Арыки детства

Первый роддом

Я родился в Алма-Ате, в первом роддоме. Это я знаю не потому, что помню, — кто помнит своё рождение? — а потому, что мне говорили. Мать говорила. Отец говорил. Тётя говорила. Все говорили, и я привык, что это правда, как привыкают к тому, что небо синее, а трава зелёная. Первый роддом. Самое первое место, где я был. Я не помню его. Но я почему-то его чувствую. Как будто в теле моём осталась память о первом воздухе, о первом крике, о первом свете. Может, это и есть память. Может, она не в голове живёт, а глубже — в костях, в крови, в том месте, которое нельзя показать пальцем.
Алма-Ата тогда была другим городом. Я её не помню, но я её знаю. Знаю по рассказам, по фотографиям, по тому, как мать говорила: «А помнишь, Сашка, арык у нас под окнами?» Я не помнил. Мне было пять лет, когда мы уехали. Но я кивал. Потому что что-то во мне отзывалось. Что-то во мне говорило: да. Помню. Арык. Вода. Прохлада.

Арыки Алма-Аты

Арыки в Алма-Ате были везде. Это я знаю точно. Они текли вдоль улиц, вдоль домов, вдоль дворов, они были как вены города — тонкие, быстрые, живые. И мы, детвора, мы их любили. Не потому, что понимали, что это вода, которая поит город, — куда там, в пять лет! — а потому, что в них было что-то такое, что звало. Вода бежала, и мы бежали. Вода журчала, и мы слушали. Вода была холодная — горная, с ледников, — и мы знали: вот она, прохлада. Вот она, радость.
Мы перегораживали арыки. Это было наше главное дело. Мы брали камни, доски, старые тряпки, землю — всё, что попадалось под руку, — и строили запруды. Вода поднималась, набухала, сердилась, а потом — о, это было самое сладкое! — прорывала нашу плотину и бежала дальше, и мы кричали, и визжали, и падали в эту воду, и она несла нас, и это было счастье. Настоящее. Без кавычек.
А потом мы купались. В арыках! Вы понимаете — в арыках, где воды по колено, где дно каменистое, где вода ледяная так, что зубы ломит, — мы купались, и нам было хорошо. Мы ложились в воду, и она обтекала нас, и мы смотрели в небо, и над нами было небо — большое, алма-атинское, с горами на горизонте, — и мы думали: вот это жизнь. Вот это — настоящее.
Я не помню лица матери в те дни. Не помню, как выглядел наш дом. Не помню, как звали соседей. Но я помню воду. Помню, как она блестит на солнце. Помню, как она холодит ладони. Помню, как она журчит — тихо, спокойно, будто рассказывает что-то, чего мы ещё не понимаем, но когда-нибудь поймём.

Пять лет, и дорога

В пять лет жизнь направила меня в другую сторону. Так бывает. Ты ещё не понимаешь, что происходит, — ты просто едешь. Тебя сажают в поезд, ты смотришь в окно, и мимо тебя бегут поля, и горы, и станции с незнакомыми названиями, и ты не знаешь, куда едешь, но чувствуешь: что-то меняется. Что-то большое. Что-то такое, что останется с тобой навсегда.
Мы приехали в Арысь. Городок, станция, железная дорога, дувалы, степь. Здесь не было гор. Здесь не было арыков Алма-Аты. Здесь были другие арыки — тихие, медленные, земляные. Они текли вдоль улиц, они несли прохладу в жару, они были такие же, как алма-атинские, и в то же время другие. Я смотрел на них и думал: вот. Вот оно. Я знаю это. Я это уже видел. Я это уже чувствовал.

Арыки Арыси

Арыки Арыси были другие. В Алма-Ате они были быстрые, горные, они неслись, как мальчишки, которые опаздывают на футбол. А здесь они были спокойные, важные, будто старики, которые вышли посидеть на солнце и поговорить о жизни. Они текли медленно, и в них отражалось небо — не такое, как в Алма-Ате, а другое: большое, ровное, степное. И мы, пацаны, мы ходили к ним. Не только купаться — хотя купались тоже, — а просто сидеть. Смотреть. Думать.
Я не знаю, почему арыки заставляли думать. Может, потому, что вода всегда думает. Она течёт и думает. О чём? О том, откуда пришла. О том, куда идёт. О том, что видела по дороге. И когда ты сидишь рядом с водой, ты начинаешь думать вместе с ней. Ты не замечаешь, как это происходит, — ты просто сидишь, смотришь на воду, и вдруг в голове появляются мысли. Взрослые, серьёзные мысли. О жизни. О мире. О том, что вокруг.
Я спрашивал у арыка: «Куда ты течёшь?» И он не отвечал. Но я знал: он течёт к реке. К Арыси. А Арысь — к Сырдарье. А Сырдарья — к морю. А море — к океану. И я думал: значит, всё связано. Всё течёт куда-то. И я тоже. Я тоже теку. Я тоже часть чего-то большого. И это было открытие. Первое настоящее открытие в моей жизни.

Освоение мира

Я осваивал мир через арыки. Это звучит странно, но это правда. В Алма-Ате я был маленький — пять лет, что ты понимаешь в пять лет? — и мир был для меня двором, мамой, арыком под окнами. А в Арыси я стал старше, и мир стал больше. И арыки были моими проводниками. Я шёл вдоль арыка и видел: вот дом, вот другой дом, вот люди, вот дети, вот собака, вот дерево. Я спрашивал: «А что это?» И мне отвечали. И я запоминал. Так я осваивал действительность. Так я узнавал, что мир — он не только вокруг меня. Он — везде. Он — большой. И я — часть его.
Арыки несли прохладу. Это было важно. В жару, когда степь плавилась, когда воздух дрожал, когда нечем было дышать, — арык был спасением. Ты садился рядом, опускал руку в воду, и прохлада поднималась по руке, к плечу, к сердцу. И ты думал: вот оно. Вот оно — счастье. Не в чём-то большом. А в этом. В воде. В прохладе. В том, что ты жив.
И ещё арыки заставляли думать о мире вокруг. Я смотрел, как вода течёт, и думал: а куда она течёт? А что там, дальше? А кто там живёт? А что они делают? И я представлял. Я представлял города, людей, моря, горы. Я представлял жизнь, которой не видел. И мне хотелось её увидеть. И это желание — оно осталось. На всю жизнь. Оно гнало меня вперёд. Оно заставляло меня идти. Оно не давало мне стоять на месте. И я шёл. Как арык. Как вода. Как всё в этом мире.

«Деда, а что было потом?»

— Деда, а что было потом?
Айгуль сидит у меня на коленях. Артём — рядом, делает вид, что ему неинтересно, но уши торчком.
— Потом, — говорю я, — потом была жизнь. Я вырос. Уехал. Вернулся. Но арыки остались. В памяти. В Алма-Ате — те, быстрые, горные. В Арыси — эти, спокойные, важные. И я их помню. Всех. Каждый.
— А зачем ты их помнишь?
Я молчу. Думаю. Как объяснить? Как рассказать ребёнку то, что нельзя рассказать?
— Потому что они научили меня думать, — говорю я наконец. — Они научили меня смотреть. Они научили меня чувствовать. Они научили меня быть. Я смотрел на воду — и понимал: вот она, жизнь. Она течёт. Она не стоит. Она идёт. И я должен идти вместе с ней.
Артём молчит. Потом говорит:
— Деда, а мы можем поехать в Алма-Ату? Ну, туда, где ты родился?
Я смотрю на него. И понимаю: он хочет не Алма-Ату. Он хочет то, что было у меня. А этого уже нет. Но я говорю:
— Можем. Только это будет другая Алма-Ата. Другая. Но арыки будут. И вода будет. И ты будешь стоять рядом с ней и думать. Потому что вода — она одна. И жизнь — она одна. И это не конец. Это течение.

Арыки детства

Я родился в Алма-Ате, в первом роддоме. Через пять лет жизнь направила меня в Арысь. Там прошло моё детство. Там прошла моя юность. Там я стал тем, кем стал. Но в памяти навсегда остались арыки. И те, алма-атинские, быстрые, горные, в которых мы купались, которые мы перегораживали, которые несли нас, как несут детей на руках. И эти, арысские, спокойные, важные, которые несли прохладу, которые заставляли думать, которые учили осваивать мир.
Я не знаю, почему вода так действует на человека. Может, потому, что мы сами — вода. Может, потому, что в нас течёт что-то, что мы не видим, но чувствуем. Может, потому, что вода — это жизнь, а жизнь — это вода. Я не знаю. Я просто знаю: арыки детства — это не просто каналы с водой. Это — моя первая школа. Моя первая книга. Моя первая любовь.
Я смотрю на Айгуль. На Артёма. И думаю: пусть у них будут свои арыки. Свои каналы. Свои реки. Пусть они смотрят на воду и думают. Пусть они осваивают мир. Пусть они текут. Как я. Как все мы. Потому что это не конец. Это течение.

***

Внуки мои, запомните: был такой мальчик Сашка. Он родился в Алма-Ате, в первом роддоме. Он жил в Арыси, у реки. Он любил арыки — и те, и эти. Он смотрел на воду и учился думать. И это было начало. Начало всего. Начало жизни. Начало меня.