Остров

I. Море.

Створка ставни хлопала по раме всю ночь, но вставать было лень. Верный признак наступающей осени - ветер. Он приносит на остров особые запахи со стороны материка: запах жженых листьев и прелой травы.

Здесь на острове погода значительно отличается от материковой. Признаки перемены времен года до нас приходят позже, недели на три. И листья желтеют позже, и сжигаю я их в саду за домом, когда на материке уже идет первый снег.
 
Проснулся утром, выпростал руку из под одеяла, потянулся к смартфону, взглянул на экран: 20 сентября, +20 градусов, день недели среда. Хорошо, что на работу не надо - я безработный вот уже как год. И на острове этом живу год. Совпадение? Отнюдь.

Скинул одеяло, сел на кровати, опустил босые ступни на каменный холодный пол. Приятно.

Включил свет. Прошлепал на кухню. Покачал чайник, взвешивая в руке - воды хватит. Включил его. Подошел к холодильнику, но открывать не стал, аппетита ноль. Сел за стол подле шумящего чайника ждать когда закипит.

Почему-то другие говорят, что без завтрака не могут. Один тип на прошлой работе поведал как-то, что он ест за завтраком борщ, меня чуть не вывернуло. Для меня завтрак - закинуть пару печенья в рот и запить кружкой кофе. На большее я редко сподоблюсь, максимум бутерброд с маслом и колбасой.

Чайник закипел. Не стал ждать когда сработает кнопка, выключил сам. Кто-то говорит, что нужно ждать, когда сам выключится, мол тогда все бактерии убиваются. Ага, они убиваются по щелчку чайника. Бред.

Насыпал в кружку две ложки растворимого кофе, залил кипятком. Достал с банки два круглых американских печенья. Мне хватит. Приятного.

После оделся: джинсы, худи, кроссовки. Поверх накинул любимую парку, таких уже не продают. Ей лет десять. Купил ее в магазине спорттоваров, когда еще работал на материке, с тех пор привязался к ней. Люблю ее длину, накладные карманы, глубокий капюшон, а еще она не продувается и не промокает.

Открыл дверь, и солнечный свет ударил по глазам. Очки, срочно темные очки.
На острове воздух чист и если у вас хорошее зрение, то можете увидеть, поднявшись на цыпочки, там вдалеке за самым горизонтом краешек материка. Семьдесят три километра до него.

Напялил на глаза очки. Взглянул в чистое безоблачное небо. У нас тут почти всегда так, редко когда тучи.

Солнце уже высоко. Крики чаек с берега, видимо опять что-то не поделили. С крыльца видно - вдалеке море блестит, переливается солнечными бликами. Люблю море. Оно сегодня спокойное, тихое, шуршит на камешках. Хоть отсюда не слышно, но я знаю. К морю пока не пойду - дела.

Обхожу дом по кругу.

Отвалившийся водосток вчера закрепил новыми саморезами, держится, еще лет на десять хватит. Замечаю оттопырившуюся обшивку стены на углу, надо будет исправить. Потом. Если захочу. Когда захочу.

Мой дом красного кирпича. Одноэтажный. Комната, кухня и санузел. Со стороны улицы небольшая веранда с крыльцом и двумя окошками. По углам обшит декоративной пластиковой обшивкой белого цвета. По мне она ни к чему. Ободрать что-ли? Потом.

На четырех, с каждой стороны дома, окнах - ставни. На ночь закрываю, так надежнее и безопаснее. Хотя на острове некого бояться, но некая ритуальность этого действия настраивает на спокойный сон.

Теперь я обхожу и по очереди их открываю. Снимаю маленькие крючки и распахиваю настежь. Ставни выкрашены белым, а по краю голубым. А еще по центру у них красный ромб. Так уже было, когда я приехал. Мне нравится, перекрашивать не стал.

Распахивая ставни, снаружи вижу как в комнаты проникает свет и от этого в них становится уютно и по домашнему. Я не вешаю занавески - не от кого скрываться. После последней открытой ставни дом наполнен светом от пола до потолка. Вижу - сквозь прутья спинки кровати свет разделяется на полосы и в них в броуновское движение играет пыль. Неужели дома так пыльно, нужно затеять уборку.

Отхожу от окна и смотрю на двор.

Траву я стриг косилкой на прошлой неделе и, наверное, она уже не подрастет - осень. Собранная в маленькие стога она уже высохла, и от сена идет приятный аромат, как в детстве на сенокосе. Я стою какое-то время, вдыхая этот напитанный запахами воздух.

Потом сижу на крыльце, подстелив маленькую круглую циновку, и гляжу на море.
 
Сходить в магазин что-ли…

Колокольцы над дверью звонкой трелью оповещают продавщицу о моем приходе. Вхожу. Ее нет на месте, только слышна возня в ее комнатке за кассой.

Прохожу и направляюсь к рядам с продуктами. Корзинку не беру, планов затариваться сегодня нет. Но тележку взял. Стал на ее нижнюю перекладину одной ногой, другой ногой толкаюсь и качусь.

Катаюсь в большом безлюдном магазине рассматривая продукты. Ничего нового, все тот же набор. Полки с крупами, макаронами, за ними консервы, банки-склянки с соленьями- вареньями. За углом, знаю, будет чай-кофе. Потом выпечка, печенье. Я всегда беру только американские большие круглые печенюхи в больших банках. Для кого остальной ассортимент не представляю даже.

За полками с продуктами - химия. За ней - разные строительные мелочи навроде гвоздей, инструментов, клея.

Во всем огромном магазине мне сегодня ничего не нужно, просто езжу на тележке битый час разглядывая товары. Надоело. Разгоняюсь, спрыгиваю с тележки и ухожу, а она катится куда-то вглубь магазина вдоль рядов и уже там, невидимая мне, врезается во что-то со звоном.

Проходя мимо кассы к выходу, вижу продавщицу.

- Здрасте, - коротко бросаю и иду себе мимо.

Провожает меня молча взглядом поверх сдвинутых на нос очков. Все тот же фирменный фартук в ромашках, та же прическа, те же синие тени на веках. Сидит за кассой скрестив руки на груди.

Уже закрывая за собой дверь слышу ее “Ц”, вдох и “Оспадя” на выдохе.

В лицо дует ветер. Накидываю капюшон на голову. Глаза начинают слезиться, как обычно, от ветра. Прижимаю очки плотнее к лицу. Две слезы катятся по щекам. Если бы кто увидел, подумали бы, что я вышел из магазина в слезах. Пошли бы пересуды - что такого сделала мне продавщица. Но никто не увидит, никто не осудит.
Иду к морю по дороге мимо почты.

Наискось двери закреплена железная перекладина с огромным замком на конце. Под крышей надпись “Почта” в ощетинившейся от времени синей краске. На окне одна филенка заделана фанерой, прибитой скрюченными гвоздями по контуру. На ней написано “Целую. Вася” - понятия не имею кто это. К крыльцу прислонен велосипед уже основательно вросший в землю и заросший травой. На расписании поверх наклеено объявление: “режим работы - всегда закрыто”.

Каждый раз прохожу и каждый раз улыбаюсь.

Спускаюсь аккуратно по каменистой тропинке к морю. Под конец отдаюсь гравитации и просто бегу пока кроссовки не утопают в мелкой рассыпчатой гальке. Она приятно шелестит под ногами, ты идешь как во сне - ноги вроде и ощущают почву, но все же растекаются в разные стороны.

Подхожу к самой кромке воды. Волны радостно встречают и стараются лизнуть обувь, а я каждый раз отхожу на сантиметр дальше, дразня их.

Ночью был шторм, судя по густым рядам морской травы, окаймляющей на берегу край моря. Замечаю среди нее раковины мидий: закрытые створки - еще живые. Беру их гроздь, освобождаю от травы и кидаю в море. Живите.

Вижу краба без клешни, запутавшегося в водорослях и рыболовной леске. Аккуратно, чтобы не попасть под его оставшуюся клешню, высвобождаю его палочкой из этой ловушки. Потом он радостно хватается за подставленный мною стебель морской капусты, и я швыряю его в море. Плыви, друг!

Нахожу сухой валун, сижу и смотрю на море, вдыхаю его запах, слушаю его шум. Море это хорошо.

- Сидишь? - слышу за спиной и вздрагиваю от неожиданности.

Полицейский стоит заложив руки за спину и смотрит вдаль на море.

- Сижу, - коротко отвечаю я и здороваюсь.

Он не отвечает на приветствие. Снимает фуражку, машет ей из стороны в сторону, будто проветривая, и надевает на голову.

- Надолго к нам? - спрашивает, также не глядя на меня.
- Как пойдет, - я отворачиваюсь и смотрю на море.
- Кто?
- Что кто?
- Кто пойдет?
- Кто? В смысле? - не понимаю я суть вопроса.
- Ты сказал как пойдет. Я спрашиваю кто пойдет?
- А! Жизнь как пойдет, наверное.
- А есть перспективы?
- Поживем - увидим.
- И долго еще смотреть собираешься?
- Как пойдет, - отвечаю я и оборачиваюсь на него.

Он плачет. Заметив, что я смотрю, быстро вытирает рукавом форменной куртки слезы и уходит, шурша камешками под ботинками.

Я сижу и смотрю на море.

Смотрю на часы. Пора бы домой.

Я встаю, отряхиваю зад куртки от налипшего песка и иду к тропе наверх.

Поднялся и не увидел полицейского. Куда он мог деться я не понимаю. В обе стороны от меня расходится дорога. Вон справа почта, вон за ней магазин “Ромашка”. Слева от меня вдалеке больница и управа. Полицейского нет. Может плачет за почтой, пойти проведать что ли? Да ну его. Пойду налево, так хоть и дальше до дома, но все же хоть какое-то разнообразие.

В окне больницы горит свет. За неплотно задернутыми занавесками - в половину окна - вижу движение. Аккуратно почти бесшумно подхожу к окну, подтягиваюсь, цепляюсь подбородком за подоконник и смотрю в щель меж занавесок.

Медсестра сидит с полицейским на кушетке. Он уронил свою голову ей на грудь. Его спина дрожит. Врачиха обхватила его одной рукой за голову, второй похлопывает по спине. Вдруг, она поворачивает голову и смотрит прямо на меня злыми глазами, веки воспалены как от слез. Я тут же отцепляюсь от окна и бегу прочь. К управе даже не стал подходить, вдруг и там плачут.

Бреду по заросшей тропинке, по ней давно никто не ходит.


II. Лотерея

Сидел на работе, ничего не делал, листал ленту новостей, мечтал об отпуске.
Вы знали, что можно устать на работе ничего не делая? Я вот знаю.
 
Я очень хотел в отпуск. Чтобы не сидеть, ничего не делая, на работе, а лежать и ничего не делать дома. Как бы одно и тоже, а нет.

В общем, листал, вертел я новости и тут реклама.

“Конкурс, приз - жизнь на острове”.

Правила простые: подписаться на миллион страниц и ждать.

Подписался, жду. Дождался.

Посадили на вертолет и привезли.

Привели к дому, сказали: “Это дом, там море, там магазин, почта, больница и управа. Всего хорошего.” И уехали.

Было это год назад. Главное, когда заберут не сказали.

В дверь постучали, когда я только хотел сесть за стол поужинать. На ужин у меня сегодня сосиски и рис из пакетика.

Открываю дверь. По ту сторону стоит тетка из управы и мнет руки как будто замерзла.

Я грю: “Здрасте”.
Она грит: “Доколе?”, и смотрит на меня воспаленными веками.

Они что все сговорились тут плакать?

- Не понял. - говорю я, потом замечаю, что она вся дрожит телом и приглашаю войти.

Она входит и начинает переминаться с ноги на ногу на коврике. Я рукой показываю, мол проходите, располагайтесь. Сам думаю предлагать ей сосиску с рисом или промолчать. Промолчал. Отодвигаю на противоположный край стола свой ужин, сам сажусь между им и ею, отгораживая его.

- Вы уже здесь год, - начинает она, теребя край скатерти в красных своих пальцах.
- Вроде того, - отвечаю я и интересуюсь, - А что случилось?
- Вы когда собираетесь домой, скажите, пожалуйста? - спрашивает она и смотрит на меня умоляюще.
- Да, в общем, я не собирался пока.

И тут она роняет голову в ладони и, согнувшись на стуле, начинает плакать навзрыд.

- Хотите сосиску с рисом? - не зная как реагировать, говорю я.

Она, вдруг, перестает плакать, вытирает скатертью глаза и говорит:

- Если честно, хочу! - и интересуется, заглядывая мне за плечо, - Холодная поди уже?

Я придвигаю к ней тарелку, по пути трогая пальцем за ее тарелки бок, он теплый.

- Теплая еще, берите. - и кладу рядом с тарелкой вилку.

Она тут же набрасывается на сосиску и рис.

- Пвофтите, офень ефть хофефя, - жуя говорит она смущенно.
- Чай будете?

Она мелко кивает, не переставая нырять вилкой в тарелку.

Я иду на кухню, включаю чайник. Достаю из буфета новую кружку. Опускаю в нее пакетик чая, сажусь ждать чайник. И слышу как она скребет вилкой по тарелке, и зубами об вилку. Когда чайник закипел, завариваю чай и выношу ей, прихватив пару круглых печений.

Она сидит и облизывает вилку. Тарелка девственно чиста. Я аж огляделся не привела ли она с собой собаку.

- Держите, - сказал я, ставя перед ней чай и печенья.
- Спасибо, - она обхватывает кружку ладонями.

Мы сидим за столом, она с кружкой, я с недоумением, и молчим несколько минут.

Затем она, будто оттаяв, поднимает глаза, смотрит на меня и говорит:

- Когда вы уедете?

Я не понимаю, что я такого сделал, что уже второй человек за день интересуется моими планами по отъезду с острова.

- В чем собственно дело? - интересуюсь я.
- Нет, вы сначала скажите, когда уедете?
- Я не собирался вообще-то.
- А когда соберетесь собираться? - не отступает она.
- А мне здесь нравится, - отвечаю я и встаю из-за стола.

Подхожу к окну, смотрю на море. Море волнуется, я тоже начинаю. Поднимаюсь на цыпочки и смотрю за горизонт. Вон он материк. Махонький кончик торчит за краем света. И мне туда не хочется.

- Будьте вы прокляты! - вдруг, кричит она, встает и уходит, громко хлопая дверью.

Я смотрю на стол. Кружка пуста, печений нет.

- Приятного аппетита! - кричу я ей вслед, но она уже далеко.

Ужин съеден не мной. Аппетита уже нет. Включаю телик, падаю в кресло. По телику идет какое-то ток-шоу, обсуждают каких-то асоциальных личностей. Я выключаю звук, так лучше.

Связи на острове нет. Смартфон показывает только погоду и время - действуют красные списки. По контракту мне нельзя связываться с внешним миром. Только почта, только хардкор.

Когда я приехал, помню, почта работала. Хоть я и не ходил туда, но свет горел, дверь была открыта. Велосипед периодически исчезал и появлялся. Когда она закрылась? Не помню. Не обратил внимания. Мне не кому было писать письма, поэтому как-то безразлично прошло ее закрытие.

А другие тоже закроются?

В магазин я хожу, иногда даже покупаю что-нибудь. В больницу как-то тоже заходил, один раз живот болел и простыл еще. В управе был пару раз чисто из любопытства.

Полицейский. А где здание полиции? Я исходил остров вдоль и поперек, но полиции не видел. Шифруется? Иха служба и опасна, и трудна. Он был в больнице, неужели при ней его кабинет. Раньше я его не видел на острове, чего он вылез, собственно, и сразу с таким вопросом ко мне?

Телик с такими мыслями не смотрится совсем. Выключаю его и иду спать.
 
Уже лег, в окно светит луна и нервирует меня своим желтым глазом.

Иду в одних трусах закрыть ставни на окнах. Быстро иду - уже холодает.

Забегаю в комнату и ныряю под одеяло.

Сплю.


III. Кнопка.

С утра не могу продрать глаза. Горло встало колом. Нос не дышит.

Сдались мне эти ставни.

Шатаясь иду к чайнику, включаю.

Открываю холодильник в поисках малинового варенья, как учила мама. Его нет. Меда тоже нет. А в магазине они есть?

Плескаю из закипевшего чайника в кружку. Микробы боятся кипятка. Сербаю его ложкой. Он обжигает язык и горло - умрите микробы. Выпиваю так всю кружку. Вроде легче.

Одеваюсь и решаю идти в магазин за вареньем или медом.

По моим представлениям магазин был ближе. Сейчас же дорога занимает очень продолжительное время, даже подумываю выкопать у почты велосипед.
Бред. Температура чтоли?

Стою покачиваясь у почты, смотрю на велосипед. Представляю как я на нем еду, но почему-то по морю и в сторону материка. На материке есть варенье и мед. А мамы нет. Давно нет. А помогает ли варенье без мамы, или только в ее руках оно превращается в лекарство? Не уверен.

Дергаю велосипед за багажник, он не поддается - врос в землю. Дергаю еще, багажник остается в руках, а земля ударяет меня в затылок. За что, не понимаю.
Лежу и смотрю в небо. Синее-синее, высокое-высокое.

- Помочь? - спрашивает голос свыше.

Запрокидываю голову стараясь рассмотреть стоящего где-то за моей макушкой. Но он сам наклоняется. Вчерашний полицейский.

- Я упал, - зачем-то говорю ему.
- Вижу, - говорит он, хватает меня подмышки и ставит на ноги.

Я держу багажник в руке.

- Не заводится? - интересуется он.
- Неа, - отвечаю я, кидаю багажник в кусты и констатирую: - Нужно малиновое варенье или мед.
- Не знал, что велики на сладком работают, - говорит он.
- Да, не, горло болит у меня, - поясняю ему.
- А велик накой? - интересуется полицейский.
- В смысле? До магазина ехать.

Полицейский оборачивается, смотрит внимательно на магазин через дорогу, на почту, на меня.

- Давай Уазик вызову, довезу? - шутит.

Я смотрю внимательно на него и изрекаю:

- Знаю я вас, - и, обрулив его, иду к магазину.

Он идет за мной.

Я через каждые пару шагов оглядываюсь. Подозрительный он тип.

Колокольчиковый перезвон оглушил. Ненавижу теперь колокольцы.

Продавщицы опять нет.

Беру тележку, ложусь на ее ручку грудью, ногами медленно перебираю к стеллажам с банками.

Огурцы большие, маленькие. Помидоры в собственном соку. Оливки. Горошек. Кукуруза. Компоты вишневый, персиковый, клубничный. Соки-воды. Меда нет. Варенья тоже. Я пропал.

Стою у стеллажа и размышляю что из этого может вылечить горло.
По идее это все стерилизованные продукты, стерилизация убивает микробов. Значит. Значит…

Понимаю, что опять плыву в температурном бреду.

- Ладно, пошли. - кто-то берет под локоть.
Оборачиваюсь - полицейский.
- Уазик приехал? - интересуюсь я.
- Нет Уазика здесь.
- Жаль, - вздыхаю я, - Ни одного?
- Ни одного. Пошли, - он отрывает меня от тележки и направляет поддерживая к выходу.

Выходя слышу опять “Ц” и “Оспадя”. Пришла все-таки.

Мы идем по дороге. В голове играет песня из мультика “По дороге с облаками…”.

- Мы куда? - спрашиваю я между куплетами.
- В больничку тебе надо, - отвечает полицейский.

Он поддерживает меня под локоть, аккуратно направляя в нужную сторону. Меня иногда заносит, но он бдит и пресекает попытки моего организма увести меня с нужного пути.

Когда проходим почту, я останавливаюсь.

- Может на велике? - предлагаю я ему.

Он молча тащит меня дальше. Обиделся что ли?

- Где кнопка? - вдруг спрашивает он, когда до больницы остается сотня метров.

Я останавливаюсь. Высвобождаю свою руку из его хватки. Одергиваю куртку. Складываю руки на груди. Покачиваюсь.

- Что? - говорю я.
- Тебе давали кнопку, где она?
- Мне?
- Тебе.
- Когда?
- В вертолете! - нервничает он.
- Не помню, - отвечаю я и иду дальше.

Он стоит и смотрит мне вслед.

Дверь в больницу тугая донельзя. Пыжусь ее открыть, она не поддается. Тяну изо всех сил. Он подходит сзади и толкает дверь рукой. Она, распахнувшись внутрь, с силой ударяется о стенку и летит обратно - мне в лоб. Дальше мрак.

Чья-то холодная рука легла мне на щеку. Как хорошо.

Открываю глаза. Все белое. Лежу в кровати, под одеялом.

На краю сидит та самая медсестра и улыбается.

- Очнулся? - мило говорит она. - А мы уж волноваться начали, - и через паузу также улыбаясь добавляет, - Кнопка где, дурень?

Я не понимаю. То ли это опять температурный бред, то ли явь. Ладно, списываем на бред.

- Какая кнопка, тетенька? - как можно жалостливее спрашиваю я.
- Кнопка в коробочке. Красная такая. Тебе ее в вертолете дали другие дяди, чтобы ты нажал, когда вернуться на материк вздумаешь.
- Не было такого! - понимаю, что это не бред. - Честно не было ничего.
Они с полицейским переглянулись.
- Точно не было?
- Точно! - говорю я и сажусь.

Горло не болит. Туловище не шатается. Здоров.

Мы всем островом сидим в ординаторской и пьем чай с сушками.

- А мы-то думаем, чего это ты не хочешь домой. Другие-то кто неделю, кто две выдерживал. А ты год! - говорит полицейский.
- Аха-ха-ха! - засмеялась продавщица и осеклась.

Все на нее посмотрели, мотнули головой, мол, «ну ты даешь, мать».

Полицейский продолжил.

- Меня сюда направили, говорят слетай посмотри чего там. Почтальон же смылся спустя месяц с острова. Больше связи нет никакой. И я тут на восемь месяцев застрял вне штатного расписания. А у меня дома семья между прочим. И ты ходишь такой счастливый беззаботный, аж бесит.
- Я уже голодовку объявила, чтобы нас забрали, - вступила тетка из управы. - Сорвалась у тебя дома, извини.
- Так связи же нет, кто о твоей голодовке узнал бы? - сказала медсестра.
- Точно! - согласилась тетка.
- В общем, господа, нужно искать кнопку. Должна же она быть где-то! - подытожил полицейский.

Обшарили мой дом - пусто. Магазин - пусто. Больницу медсестра с полицейским прошерстили всю еще до этого. Осталась почта.

Приходим к почте. Стоим.

Полицейский принес откуда-то лом. Начинает выламывать замок.

Крутил-вертел.

Решаем лезть через окно.

- Целую, Вася. - читает полицейский и вонзает лом в фанерку.

Выдрали ее. Стоим нагнувшись вдвоем с ним смотрим в образовавшуюся дыру. Полумрак почтового нутра не дает ответов на наши вопросы - нужно лезть внутрь.

- Товарищ полицейский, можно я разобью окно и за это мне ничего не будет? - прошу его я умоляюще.
- Валяй! - коротко говорит он и отходит в сторону.

С детства не бил стекол. Вошел в раж. Кроме этого окна уже было принялся за другое, только замахнулся.

- Но-но, подследственный, не увлекайтесь! - строго говорит полицейский.

Очистив раму от осколков, лезем в ним внутрь. Он все-таки распорол брюки и сокрушается по этому поводу, пока я начинаю осматривать помещение.
Основательный прилавок обитый металлом когда-то отделял посетителей от почтальона и складской комнаты, в которой должны были храниться посылки, письма и прочие присущие таким помещениям вещи.

Откидываю стойку, иду за прилавок. Под ним пусто. На нем - только старые счеты с отбитыми костяшками и бланки отправлений, ими устлан и пол.

Иду в склад, шелестя бумагой под ногами, как осенними листьями. Протягиваю руку за стену и ищу рукой выключатель, зажигаю свет.

Полки от пола до потолка занимают все стены, но пусты абсолютно, лишь пара поздравительных открыток давно пожелтевших и выгнувшихся от влажности.

- Эй, подследственный! - зовет меня полицейский.

Я выглядываю из склада, он стоит у окна и пальцем показывает куда-то на пол.
Я подхожу к прилавку, перегибаюсь через него и вижу: на полу лежит маленькая запечатанная коробка уже изрядно запыленная.

- Полагаю это тебе, - говорит полицейский и тычет ее носком ботинка.
- Но-но! - предупреждаю я. - Я попросил бы с моим имуществом!

Ставим ее на прилавок. Открываем.

Внутри коробочка из прозрачного пластика, а в ней красная большая кнопка, посередине которой написано "Домой".


IV. Домой?

Полицейский несет ее почти на вытянутых руках до самой больницы, как знамя, и улыбается.

Весь путь от почты до больницы думаю, что наверное я не прав по отношению к тем, кто заперт здесь на острове со мной, и что нажав на кнопку я должен их отпустить. С другой стороны, отпуская их, я загоняю в клетку себя. В этом мире всегда нужно чем-то жертвовать.

- Нашли! - кричит полицейский не доходя до больницы и поднимает кнопку над головой.

Все высыпают на больничное крыльцо, радуются, обнимаются.

Я понуро плетусь следом за полицейским.

Мы сидим в ординаторской. Кнопка посредине стола, мы вокруг нее. Они глядят на нее как на ключ от тюремной камеры. А я наоборот.

Мне нравится жить на острове. Нравится море, нравится мой дом, нравится запах этого йодистого воздуха, который ощущается даже на вкус. Нравится наблюдать перемены времен года. Нравится и всё. Домой не хочу. Там скука, одиночество и вечный день сурка "дом-работа-дом".

- Как она там оказалась? - спрашивает продавщица, гладя коробку пальцем.
- Я думаю ее забыли просто ему отдать, - начал полицейский, - Очнулись, прилетели. Почта закрыта. Выбили стекло на почте, закинули посылку. Почтальон увидел безобразие, заколотил фанеркой, написал “Целую. Вася” и, не заходя внутрь, свинтил с острова.
- Эх, Вася, Вася! - вздыхает продавщица.
- Его Вася звали? - удивляюсь я.
- Серега! - протягивает мне руку полицейский.
- Вика, - говорит медсестра.
- Галя! - представляется продавщица, разгладив фартук на коленях.
- Ольга! - привстает со стула тетка из управы.
- Вольдемар! - говорю я и жму руку полицейскому, - Шучу - Вова!

Мы сидим и пьем чай. Кнопка посредине стола.

- Вов, - обращается ко мне полицейский, встает и придвигает ко мне кнопку. - Пусти нас домой, а?

Я беру ее в руки, выхожу из-за стола, стою мгновение не решаясь, и быстро бегу в дверь. Прочь из этого места! В глушь, в тайгу! Выбежав из больницы пару секунд не решаюсь, в какую сторону бежать. Бегу к морю. Слышу как они выбегают за мной.

- Стой, Вольдемар, собака! - кричит Серега, - Стрелять буду!

Неужели у него есть пистолет, думаю я и ускоряюсь, на всякий случай периодически вихляя как заяц из стороны в сторону.

- Убью! - кричит Галя.
- Вовка, стой! - кричит Вика.

Взбираюсь на скалу, как дикий...

- Козел! - орет Серега.

Точно, как дикий проворный козел, цепляясь за выступы. Всё выше и выше, пока не оказываюсь на вершине.

Вот оно море! Куда ни глянь, до самого горизонта! Сегодня оно волнуется, как и я. Сегодня оно тоже бушует, тоже противится и хочет выйти из берегов. Ему себя мало.
Я на краю так близко, что под подошвами кроссовок осыпается грунт и летит вниз в пучину.

Лезут настырной толпой на скалу. Хотят меня склонить к “кнопконажимательству”,  “домойвозвращательству” и “на работу ходительству”.

Ветер усиливается. Стою с этой дурацкой кнопкой, не зная что делать.

Взобрались, стоят, дышат часто.

- Вова, жми! - говорит полицейский и тянется за пазуху.
- Дядь, не стреляй! - кричу я ему и протягиваю кнопку.
- Ты что, дурак? - кричит он сквозь ветер и достает платок из внутреннего кармана. Вытирает лоб, шею и прячет обратно. - Жми давай!
- Сам жми, я не хочу! - кричу я ему и протягиваю кнопку, - Пусть моя дальнейшая скучная жизнь будет на вашей совести!

Он осторожно подходит, тянется к кнопке в моей руке и забирает ее.

- Вов, ты прости, ладно? Но нам нужно домой! - уже почти орет он и заносит руку над красным грибком.
- Нет! - хватает за руку его Ольга.
- Ты чего? - удивляется Серега.
- Нельзя! Только он может нажать! - она пытается перекричать ветер, но волосы хлещут ее по лицу, лезут в рот.
- Да, ладно? - полицейский отталкивает ее руку и жмет.

Вспышка. Я куда-то лечу. Летят и они. Летит и Вася, который давеча целовал всех нас, с криком: “Не хочу!”. Летит велик, новенький и на ходу. Магазин, почта, больничка, управа, остров - все сминается в одну точку и наступает тьма.

Тук, скрип. Тук, тук. Скрип. Тук.
Створка ставни хлопала по раме всю ночь, но вставать было лень…