Жизнь взаймы глава 4 роман

Глава четвёртая. День, который длился сорок семь дней


Иллюстрация к произведению «Глава четвёртая. День, который длился сорок семь дней»
Иллюстрация создана с помощью ИИ
Прорыв произошёл в марте.

Сейчас, когда я пытаюсь восстановить последовательность событий, мне трудно понять, в какой именно момент осторожное исследование превратилось в одержимость.

Возможно, это случилось тогда, когда я впервые произнёс слово «омоложение».

Возможно, когда увидел первые достоверные признаки замедления биологического старения.

А может быть, гораздо раньше — в тот день, когда Даня попросил меня придумать, как управлять временем.

Как бы то ни было, к весне мы создали установку, позволявшую многократно увеличивать субъективную длительность проживаемого времени.

Сама процедура была непростой.

Пациент находился в специальной камере.

Нейрофизиологические системы поддерживали особое состояние сознания.

А экспериментальный физический модуль, созданный нашими коллегами, изменял характеристики локального поля, которые, как мы предполагали, были связаны с биологическими ритмами.

Я понимал, насколько странно звучат эти слова.

Но ещё хуже звучит фраза: «Я не знаю, почему это работает, но оно работает».

Особенно из уст профессора медицины.

Поэтому мы продолжали исследования.

И постепенно заметили нечто совершенно невероятное.

Время, которое пациент субъективно проживал в камере, переставало соответствовать обычной скорости изменений его организма.

Это уже не было простой игрой памяти или внимания.

Мы столкнулись с физическим эффектом, природу которого не понимали.

Первым длительную процедуру прошёл мужчина по имени Александр Григорьевич Романов.

Ему было шестьдесят восемь лет.

В прошлом инженер.

Сейчас — пациент с тяжёлым заболеванием сердца.

Он согласился на эксперимент после долгих консультаций и независимой оценки рисков.

— Знаете, доктор, — сказал он мне перед началом, — я не боюсь смерти.

Я кивнул.

Люди часто говорили мне это.

Обычно самые испуганные.

— Я боюсь другого, — продолжал он. — Моя жена недавно умерла. И я всё время думаю, что мы с ней слишком мало разговаривали.

Он улыбнулся.

— Сорок два года прожили вместе. А поговорить не успели.

— О чём?

— Да обо всём.

Он пожал плечами.

— Каждый день были дела. Работа. Дети. Магазин. Ремонт. Всё казалось, что настоящая жизнь начнётся потом, когда станет посвободнее.

Я молчал.

— А когда стало посвободнее, её не стало.

Мне вдруг захотелось обнять этого незнакомого человека.

Потому что он говорил обо мне.

Процедура продолжалась двадцать три часа.

Когда Александра Григорьевича вывели из специального состояния, он долго не мог понять, где находится.

Смотрел на врачей.

На потолок.

На свои руки.

Потом спросил:

— Какой сейчас год?

Мы ответили.

Он заплакал.

Не сразу.

Сначала просто закрыл лицо.

Потом плечи его задрожали.

— Что случилось? — спросил я.

Он покачал головой.

— Ничего.

— Вам плохо?

— Нет.

— Тогда почему вы плачете?

Он посмотрел на меня.

— Потому что я прожил ещё сорок семь дней.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

— Вы можете объяснить?

— Я всё помню. Каждое утро. Каждый вечер. Я будто долго находился в каком-то огромном доме из воспоминаний. Там были комнаты, которых я не видел с детства.

Он помолчал.

— Я даже снова встретил жену.

— Во сне?

— Не знаю.

Он отвернулся к окну.

— Но мы поговорили.

Через месяц независимые обследования показали, что некоторые показатели его биологического возраста практически не изменились.

При обычном течении болезни мы ожидали худшей динамики.

Теперь же возникало ощущение, что организм получил дополнительный ресурс.

Наши расчёты были ещё ненадёжными, но главный вывод казался всё более вероятным.

Мы научились не только растягивать воспринимаемое время.

Мы нашли способ вмешиваться в течение биологической жизни.

В тот вечер я впервые позволил себе выпить больше обычного.

Достал бутылку коньяка, которую Вера подарила мне на шестидесятилетие.

Я берег её двенадцать лет.

Теперь открыл.

Поставил две рюмки.

Одну перед собой.

Другую возле фотографии жены.

— Ну что, Верочка, — сказал я, — кажется, твой старик ещё кое на что способен.

Потом выпил.

И заплакал.

Потому что если бы я сделал это открытие несколькими годами раньше, возможно, она всё ещё была бы со мной.

В тот момент мне впервые захотелось испытать установку на себе.

Не ради науки.

Ради Дани.

Чтобы успеть увидеть его взрослым.

И, наверное, ещё немного ради себя.

Я не стану больше притворяться, будто мною двигали исключительно благородные побуждения.

Я боялся умирать.

Как боятся все люди, которые ещё не закончили любить.

Совместно с Ильей Игоревичем Разумовым