Реквием по железному веку

Поэма
Свинцовый август. Спелая пшеница
Склонилась долу в выжженных полях.
В Сараево подстреленная птица
Убила мир на выжженных камнях.
Спешат курьеры. Скрипнули престолы.
И в тот же час, когда смолкал набат,
В тиши кабинетов, злые протоколы
Подписывал невидимый сенат.
Двадцать восьмого, в липкий зной июля,
Где ультиматум — лишь предлог для мук,
Европа, в трубы медные трубя,
Сама себе надела рабский крюк.
И грянул гром. И дрогнули границы.
И первый марш, чеканя шаг во тьму,
Стер с карт империи, заставил пасть столицы,
Приписывая гибель всем вокруг.
Здесь нет земли. Лишь глина и щебенка,
Разбитый штык, да вмерзшая нога.
И в три наката сбитая избенка,
Где стонет рота, вьюге дорога.
Мы ждали штык, мы верили в атаку,
В свисток, в «ура», в стремительный рывок.
Но смерть вела иную контратаку,
Пуская в ров удушливый клубок.
Хлорпикрин. Иприт. Зеленое виденье.
Лицо в противогазе — лик судьбы.
Солдат теряет собственное зренье,
Сдирая в кровь свинцовые шипы.
И «Атака мертвецов» под крепостью Осовец,
Где русские роты, отравленные хлором,
Шли в штыковую, выплевывая куски своих легких
На германские окопы,
Стала страшным символом этой новой, нечеловеческой войны.
Здесь человек — лишь уголь в топке адской,
Где вши глодают бронзовый нательный крест.
И пахнет бой не славою солдатской,
А тленом разлагающихся мест.
Но Русь не вся в болотах увязала,
Где газ стелился низко над жнивьем.
Когда надежда в сердце угасала,
Мы сталь и ярость в кулаке куем.
Шестнадцатый год. Лето. Луцкий натиск.
Брусилов чертит линии атак.
Сквозь австро-венгерский мертвенный пластит
Прорвался наш, израненный, кулак.
Четыреста полков, ломая фланги,
Сметали доты, брали города.
И в этой адской, механической пьянке
Вставала в рост пехотная звезда.
Мы брали Луцк. Мы Галич возвращали.
И кровью русских пахла вновь трава.
Но генералы славу растоптали,
Не зря о нас слагались слова.
Здесь сталь сошлась. Здесь трактор стал драконом,
Кроша в окопах сосны и людей.
Британский «Марка», пахнущий озоном,
Пополз на проволоку вражьих сетей.
Здесь «Парижская пушка», злой дальнобой,
 Сметала шпиль с парижского собора.
Здесь в небесах, где прежде вился дрозд,
Кружили «Фоккеры» — предвестники террора.
И первый танк, ползущий по воронкам,
Ужасней был, чем конница в степи.
Мы стали в этой бойне лишь постромками,
Затерянным в бессмысленном пути.
Подводный флот менял закон морей,
Топя «Лузитанию» без правил.
И миллионы сгинувших людей
Легли в земле безликою строкой.
В России нашей долгою зимою
Ее назвали «Второй Отечественной».
Но смыло след народною волною,
Стерев из памяти извечный зов.
Мильоны душ.
Погибших в топке за царя и веру.
Но их удел в учебниках заглох,
Став чуждым новому эсэсэсэру.
А в это время в прозе, как в огне,
Шолохов пел о сломленном казачестве,
Где на гражданской, на чужой войне
Сгорало все в бессмысленном ребячестве.
И Гумилев, с «Георгием» в петлице,
Писал «Наступление» средь грязи и свинца,
Не зная, что в расстрельной он столице
Свой путь закончит в немоте свинца.
Одиннадцатое. Ноябрь. Компьен.
Подписан акт о мире в пульмановском вагоне.
Но что с того для миллионов теней,
Для тех, кто не вернулся в отчий дом?
«На Западном фронте без перемен»
Остался мир, где Ремарк рвал страницы.
И вот они, восставшие с колен,
Утратившие собственные лица.
«Потерянное поколение» — их крест,
Кто пил абсент в парижских кабаре.
В их душах выжжен благодатный крест,
И мир висит на тонком волоске.
Развал империй. И железный век,
Беременный уже иной бедой,
Стоит в крови. И нужен ли покой,
Такой ценой доставшийся навек?
Мы помним вас. Ваш подвиг безымянный,
Где вши, и газ, и грохот батарей.
О, век железный, страшный, окаянный,
Ты сделал нас циничней и злей.