Дневник Авигель. День 25. Сельма Муутанен

**Дневник Авигель. День 25. Сельма Муутанен** 
23.02.2018 – 24.02.2018

Шаббат. День — Покой.

Шаббат вместе. Что может быть лучше этого покоя, этого единения? Союз между Богом Вседержителем и Его избранным для служения народом Израиля? Где сейчас твои шаббаты и твой покой, дорогая? Где-то в Петербурге бродит одержимая женщина внешне (хотя уже тоже не очень) и голосом похожая на тебя, но с другими именем и фамилией. Ты (если это ты) в своих смешных стримах постоянно вспоминаешь Галину. Зачем она тебе? Простая больная женщина, которая тебя-то, собственно, и не трогала. Ты постоянно муссировала тему с ней, заглядывала в сайты детей от неё, чего-то наблюдая, чего-то выслеживая. Почему тебе не жилось спокойно? Помнишь, ты сказала, что надо обязательно иметь врага, чтобы отношения были дружнее и прочнее. Этими врагами были Ш. Валентина, твоя приёмная мать, Галина, Аделинд, Цибина… Какая глупость, на мой взгляд! Это ты, Авигель, с непонятной злобой и остервенением вырезала её изображение из фотографии в семейном альбоме. Это ты муссировала разговоры о ней, когда я просил прекратить. Это она тебе была нужна, как кочка с травой среди трясины, чтобы опереться, восстановить меня против неё, а потом, оказать мне ханжеское утешение, пытаясь выглядеть на фоне “бывшей” спасительницей и праведницей. Вот ты и выбрала эту несчастную Галину, которая, несмотря на её простоту, никогда не осквернила себя связью с мужчинами после расставания. И эта Галина, Авигель, твой выбор, не оставит тебя до смерти(а, может, и после), будет мучить неуместной ревностью и духом соперничества.

В каком-то из твоих аккаунтов в сети ты подписалась лозунгом на латыни «Мир спасает любовь». Моя любовь хочет тебя спасти, моя глупенькая девочка. Ты сильно запуталась и, если ты внимательно почитаешь, то все мои записи заканчиваются любовью и всёпрощением к тебе, к нам, ко всем окружающим, поскольку, как говорит моя святая мама, «люди не ведают, что творят».

Ты смеялась над Галиной, когда она пыталась подражать мне в шутках и манере поведения. Сейчас ты полностью пытаешься копировать мои идеи. С этой смешной организацией «Легиона бесов»; не мы ли вместе организовывали в Нидерландах общественный фонд, заказывали футболки, «мерчи», как сейчас называют, кружки, кепки с символикой коэнов. Чьи это всё идеи, Авигель? Ты понесла все мои идеи и наши совместные планы совершенно чужим людям, дорогая, которые положили тебя в соковыжималку и выдавливают из тебя всё оставшееся, нужное. Когда ничего полезного для них не останется, они возьмут этот жмых и выбросят его за двери, на задний двор, в помойку. Неужели ты этого не можешь понять своим разумом?! Проблески понимания, вероятно, мерцают у тебя, но проклятый алкоголь, которым тебя злонамеренно опаивают, не даёт времени и возможности выстроить в мозгу стройную логичную схему происходящего с тобой.

В «Десяти речениях», Синайском откровении, есть заповедь, стоящая в конце, но, возможно, краеугольная. Одной фразой можно её выразить как «Не завидуй». Никому, ни в чём, никогда. Потому что зависть может порождать и убийство, и измену, и идолопоклонство, и отрицание Воли и существования Творца, Благословен Он.

Это очень сложно, Авигель, всегда держать себя на контроле и постоянно работать над собой, над своими качествами, эмоциями.

Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. За что? За что мы кого-то любим? Я буду любить тебя и люблю в тебе ту девчонку, которая пошла за мной, поверила мне. Ту, которая поехала за мной в чужую незнакомую страну, писала страстные письма, рожала чудесных детей. Я буду любить тебя в тех моментах и воспоминаниях, которые есть, безусловно, «подарок свыше» и выпадают далеко не всякому и не всегда. Я не буду никого слушать и анализировать результаты и мотивы. Я пойду в простоте своего сердца. Как Авраам-авину, как Давид-а-мелех. Помнишь, мы вместе учили, когда Авраам повёл своего сына на человеческое жертвоприношение, убийство, по сути, Сатан вставал на его пути и пытался вразумить: «Дурень! Одумайся! Что ты делаешь? Ведь это — сын твой единственный!»

Заметьте, что Бог «являлся» Аврааму лишь в видениях, а не «лицом к лицу», как Моше-рабейну. Сейчас бы это назвали галлюцинациями и диагностировали как тяжёлую, прогрессирующую форму шизофрении с параноидальными, навязчивыми состояниями. Авраам шёл с Ицхаком три дня в гору в «простоте своего сердца»… На заклание. По «приказу голосовых галлюцинаций». По прошествии тысяч лет во всех монотеистических религиях вспоминают этот случай и просят к себе милосердия в его заслугу.

Я также пытаюсь идти «в простоте своего сердца», дорогая моя Авигель, и верить, что ты — святая, посланная святыми, что всё — Добро и всё к Добру, что на всё Его Святая Воля и что, как ты выбрала из тысячи латинских максим и подписала под своей аватаркой: AMOR VINCIT OMNIA — 
ЛЮБОВЬ СПАСЁТ / СПАСАЕТ МИР. 
А я бы добавил: «Ubi amor, ibi dolor».

**Сельма Муутанен**

Жаркий летний день. Прямоугольная лужайка перед гостиницей «Советская» в Ленинском районе города Ленинграда. Большие ярко окрашенные автобусы, «басы», привезли новые группы финских туристов. Я, когда-то выучивший финский язык и даже сдавший экзамены на переводчика, охотно общался с туристами — носителями языка.

— Терве, терве! 
— Халло! Халло! 
— Как дела? Добро пожаловать в наш славный город! Как вам нравится? 
— Вы верующие? Замечательно! Вам нужно помочь с переводом?

Так я познакомился с Сельмой Муутанен среди небольшой группы туристов из крошечной деревни Париккала в Финляндии. Это были верующие-христиане какой-то немногочисленной секты, ответвления от базисного христианского вероисповедания.

Они взахлёб рассказывали, какой Иисус их друг и помощник и даже ездил с ними куда-то на Поклонную гору, где находилась одна из ячеек их секты. Переводил тексты из Писания, проповеди. Финны, узнав, что я еврей, постоянно восхищались, словно увидели живую реликвию:

— Ты же родственник Иисуса! Вы евреи — дети Бога живого! — повторяли они. 
— Да успокойтесь вы, — пытался урезонить я их, — все мы — «дети Б-га живого».

Учитывая тогдашний дефицит в СССР, финны несли мне подарки — мыло, шампуни, деньги и пачки кофе. Очень-очень много кофе, которое стоит ещё до сих пор в шкафу, спустя десятилетия, напоминая, что те события сном не были.

В то время в Финляндию было выехать сложно. Даже туристом. Необходимо было приглашение. Мне это приглашение предложили и прислали. Что ж, я был не против и даже рад. Посетить страну, язык которой я так любил и великолепно, по мнению окружающих, знал и даже говорил на нём как аутентичный житель со столичным акцентом!

Началось оформление. И вот дело сделано, и я в поезде с «иностранным паспортом» и обменянными финскими марками на 30 «валютных рублей» сижу в купе поезда — с кем бы вы думали? С самим Собчаком. Я тогда не знал о его значении и значимости. Общительный, приветливый такой дядька. Познакомились. Оставил номер своего телефона, приглашал к себе в команду, работать вместе. Говорил, что ему такие энергичные, умные парни, как я, нужны. Я никогда не позвонил ему, оставив нашу встречу как случайное, ни к чему не обязывающее знакомство. Поезд пересёк границу и стремительно нёсся вдоль зелёных ухоженных полей.

Париккала была маленькая тихая деревня. Дом Сельмы был большим, как и у большинства местных жителей. Она ездила на новых «Жигулях» модели 5-й или 7-й и работала где-то в больнице медсестрой. Она была «обычной» финской внешности: большие скулы, раскосые финно-угорские глаза, среднего роста, явно стареющая. Сколько ей было лет? Я не спрашивал. Мне было неинтересно. Она не пользовалась косметикой и постригала волоски на лице — пробивающейся бороды у женщин в период угасания, в период прекращения выработки яйцеклетки. Она постоянно говорила о Боге и «спасителе» Иисусе, и от этих разговоров от её лица исходило спокойное благородство.

Она постелила мне в одной из многих спален. Я разделся и уже почти уснул. Вдруг, то ли во сне, то ли наяву, почувствовал, что в кровать ко мне кто-то лёг, залез ко мне под одеяло. Это была Сельма. Она обнимала меня, неуклюжими поцелуями пытаясь найти на моём лице мои губы. На ней была длинная котоновая сорочка. Сорочка задралась вверх, и ко мне прижалось дрожащее тело. Мою ляжку щекотал островок влажных волос. Во мне быстро проснулся уверенный самец. После короткого страстного соединения наступило облегчение. Я откинулся на спину, наслаждаясь приятными импульсами, бегающими по всему телу, электрическими зарядами, расслабляющей дрожью. Меня ещё раз поцеловали сухие голодные губы в губы. Она ушла. Встала, одёрнула сорочку, ниспадавшую до пола, и молча, как пришла, так и ушла, унося с собой под этой помятой сорочкой капли моего генофонда.

Я лежал, засыпая, ощущая прохладу комнаты, постельного белья и запах свежей трески, оставшейся от Сельмы.

На утро мы ни словом не обмолвились об этой ночной близости. Обычные «Хуомента» и «Мита куула». Обычный нескончаемый финский кофе и какие-то постные национальные булочки на завтрак. Мне выделили мотоцикл, и я ездил на нём по лесным песчаным дорожкам. У Сельмы были две взрослые дочери, жившие от неё отдельно. Где был её муж и их отец? И был ли он когда-то? Я не спрашивал. О нём не говорили. Через несколько дней я на этом мотоцикле отправился на поля к её знакомому собирать клубнику, а после — к Яаскиляйнену Хеймо пожить у него и помогать немного по хозяйству: там подкрасить, там подделать, чёрную смородину для киселя собрать — несложные хлопоты. Обедали с хозяевами, отцом и сыном, четыре раза в день вместе, сытно и вкусно. Платили исправно и, по советским меркам, очень даже неплохо (за месяц таких заработков по возвращении можно было приобрести квартиру) — сто финских марок в день.

Потом я уехал обратно в Питер. Зачем? Что меня там ждало? Разгул бандитизма и реками льющаяся кровь от разборок местных ОПГ? Можно было бы и остаться и найти очень приличную работу переводчиком в самом Хельсинки.

Как-то на углу Огородникова и Таракановки я увидел Сельму. Я не окликнул её и не позвал. Она была увлечена разговором с русским парнем очень молодого возраста. Она плотоядно смотрела на него хищными глазами, и от её речи доносились обрывки страстных слов: «Юмала» (Бог), Юмала, Исус, Исус…

25.10.2026 
Гаага, Абарбанель