Уровень 2040. Глава 6. Приживалка 1691

1691 год. Кострома.

Высокие дубовые ворота усадьбы купца Еремея Матвеевича Твердохлебова на Волжской набережной были заперты наглухо, но от беды это не спасло. За прошедшие десять лет маленькое подкидыш-дитя, за которое купец когда-то тайно отдал поветлужским старцам мешок золота, превратилось в расцветающую, тонкую красавицу Анфису. Матушка Акулина Ефремовна души не чаяла в названой дочери.

— Ниточку тяни ровнее, Анфисушка, не спеши, — бывало, наставляла она девушку, сидя у высокого светличного окна. — Грамота да рукоделие — вот истинный покров честной девицы.

И Анфиса прилежно сидела за пяльцами, вышивая золочёной нитью шёлковые пелены. Её чистый, проницательный ум и скромность были истинной гордостью дома. Но тишину усадьбы нарушило появление чужака. В один из дождливых весенних вечеров на крыльцо ступила странная женщина лет двадцати восьми, назвавшаяся Устиньей. Она протянула Акулине Ефремовне измятое, поддельное письмецо, якобы от дальней обедневшей родни из посада: «Приютите Христа ради сироту, дайте ей угол, а за то она вам по гроб жизни служить станет». Добрая купеческая жена, не почуяв беды, со слезами на глазах впустила гостью, определив её в приживалки.

С первого же дня Устинья начала виться около Еремея Матвеевича, как сытая лесная кошка.

— Ох, Еремей Матвеевич, притомились, чай, в лавках-то? — ворковала она, перехватывая у слуг тяжёлую кунью шубу купца и заглядывая ему в глаза с притворным, робким благоговением. — Я вот вам взвару медового припасла, ино как раз угреетесь.

Суровый в торговых делах купец на глазах таял от этих лукавых, жарких чувств, не замечая, как хищная приживалка прибирает к рукам тепло его дома.
Анфиса узнала её сразу же, едва та переступила порог трапезной. Пальцы девушки, державшие иглу, окоченели, а перед глазами вспыхнули леденящие лесные воспоминания: глухое разбойничье логово, крики, свист и эта самая женщина — дерзкая, безжалостная воровка из поветлужской тайги. Но Анфиса промолчала, затаилась, решив прежде понять, какую игру ведёт каторжанка.

А Устинья тем временем действовала страшно. Вскоре после её появления матушка Акулина Ефремовна, доселе крепкая телом, внезапно начала угасать. Она иссохла лицом, мучилась странными болями в груди и бредила по ночам.
— Испила я чайку, что Устиньюшка принесла, а в груди словно угли горят, — тихо жаловалась она Анфисе, бессильно роняя голову на подушки.
Приживалка день за днём, капля за каплей, опаивала купеческую жену ядовитым зельем, привезённым из глухой тайги. Всего за неделю Акулина Ефремовна скоропостижно скончалась.

На поминках Еремей Матвеевич усердно пытался изобразить перед гостями и священником глубокую, сокрушительную скорбь. Он громко вздыхал, крестился на образа, утирал платком скупые слёзы и причитал:

— На кого же ты меня покинула, Акулинушка? Как теперь дом вести, как лавки держать без твоей молитвы?

Однако горевал и печалился купец совсем недолго. Стоило гостям разойтись, как набожный старик преобразился. Прямо в поминальной зале, где ещё пахло ладаном и воском, он подсел ближе к Устинье, которая подавала ему утешительную чашу. Его рука как бы невзначай скользнула по её плечу.

— Ты уж не оставь меня, Устиньюшка, в таком сиротстве, — заглядывая ей в лицо ослеплёнными глазами, зашептал купец. — Одна ты мне утешение в этой черноте...
— Что вы, батюшка Еремей Матвеевич, — смиренно опустила глаза приживалка, но губы её дрогнули в хищной улыбке. — Я завсегда подле вас буду, во всём покорная.
Анфиса видела это купеческое лицемерие сквозь слёзы. Девушка всем сердцем понимала: смерть матушки — дело рук разбойницы.

Поздним вечером, когда усадьба наконец затихла, Анфиса застала Устинью в тёмных сенях. Встав на её пути и преградив дорогу к купеческой опочивальне, молодая красавица тихо, но леденяще-твердо произнесла:

— Я знаю, кто ты, Устинья. Поветлужский лес до Костромы близко, а каторжное клеймо с души не смоешь. И отвары твои матушке я помню. Не видать тебе этого дома.

Устинья даже не вздрогнула. Напротив, её губы расплылись в наглой, торжествующей усмешке. Она подошла к Анфисе почти вплотную, обдав её жарким, тяжёлым дыханием, и прошептала:

— Узнала, значит? Умная выросла, грамотная, за вышивкой сидишь... Только зря зубы скалишь, девка. Скитские твои заступники далеко в болотах гниют, а я своего не упущу. Еремей от меня без ума, в рот мне смотрит. Так или иначе, а я стану твоей мачехой, хозяйкой в этих палатах буду. И вот тогда ты у меня, как в детстве, в лесном логове, на коленях ползать будешь, мне прислуживать да сапоги мои чистить. Слово моё крепко, привыкай кланяться.

Она резко оттолкнула Анфису плечом и уверенным, хозяйским шагом пошла вверх по лестнице, оставляя девушку одну в ледяной темноте сеней.

Читать далее:
Глава 7