Я помогу тебе вернуться с войны

 
 Уговорить Александра лечь в больницу стоило мне больших усилий. На фоне лекарств от постстрессового расстройства, обезболивающего «Трамадола» после ранения руки и ноги и алкоголя ему просто сносило крышу. Усугублялось всё конфликтом с женой. Ком неприятностей рос на глазах — и это возвращало его подсознание туда, на войну, откуда Александр вернулся телом, но не вернулся душой.

Война обрушивалась на него с новой силой. Беспилотники над головой, взрывы бомб и снарядов, свист пуль, стоны раненых — а главное, гибель друзей, его подчинённых, молодых ребят, которым было чуть больше двадцати. Ему казалось, что ему постоянно звонят они — лежат где-то с оторванными ногами или руками, ждут группу эвакуации, которой всё нет, и просят подтолкнуть её, поторопить. И Александр звонил командиру части, требовал срочно организовать эвакуаторов.

Понимая, что с ним происходит, я с раннего утра стоял у порога кабинета главного врача — просить о госпитализации бывшего участника СВО, которому требовалась простая медицинская помощь.

В палате Александр лежал с открытыми глазами. Только что поставили очередную капельницу. Дыхание его было ровным, взгляд — прикован к прозрачной колбе, где раствор превращался в капли и по гибкой трубке уходил в вену. Расслабление снимало напряжение в теле и притупляло душевную боль. Мне показалось, что он в глубоком гипнотическом сне — там, откуда, несмотря на все усилия врачей и на собственные, ещё не вернулся.

Я понял: это тот самый момент, дарованный мне Богом. Присел рядом, взял его руку в свою — чтобы чувствовать его реакцию.

— Здравствуй, Александр. Это я, Алексей. Ты слышишь меня?

Лёгкое пожатие в ответ.

— Я пришёл поговорить. Говорить буду я, ты только слушай. Наша встреча была не случайной. По воле судьбы я стал твоим куратором, и мне захотелось узнать тебя поближе — и твои проблемы, чтобы помочь тебе вернуться с войны.

Я замолчал. Через руку почувствовал, как участилось его сердцебиение.

— Мы с тобой опять там, на поле боя. Ты со своим отделением выехал на очередное задание. В отделении почти все молодые, чуть больше двадцати, но уже прошедшие с тобой боевой путь. За каждого из своих «желторотиков» ты готов положить всё — ты многому их научил. Они прошли тактическую и медицинскую подготовку, знают оружие как свои пять пальцев, и в бою никто из них не оставит раненого. Они для тебя как родные сыновья, а ты им — и мама, и папа, и боевой товарищ. Но главное — ты командир, которому они верят. Вы выехали на БМД, и машина рвётся вперёд — опередить врага, занять удобные позиции.

Его рука напряглась. Он был там. Он всегда был там.

Пятое января. Две БМД, пять человек. Выдвинуться к точке, занять позицию. До цели оставалось совсем немного, когда начался обстрел. Договорённость была простая: начинают бомбить — разворачиваемся и уходим. Первая машина начала разворот. В этот момент под ними прогремел взрыв.

Противотанковая мина. Александра выбросило на три метра. Упал на правую сторону, повредил руку, получил контузию. В глазах потемнело, потом стало красно. Он открывал глаза раз, другой, третий — и только на третий увидел, что происходит. БМД включила заднюю скорость, хотела откатиться и чуть не задавила его — водитель не видел.

Напарнику оторвало ногу. Молодой парень с позывным «Малой» выпрыгнул следом. Двадцать три, двадцать четыре года — первая боевая задача. Он испугался, но понимал, что есть опора. Спрашивал: «А если нас сейчас найдут?» Александр отвечал: «Ну значит всё, а что ещё?» «Ты умеешь подбодрить», — говорил «Малой». Александр умел — как умел.

В глазах не двоилось, а семерилось. Правая сторона тела не работала. Но он помог встать, и они пошли. По полю — к лесополосе. Их бомбили всем, чем можно, но попасть не могли. За деревьями оказалось болото. Выбора не было — лежали там до ночи. Их искали дронами. Видели, что группа зашла, а дальше не пошла. Искали, мониторили — безрезультатно.

У них было оружие и связь. Они связались. Пришла группа эвакуации. Напарника забрали. Александр двигался своим ходом, с ним вышел «Малой». Напарника пришлось оставить — он бы его не донёс. Группу эвакуации встретили, она за ним пошла. Он был жив. Но потом, из-за болевого шока, у него остановилось сердце. Два раза пытались завести — не получилось.

Жгут Александр ставил сам, одной рукой. Сорок минут — как его учили. На войне знать медицину — одна из важнейших обязанностей бойца. Одно дело уметь стрелять, а другое — когда люди не могут даже зажгутоваться. У него получилось в таком состоянии и обезболить, и зажгутовать, и сигареты дать покурить. Поддерживал как мог. Напарник был рад, что его не бросили.

Когда лежали в болоте, Александр сказал «Малому»: «Вот это тебе не надо, и это». Надо было разгрузиться: на каждом — по шестьдесят-семьдесят килограммов подвеса и вооружения. Оставили только необходимое: три-четыре гранаты, медицину, автомат, пять-шесть магазинов. Январь. Ноги почернели. Надо было двигаться, иначе можно было замёрзнуть. Он понимал это — и он шёл.

Я держал его руку и чувствовал, как она дрожит. Он был там. В том болоте. С «Малым». С напарником, которому оторвало ногу. С теми, кого уже не было.

— Александр, — тихо сказал я. — Ты сделал всё, что мог. Ты не бросил их. Ты вытащил «Малого». Ты поставил жгут одной рукой. Ты не виноват в том, что сердце напарника остановилось. Ты не виноват.

Он не отвечал. Но по его руке я чувствовал, что он слышит. И я знал: этот разговор — только начало. Война не отпустит его сразу. Но если он сможет выговориться, если сможет разделить свою боль с кем-то — может быть, тогда он вернётся. По-настоящему вернётся.

Я сидел рядом и ждал. Капельница капала. Александр дышал ровно. И где-то там, в глубине его сна, война продолжалась. Но теперь рядом с ним был кто-то, кто держал его за руку.