился быстро, спешил за Гонсало, словно бы опасался, что добродетель его оборвётся или что он передумает, но жрец вёл его через ступени небольшого храма и привёл к светлой комнате, хоть и малого вида, а всё же было видно, что содержат её в чистоте и уюте.
Всё то время, что Маркос обустраивал нехитрый свой скарб в указанном ему углу, Гонсало был спокоен. Впрочем, надо признаться, что вовсе не людское радушие жреца, преданного слуги богов и людей держало его в этом покое. Напротив, Гонсало был истомлён и равнодушен к этому миру, к людям, к богам…
Сказать кому – не поняли бы, не поверили! Хуже того, решили бы, что овладел им Лихой Змей – Малинальшочи, и стали бы молить всех богов даровать своему жрецу, голосу их, спасение и прощение!
Молчал Гонсало… и сам думал иной раз, что может дело и во власти Малинальшочи, и может быть ещё какой злой, роковой для всякого жреца силы, и всё же вера в нём гасла как гаснет всякая свеча. Но если свечу можно зажесь снова, если воск перетопить начистую – жизнь и пламя вернутся! Что же до людской веры, то безверием страдал жрец Гонсало и не знал где искать ему помощи.
Был он из рода жрецов, и отец его, и все предки его служили в Храме Древних. И каждую весну воздавали они мольбы за то, чтобы дело их продолжалось и укреплялось, чтобы обычаи и ритуалы поклонения и воззвания к богам, что так далеки и оттого глухи, жили в крови их. И было почётным сказать каждому из них, что сын идёт по следам отца!
Потому и молчал Гонсало.
Селение смотрело на него – ставшего старшим жрецом, как на того, кто ближе прочих к богам, и чтило, и боялось, и давало ему слово. Но то ли Гонсало был проклят, то ли глуп – он сам не понял этого в себе, ни почтение, ни страх, ни право сказать в каждом споре и разбирательстве своё слово – словом ничего не пробудило в нём осознания величия своей роли. Его учили всю жизнь поклонению богам, и он учился. Кажется, в юные годы он истово верил…
Теперь его жизнь уже не первую луну была омрачена равнодушие и безверием. Он не показывал этого – знал, что сочтут за проклятого или обречённого, и жил так, как умел, притворялся, был спокоен, но спокойствие его шло не от заступничества богов, а от того, что всё ему было едино и равнодушно.
Сейчас же, глядя на прибывшего, Гонсало понимал, что должен был, как старший жрец, подать гостю Чашу Откровения и повелеть из неё омыть руки и лицо, как в знак добрых намерений. И Гонсало распорядился подать эту Чашу, но даже не стал смотреть исполнит ли странник его волю. Какая ему была, собственно, разница?
Ночами, лёжа без сна, мучимый неведомыми мыслями о том, что всё могло быть каким-то другим, совершенно другим, неведомым ещё, но живым, Гонсало чувствовал бессильную ярость. Зная же, что ярость для жреца недопустима – негоже жрецу быть яростным, ведь через гнев приходит Малинальшочи, а его нет в Храме Древних, его нет среди Святых Божеств, изгнан он, Гонсало скрывал эту злобу и кусал губы, не понимая, что именно раздражает его и одновременно печалит и почему беснуется в нём что-то такое, чего он понять не может?
– Напиши в деревню, предупреди, – равнодушно велел младшему жрецу Гонсало, пока Маркос оглядывал Храм Древних – святая святых! Но для Гонсало ничего святого в уродливых каменных изваяниях не было давно, если вообще было хоть какое-то священное почтение!
Да, каждый месяц, посвящённый одному из двенадцати святых, он разжигал огонь и возносил праздничные слова и даже приносил жертвы, радуя собравшийся для такого нужного дела народ. Но что было в душе самого Гонсало? Ничего. Его руки были тверды, движения точны, слова ясными, голос не дрожал. Но слова казались далёкими и непонятными, руки чужими, движения глупыми…
И лица, все эти лица собравшихся, глядевшие на него, как на того, кто близок к богам, сливались во что-то единое, непонятное. Гонсало видел, какой радостью горят глаза младших жрецов в такие дни посвящений! Видел, как ликуют девушки и дети, как почтительны мужчины и женщины, как старики, превозмогая немощь тела, приходят к храму, и не понимал, что с ним происходит и почему его не посещает ни радость, ни почтение…
– У вас здесь очень и очень мирно, – оценил Маркос, когда подали нехитрую пищу. Гонсало, по праву старшего жреца, и как тот, кто принял гостя, сел с ним, хотя не желал говорить всех обыденностей и тратить своё время на пустые беседы. Впрочем, чем занять бы это свободное время он тоже не знал. В их укладе жрецу полагалось молиться, говорить с богами, читать и перечитывать, потом переписывать сохранившиеся тексты, а ещё поучать младших жрецов и принимать страждущих от недостатка веры.
Гонсало молился, не разбирая слов – он не понимал почему говорит эти слова, знал, что должен, что всегда был должен этим словам, но не знал их смысла и не хотел его искать.
Говорить с богами? Они никогда не отвечали Гонсало. Даже тогда, когда он просил не забирать его мать так рано и так страшно от трудной и долгой болезни измученную горем и болью. Или когда просил не забирать других. Или когда приходила засуха… словом, молчали!
Читать и перечитывать то немногое, что имелось – наскучило. Переписывать? Извольте, но для Гонсало это была не работа вовсе, так как писал он хорошо и быстро. Поучать младших жрецов? Чему? Они и сами уже всё знают. Да и что там знать? Богов двенадцать, богов надо чтить.
А что до приёма страждущих от безверия, так Гонсало с недавних пор стал от того уклоняться! Нельзя наставлять всерьёз и без всякого вреда тому, кто сам не верит в свои слова…
– Боги хранят этот край, – отозвался Гонсало привычно, и также привычно подумал, что, наверное, никто из жрецов никогда не видел этих самых богов, а может и не слышал вовсе – потому что не может же такого быть, что именно к нему они стали глухи? Или может быть, дело всё же в Гонсало? Сколько было жрецов? Сколько сейчас жрецов рядом, и все счастливы, и только Гонсало словно бы тяготится этим и предпочёл бы стать кем-нибудь другим.
– Боги… – Маркос задумчиво прожевал кусок лепёшки, не торопясь, словно и не очень-то был голоден с далёкого пути, продолжил: – я видел много храмов. Кто-то чтит трёх богов, кто-то великое множество. Кто-то возводит им храмы и алтари, а кто-то верит, что богам алтари не нужны, что они повсюду.
– Может быть, – не стал отрицать Гонсало, – я нигде не был.
Потому что жрецу нельзя! Кто-то должен почитать богов даже тогда, когда другие уходят на войну.
– В этих краях почитают двенадцать светлых богов, которые собрались жить в единстве и мире, и покровительствуют каждый своей стороне силы, – всё это Гонсало произнёс чуть ли не засыпая сам. Он знал это. Любой в этом краю это знал. Это было единственное знание, которое Гонсало вбивалось с детства.
И это было то, что ему не объясняли. То есть, ему говорили, что боги есть, что их двенадцать, что они покровительствуют всему на свете и что он должен их чтить. Но ему не объясняли никогда, что боги эти не приходят и не отзываются сколько их не зови, что они не слушают речей того, кто в них не верит и вообще – кто видел их?
Кто считал? Кто говорил с ними, кто убедился в том, что они хоть как-то, хоть чем-то заинтересованы в их мирке?
– Это похвально, – одобрил Маркос. – Я часто видел, что в краю, где много богов, много храмов. Они враждуют друг с другом и возносятся друг над другом.
– Зачем? – не понял Гонсало. – Разве не живут они в одном краю?
– Люди тоже иногда так себя ведут, – заметил Маркос.
– Вот именно! – Гонсало против воли ощутил интерес к разговору. Этот странник был хорошим собеседником и вместо того, чтобы спросить о том, где тут наливают вина и есть хорошенькая девушка, он говорил спокойно и неторопливо словно зашёл в гости. – Но разве боги – это люди?
Этого Гонсало не мог понять никогда. Ему говорили о том, что и среди двенадцати божеств Древних, была вражда, и были измены, и было все то людское, что только бывает, и Гонсало, когда стал думать, по-настоящему думать – удивлялся этому. Разве могут божества быть такими человечными? По его мнению у них, если и есть вдруг облик людской, что высечен в камнях, то характеры и нравы должны быть иными, ведь на то они и боги – вечные, мудрые, почитаемые. Разве нет?
Он понимал ещё историю змея Малинальшочи, который решил возвыситься над другими богами и послужил их единству, которое и основало круг Древних. Но Малинальшочи был изгнан, отправлен в скитание по людским землям и никто никогда не сёк его в камне!
Говоря честнее, и не упоминал почти, и рисунок, его изображающий, гонсало видел лишь раз – в какой-то ветхой книге, где и лица изгнанника не было видно, и имя его было начертано бледнее, и вообще, единственное, что выделяло его фигурку – так это змея, свившая три кольца у ног его.
– Вы жрец, – заметил Маркос со смешком. – Вы говорите о богах, но разве вам говорить о них таким образом? Ваши боги непогрешимы?
Гонсало не смутился. Он знал что странник – это ничто, это просто одна из множества троп, и потому не опасался говорить то, что блуждало в нём.
– Люди почитают богов. Может быть, мы неправильно их поняли.
– Я встречал человека, – сказал Маркос, не удивившись тому, что жрец усомнился в толковании, – который говорил, что все на свете боги – это один бог, просто прочтённый разными душами. Но каждая душа толкует прочитанное на свой лад и мерит тем мерилом, которым владеет. Вот и выходит, что единство во множестве и безверие почти ко всему.
А вот это уже не понравилось Гонсало. Ни произнесённые слова, ни спокойный, чуть усталый тон, ни уж то, что сказано было про безверие.
– Откуда вы идёте? – спросил Гонсало, отяготившись прежней беседой. Был миг, когда она показалась ему лёгкой и нужной, но вот проступили в ней новые мысли, и Гонсало отяготился ею, предпочтя размышлениям вежливую обыденность.
– Я? – Маркос пожал плечами, – мой путь так далёк, что я уже даже не знаю откуда я вышел.
Его шутка пробудила ещё больше настороженности в Гонсало. Теперь он уже жалел о своей откровенности. Конечно, селение не поверит тому, кто пришёл, даже если тот и скажет, что старший жрец болтнул лишнего, но к чему подозрения и разговоры? Старший жрец должен быть непогрешим, чтобы боги не отвернулись от него. Впрочем, Гонсало был долгие годы непогрешим и всё же не услышал богов. Отвернувшись же от них, встав к ним спиной в мыслях, он превратился в преступника, но они – опять же – не спешили его покарать!
И хотя бы тем подтвердить себя и своё присутствие.
– А куда вы идёте? – спросил Гонсало снова.
– Я иду по миру без цели. Я смотрю на то, как живут люди. Я смотрю на то, чем они живут и во что верят. И на то как умирают тоже смотрю – в смерти они самые откровенные. За долгие годы я видел много земель и много храмов.
Он снова вернулся к этой теме и Гонсало поспешил увести разговор в сторону.
– И вы не боитесь идти по дорогам в одиночку?
– Боги ненавидят меня или поражены, а может быть не признают! – Маркос усмехнулся, – я иду так быстро, что они не успевают меня найти, чтоб проверить насколько я живуч. К тому же, вреда  не несу. Наверное, это считается кем-то, кто следит за нами.
– А вы верите в богов? – спросил Гонсало, понимая, что разговор снова против воли его сковывает и тянет в ту сторону, которая ему и страшна, и желанна. Странное дело! Не откровенничая ни с кем, Гонсало чувствовал непреодолимое желание ответить и говорить снова и снова с этим человеком. Бывает ли такое? Не колдовство ли это?
– Я? – Маркос как будто бы призадумался на мгновение, а потом ответил: – я бы сказал, что они в меня не верят, иначе не оставили бы одного среди множества земель и дорог безо всякой цели.
Этот ответ Гонсало не понравился – он разжёг его любопытство к странно говорящему гостю и не успокоил ничем.
Маркос, впрочем, не дал ему опомниться, и нанёс сокрушительный удар:
– а вот ты в них не веришь, жрец!
Гонсало подскочил, оскорблённый и испуганный откровением.
– этим вы платите за приют и ночлег? – возмутился он. – Молите богов о милосердии, ибо вы оскорбили…
– Никого, – завершил за него Маркос и криво улыбнулся, – не кричи, жрец. Крики не помогут. Сядь.
Гонсало клокотал от ужаса. Он хорошо скрывался, разве нет? Разве выдал себя в словах? Кто же пришёл к нему? Почему так усмехается?
– Сядь, – повторил Маркос и тут в глазах его блеснуло что-то зеленоватое, отчётливое, чего никак не могло быть в людском взгляде.
Гонсало оцепенел от ужаса.
– Вы кто? – он охрип от страха и недоумения, сердце заколотилось в его несчастной груди, мысли спутались, зашумели, отыскивая путь к спасению.
– Сядь, – повторил уже с нажимом Маркос, – какая тебе разница до моего имени? А что до моей сути… ты ведь уже понял?
Гонсало не ответил. Он покорно сел на самый краешек скамьи, растеряв всякое величие старшего жреца, превратившись в обыкновенного маленького человечка, каким был на самом деле, когда не было на нём одеяний жреца и жертвенной крови.
– Не боись, – посоветовал Маркос миролюбиво, – я и в самом деле иду мимо и не трону тебя, если ты, конечно, не попытаешься сделать это первым. Не попытаешься? Ну вот и славно. А раз уж у нас с тобой такой разговор, то скажи, когда ты перестал верить?
Гонсало опустил голову. Сложно было думать, понимая, что напротив сидит не человек, а… Гонсало даже думать не хотел кто именно. Да и имело ли значение кто именно, если людское уже показало себя слабым и ненадёжным?
И всё же, если сосредоточиться. Если вернуться в те бессонные ночи, что он провёл в монологе с самим собою, неслышимый небом и богами, когда? Когда умерла в тяжёлых муках мать? Когда в селение пришла хворьба и на его руках умирали дети – уж точно ничем не провинившиеся, безо всякой воли злых сил – умирали потому что боги не отзывались? Когда пришёл голод и выкосил слабых? Когда…
Когда это было? Он помнил, что это было утро. Утро, когда всё наладилось. Боль от потерь была далеко, за три зимы отошёл уже голод, селение оправилось от страшных утрат и бед и было утро. Тогда он проснулся и понял – он не верит. Он не верит в то, что богам есть дело до людей! Это ведь люди оправились от всего дурного, а боги молчали! И где они, эти боги? Ушли? Потерялись? Не существуют? Это было утро, когда руки не требовали неустанного труда у постелей больных и отходивших…
Это было утро, полное привычного покоя и суеты.
– Утром, – выдохнул Гонсало. – Это было утро.
– Вижу, –Маркос не разозлился на нелепый ответ, напротив, как-то даже удовлетворился им, но задал новый вопрос: – а ты не думал сказать людям правду о том, что не веришь? Им есть кем тебя заменить. А вот с твоей стороны это в высшей степени странно. Если ты не веришь, то, быть может, все кары богов – расплата за твоё укрывательство безверия?
Гонсало дёрнулся. Он хотел бы закричать, что всё это не так, что всё это ложь, что он и не думал ни о чём подобном и такие обвинения чудовищны, но – не смог. Всё это приходило ему в голову. Сначала в сомнениях – он недостаточно усердно молился богам! Потом же что? Разуверился вовсе? Перестал почитать их с искренностью? Но почему не ушёл?
Потому что быть старшим жрецом – это почёт. Быть старшим жрецом – это не идти даже в самую страшную бойню. Быть старшим жрецом – это иметь право голоса и опору в самые лихие дни. Люди боятся жрецов. Люди верят жрецам. Люди видят в жрецах богов.
Как отказаться от этого?
Да, он мог. Мог сказать, что не верит. Мог сказать, что сомневается. Мог даже сказать, что просто болен! Но он не сделал этого и не оставил своего поста. Он предпочитал страдать от безверия и держать эту веру в своих руках.
Самонаказание? Самонасмешка? Простой ли страх оказаться никем и ничем? Гордыня?
Маркос ждал ответа. Искал его в лице Гонсало, в котором уже не было страха перед возможной смертью и нечеловеческой силой, потому что мысли, пробуждённые в нём этой силой, вызывали больший ужас. Представление же о том, что будет, если вдруг придётся начинать ту самую неведомую жизнь без храма и богов, пугало гораздо больше зелёного огня в глазах незваного гостя!
– Я боялся, – признал Гонсало и закрыл лицо руками. Стыд оплетал его, обнимал за плечи, как провинившегося во всём глупом и нелепом, мальчишку.
Маркос засмеялся. Кажется, ответы Гонсало веселили его всерьёз.
– Боялся людей? – уточнил он сквозь смех.
Гонсало кивнул. И людей он боялся, и того, что придётся жить иначе среди этих людей – без права голоса, с косыми взглядами за спиной и осуждением в голосе. Жрец без веры! И кем бы он стал?
– Люди боятся людей… – Маркос отсмеялся. Тяжело скрипнула скамья, когда он поднялся. Рука – ледяная рука, и Гонсало ощутил её холод даже через все одежды, легла на его плечо, легонько сжала. – Слушай меня внимательно, жрец. Я сказал тебе уже, но повторю снова, потому что вам, людишкам, хоть на камне секи, а вы всё иначе растолкуете. Вы ждёте, что боги ответят вам на каждую молитву и на каждую беду прискачут на белоснежных лошадях, а когда этого не происходит, вы обижаетесь на богов. Вы наделяете их качествами, которых у них нет. Вы сочиняете про них истории, переплетая их пути с путями людей. Но вот тебе правда, жрец – нельзя мерить богов своей мерою. Нельзя думать, что молитва откроет тебе путь к блаженству, нельзя ждать их помощи каждый раз. 
Гонсало, чувствуя ледяную хватку этой руки, отнял свои руки от лица, но не решался поднять головы, чтобы не встретиться взглядом с гостем, который возвышался над ним чем-то могучим, страшным, непонятным.
– И своими руками можно вершить дела, для того-то люди придумали вас, жрецов. Чтоб через вас искать утешение. Вы орудия. Но не божественные, а людские.
Рука отпустила плечо Гонсало, и кожа пораженного холодом тела ещё не сразу начала теплеть.
– У тебя два пути, жрец. Или иди и живи по чести с людьми, или поверь хотя бы в то, что ты делаешь  для них.
Маркос, или кем он там был на самом деле, пошёл к дверям, не оглянувшись.
– Вы куда? – обалдело спросил Гонсало, обретая голос и живость в теле. Хотелось действовать. А ещё – промыть теплой водой то место, где была рука незванца.
– Насытился, – отозвался Маркос дружелюбно, – а теперь иду дальше. У меня всё сложнее – я точно знаю что они есть, человечек!
Посмеиваясь, Маркос пошёл к дверям и не остановился уж более. Спохватившись, расхрабрённый с запоздалостью, Гонсало бросился за ним, перескочив с лёгкостью, какой в нём уже давно будто бы не было, ступеньки храма. Странник уже уходил.
Только сейчас Гонсало разглядел в удаляющемся плаще гостя чудаковатый узор – трижды свёрнутую в кольца змею…
Воздуха ему не хватило, чернота качнулась в глазах и вдруг настигла всей своей мощью, сминая в единое месиво и решимость, и слабости, и ужас.
Очнулся Гонсало уже на скамье, рядом суетились встревоженные младшие жрецы. Гонсало поморщился – он не любил суеты возле себя или же убеждал себя в этом?
– Как ты? – один из младших жрецов, увидев, что он очнулся, бросился к нему, – у тебя было видение? Ты болен? Боги говорили с тобой?
Да какие там боги… не было его гостя среди богов. Зато боги были. И боль в плече – стянутая странным холодом боль – вот она была тоже.
И суета младших жрецов была. Всё было. И впереди должно было быть новое утро.
– духота, вот и всё, – ответил Гонсало и нашёл в себе силы улыбнуться.  – Всё в порядке.