Синяя точка

  Ева говорила по телефону уже двадцать минут, и всё это время Сева смотрел на неё. Просто нравилось, как она хмурится, когда слушает, и как потом улыбается одними губами, будто извиняется за чужую длинную историю.
 Кот на подоконнике тоже смотрел. Хвост свесился вниз и подрагивал в такт её голосу.
  Она повернулась, задела его плечом и не заметила. Продолжала говорить, перебирая пальцами бахрому пледа.
 Сева наклонился ближе. Так близко, что слышал, как в её голосе дрожит воздух. Серые глаза, светлые, как вода в стакане на фоне окна. И вдруг в самом зрачке, на дне, он увидел маленькую синюю точку.
  Своё отражение.
 Крошечная искра в чужом глазу, почти случайная. Он перестал дышать. Точнее, перестал делать то, что считал дыханием, и внутри стало тихо, как в пустой комнате.
  Никогда раньше не думал, что можно так увидеть себя. Не в зеркале, не на фотографии. Прямо там, в чужом взгляде, на самом дне.
   Как будто кто-то на секунду зажёг спичку в тёмной комнате и тут же прикрыл ладонью.
– Что? – спросила она.
– Ничего. Просто ты меня видишь.
 Она не поняла. Улыбнулась, повела плечом и вернулась к разговору.
 А он подумал: вот так я выгляжу для других. Маленький, синий, где-то на дне.
 Странное чувство. Сева всегда казался себе большим. Мыслями, страхами, желаниями, тем, что не помещается в слова. А в её глазах был всего лишь искрой. Крошечной. Там не было целого человека, истории, набора ошибок и надежд. Только синяя точка в сером свете.
 От этого не было обидно. Наоборот, почти нежно. Может, именно так и должно быть. Мы ведь никогда не видим другого целиком. Видим только то, что отражается.
 Он попробовал вспомнить, каким был в глазах других. У матери, когда она смотрела на него через кухонный стол. У бригадира на площадке, когда чертежи поплыли и надо было решать за минуту. У соседки, которая здоровалась и тут же забывала имя.
  Везде разного размера. У матери большой, у бригадира маленький, у соседки никакой.
  А у Евы вышел синий.
 Смешно. Всю жизнь он чертил планы домов, где всё соразмерно. Дверь под рост, окно под свет, лестница под шаг. А собственную соразмерность в чужом глазу не рассчитал.
  В небесной канцелярии, если она есть, наверняка заведён отдел, который считает эти отражения. Приход, расход, кто в чьём глазу задержался дольше минуты. Сева представил папку с надписью: «Отражения, текущий год» и стопку бланков, где напротив фамилии стоит галочка. Ему нравилось думать, что где-то это учитывают.
  Кот спрыгнул с подоконника, прошёл по полу, обошёл его кресло и уселся у её ног. Сева машинально протянул руку, чтобы погладить. Кот не повернул головы.
  В комнате было прохладно, батарея едва грела. Сева не чувствовал холода. Отметил это как факт, без удивления, будто так и надо.
– Да не плачу я, – сказала Ева в трубку. – Просто спросила.
Пауза. Она слушала, покусывая ноготь.
– Плиту поставили хорошую. Только фотография выцвела.
Сева смотрел на её профиль и думал о своём. О том, что человек состоит из чужих взглядов. Мать смотрит и видит сына. Бригадир смотрит и видит исполнителя. Соседка смотрит и видит того, кто выносит мусор по четвергам. Никто не видит целиком, и это, пожалуй, честно.
– Полгода, Рит. Уже полгода.
  Он не вслушивался. Слова проходили мимо, как поезда за окном, и он ловил только их тень. Ему было хорошо здесь, рядом, в тепле её плеча. Хотя тепла он тоже не чувствовал.
– Он бы смеялся, – сказала она. – Он всегда смеялся над такими вещами.
 Сева улыбнулся. Кто-то у неё был, какой-то человек, который смеялся над такими вещами. Хорошо, что она может о нём говорить.
 Она повернула голову, и он снова увидел синюю точку. Она поймала его взгляд, подняла бровь. Он покачал головой, и она вернулась к телефону.
– Сева, – сказала она.
 Он поднял голову. Имя прозвучало так, будто его позвали из другой комнаты.
– Его звали Сева, – повторила она в трубку. – Всеволод. Но никто не называл его Всеволодом, даже мать.
  Пальцы стали тяжёлыми. Он потянулся к её плечу, чтобы тронуть, и рука прошла мимо, будто он промахнулся в темноте.
  Ева повела плечом, как от сквозняка, и плотнее закуталась в плед.
– Он звал меня Лампочкой, – сказала она и засмеялась, коротко, будто кашлянула. – Представляешь? Лампочка. Как будто я всё время горю и могу перегореть.
 Он убрал руку.
 За стеклом был ноябрь, серый снег и фонарь. Кот сидел у её ног и не поднимал головы. Батарея грела, но не для него.
 Сева посмотрел в её глаза.
 Синяя точка была на месте. Только теперь он видел: это не он. Это свет из окна, отражённый в мокром зрачке. Маленькое пятно, которое живёт секунду и гаснет, когда она моргает.
 Он умер в мае, в пятницу, на перекрёстке, под дождём. Помнил не сам момент, а только то, что после него стало тихо. Шесть месяцев он сидел рядом. Смотрел, как она говорит по телефону, как пьёт чай, как засыпает на диване с книгой на груди. И всё это время думал, что он здесь, что она его видит.
Она не видела.
– Ладно, Рит, – сказала Ева. – Позвоню завтра. Да. Целую.
Она положила телефон на стол, выдохнула и посмотрела в окно. Потом на кота.
– Ну что, Лампочка, – сказала она коту. – Чай будем?
Кот мурлыкнул.
 Сева сидел рядом и смотрел, как она встаёт, как идёт на кухню, как зажигает свет в коридоре.
– Я здесь, – сказал он.
Она не обернулась.
Он остался сидеть. В комнате пахло чаем и пылью от батареи. Кот прошёл мимо, задел его ногу и не заметил. В тёмном окне не было ничего. Ни синей точки, ни искры, ни отражения. Только свет из кухни, который она зажгла.