Crime and Punishment number two 18 глава

лава восемнадцатая

Книга лежала у Порфирия на коленях.

Я увидел её сразу и постарался смотреть ему в лицо. Он заметил.

— За ней?

— Да.

Он кивнул.

На столе стояла тарелка с остатками завтрака. Порфирий был причёсан, ворот застёгнут. Только руки выдавали бессонницу: он всё время перекладывал их, словно не мог найти удобного положения.

— Уезжаете?

Я сел.

— Хотим.

— С Софьей Семёновной.

Это он сказал утвердительно. Я не стал спрашивать, откуда знает.

— Да.

Он посмотрел на дверь. В передней Разумихин разговаривал с лекарем; голоса звучали спокойно, почти буднично.

— Далеко?

— Домой.

Порфирий опустил глаза на обложку.

— Вы всё-таки настаиваете, что это возможно.

— Я уже возвращался.

Он провёл ладонью по переплёту.

— Мне бы не следовало сейчас решать никаких дел, — сказал он. — Лекарь тоже так полагает.

Я ждал.

— Поэтому не принимайте возвращение вашей книги за решение по всему остальному.

Мне стало жарко.

Я именно этого и хотел: чтобы один жест освободил меня от всех обязательств перед этим городом.

— Понимаю.

Порфирий поднял роман.

Я потянулся, но он ещё мгновение придерживал его.

— Сам отдал, — сказал он. — Вы это запомните.

— Запомню.

Он разжал пальцы.

Разумихин пошёл со мной.

Поначалу молчал. Потом остановился у окна на лестнице.

— Когда?

— Завтра утром. Если получится.

Он посмотрел вниз, во двор.

— А если не получится?

— Приду обратно.

— Вот и приходите.

Он сказал это сердито, будто я уже собирался в случае неудачи стыдливо исчезнуть.

Я достал деньги.

Последний расчёт за перевод, за вычетом того, что причиталось Соне.

— Это за комнату. И за еду.

Разумихин взял не всё.

— Остальное вам понадобится.

— Там другие деньги.

Он поднял глаза.

Я почувствовал, как нелепо это прозвучало.

— Я всё равно должен, — добавил я.

Разумихин забрал остаток.

Пересчитал, спрятал.

— За комнату сам отдам. А тетради заказчикам оставьте. Чужого не уносите.

Я кивнул.

Мне хотелось обнять его. Сказать, что без него не выжил бы здесь и нескольких дней.

Вместо этого спросил:

— Вы будете заходить к Мармеладовым?

Он резко посмотрел на меня.

— Буду. Только вы на меня всех не складывайте.

Я опустил голову.

Он помолчал.

— Про переписку Семёну Захаровичу сказано. Если явится трезвый, дадут попробовать.

— Спасибо.

— Не меня благодарить. Ему туда дойти надо.

Вечером Соня пришла с маленьким узлом.

Я удивился, как мало вещей она собрала. Потом посмотрел на свою сумку: ноутбук, зарядка, несколько листов, бумажник. У меня тоже почти ничего не было, но все мои вещи обещали, что где-то существует остальное.

У Сони остальное оставалось здесь.

Она положила узел на кровать.

— Книгу отдал?

Я показал.

Соня села, и я достал библиотечный листок.

Мы положили его на чистую бумагу. Я объяснил, как расправить края, где прижать обложкой, чего не делать.

Она слушала внимательно.

— А если пополам разойдётся?

— Не знаю.

Соня не стала повторять вопрос. Подвела под бланк второй лист, перенесла его вместе с подложкой.

Я хотел поправить её руку, но удержался.

Она уложила всё правильно.

— Так?

— Так.

Она закрыла книгу.

Из комнаты мы никуда не исчезли. За стеной по-прежнему спорили о цене дров, в коридоре прошла хозяйка.

Соня подняла глаза.

— Значит, только там.

— Пока получалось только там.

Она кивнула и открыла роман снова.

На сгибе осталась светлая пыль.

Мы оба заметили. Ни один не сказал.

Утром я пришёл за ней раньше условленного.

Соня ещё была у семьи.

Я поднялся на их этаж и остановился у приоткрытой двери. Из комнаты доносился голос Катерины Ивановны.

— Платье-то другое надень. У тебя есть.

— Это удобнее.

— Удобнее! В дорогу собралась, а вид такой…

Голос оборвался кашлем.

Я постучал.

Катерина Ивановна сидела у стола. Перед ней лежала сложенная кофточка. Увидев меня, она выпрямилась.

— Вы проследите, чтобы она не ходила всё в одном. Она себя совсем не бережёт.

— Хорошо.

Соня посмотрела на меня, и я понял, что опять слишком быстро согласился за неё.

Но возражать сейчас не стал.

На столе лежали деньги и несколько свёртков с едой. Соня оставила почти весь свой заработок. Привезённых мною продуктов было уже немного.

Я считал про себя, на сколько дней хватит.

Перестал, когда понял, что при любом счёте получается мало.

Поленька спросила, когда Соня напишет.

В комнате стало тихо.

Я смотрел на окно. Над подоконником сохла вымытая тряпка, и с неё время от времени падала капля.

— Постараюсь, — сказала Соня.

Девочка подошла к ней.

— А куда отвечать?

Соня присела, поправила ей воротник.

— Пока не знаю.

Поленька нахмурилась.

— Так ты узнай.

— Узнаю.

Я отвернулся.

Мне хотелось вмешаться, сказать что-нибудь об адресе, о письмах, о том, что всё устроится. Но я не знал даже, сможем ли мы ещё раз увидеть эту комнату.

Младший ребёнок потянул Соню за рукав.

Она взяла его на руки, постояла так, прижав щекой к себе. Потом передала Поленьке.

Катерина Ивановна заговорила о каком-то знакомом, который служил за границей. Объясняла, как принято одеваться, что говорить, чего не говорить ни в коем случае.

Никто её не перебивал.

Мармеладов до этого молчал.

Он был трезв, выбрит; на щеке белел маленький клочок бумаги, прикрывавший порез.

Когда Соня подняла узел, он попросил:

— Погоди.

Подошёл к столу, взял хлеб.

Отрезал небольшой кусок. Завернул в чистую ткань, разворачивал, складывал снова. Руки плохо слушались.

— В дороге, — сказал он.

— Папа, оставьте детям.

— Есть ещё.

Он показал на остаток, будто это решало вопрос.

Соня взяла свёрток.

Я стоял возле двери с книгой и её узлом. Мне хотелось выйти, оставить их наедине, но для этого пришлось бы пройти между ними.

Мармеладов поправил край ткани.

— Не кроши там.

Соня прижала хлеб к груди.

Он открыл рот. Я приготовился к длинной речи, к покаянию, обещанию новой жизни.

Но он только спросил:

— Обратно-то сможешь?

Соня покачала головой.

— Не знаю.

Мармеладов посмотрел на меня.

Я не отвёл глаз.

— Я тоже не знаю.

Он медленно кивнул.

Потом обнял дочь.

В передней Катерина Ивановна всё-таки накинула Соне на плечи вторую кофту.

— Вечером холодно.

Соня не стала спорить.

Поленька держала дверь. Младший плакал за ширмой — не из-за отъезда, кажется, а потому, что ему не дали пойти на лестницу.

Именно этот плач Соня слушала, когда мы спускались.

На площадке она остановилась.

Я тоже.

Можно было вернуться. Ещё раз обнять. Проверить, оставлены ли деньги, повторить просьбы. Я чувствовал, что она перебирает всё это, хотя не произносила ни слова.

Наверху закрыли дверь.

Соня взяла у меня свой узел.

— Пойдёмте.

На улице уже торговали.

Человек нёс под мышкой новый сапог. Двое мальчишек тащили корзину, останавливаясь через каждые несколько шагов. Возле лавки спорили, кому первому отпустили товар.

Я ожидал, что город будет выглядеть иначе в последнее утро.

Он не изменился.

Соня шла рядом и время от времени оглядывалась. Я не спрашивал, что она хочет запомнить.

У канала она сказала:

— Родиону Романовичу я вчера сказала.

Я посмотрел на неё.

— Что уезжаем?

— Да.

— Он что?

Соня подтянула узел выше.

— Просил не торопиться.

Я почувствовал прежнее раздражение и постарался не дать ему прозвучать.

— Вы ответили?

— Ответила, что решила.

Некоторое время я слышал только наши шаги.

Возле старухиного дома Соня остановилась.

— Подождите.

Она развязала свёрток с хлебом, отломила кусок и протянула мне.

— Вы ели?

Я покачал головой.

Мы стояли у стены и ели хлеб, который Мармеладов оставил себе в меньшем количестве, чем мог бы.

Я не торопил её.

Потом Соня завернула остаток и убрала в узел.

На лестнице было темно. Я пропустил её вперёд.

Она поднялась до площадки, поставила вещи и протянула руку за романом.

Я отдал.

Соня открыла заднюю крышку. Осторожно проверила листок, закрыла книгу.

Потом взялась за ручку чулана.

Изнутри её повернули раньше.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумоввым