Конюх

Дарья встрепенулась и открыла глаза. Стук в окно повторился.
     – Кого опять в таку рань принесло? – недовольно подумала она, и тронула за плечо лежащего рядом мужа.
    – Вань, опять, поди, по твою душу пришли. – Иван не спеша поднялся, натянул на босу ногу валенки, накинул на плечи полушубок, нахлобучил шапку и направился к двери. Следом поднялась и Дарья. Пригладив рукой нечёсаные волосы, она с боку приоткрыла цветастую занавеску на окне, чтоб высмотреть, кто это ранёхонько наведался. Не случилось ли чего… Времена-то тревожные.
      – Эко ты растопырился, «Ванька мокрый», придерживая горшок с цветком подумала она, – весной ужо пересажу… цвети-цвети, – и тихонько вернула занавеску обратно.
Председатель пожаловал… – Сон её мигом улетучился, а сердце одолело
чувство беспокойства, ожидание чего-то неприятного. Она включила свет на кухоньке и утренние хлопоты отвлекли от внезапно нахлынувшей тревоги. Муж её, Иван Изместьев, сколь себя помнил, работал с лошадьми. Мог он, конечно, и с другой крестьянской работой управляться, но кони были ему больше всего по душе. И дед его, и отец покойный были конюхами. Вот и он трудился конюхом в небольшом конеколхозе под Нолинском. Должность, конечно, небольшая, но пользовался он всеобщим признанием и уважением.
Мужики меж собой по-доброму называли его «лошадиным угодником». Все о лошадях Иван знал. Не по-научному, конечно, а по-своему, по-мужицки. Поговаривали в округе, что по ржанию мог он определить, какая кобыла подала в табуне голос. А еще, правда или нет, не знаю, по одному виду мог распознать, здорова ли лошадь; по движению ушей мог определить ее настроение. Он своих познаний не скрывал, наоборот, молодых поучал.
      – Ты гляди глазам-то, повнимательней, душой смотри, сам все распознавать начнешь.
Хозяйство мало-помалу росло. Председатель уже скольких к нему в помощники определял, да все Ивану не по нраву приходились. Направят ему парнишку, он честь по чести поздоровается, а потом и предложит:
      – Ну, давай с хозяйством знакомиться. Вон подойди-ка к той лошадке, посмотри-ко на нее, погладь, поговори с ней.
А сам не столь за лошадью, сколь за учеником поглядывает. Воткнет в зубы соломинку, перебрасывает из одной стороны в другую, да с прищуром смотрит на парня. Вроде как, на что ты годен? Из того ли замеса сделан? Кому сразу говорит:
      – Не твое это, парень, дело, не обижайся, не выйдет с тебя толку.

                1


Председатель матом ругается:
     – На тебя, слышишь, не угодишь! Чего кочевряжишься, без тебя хлопот полон рот, – а тот знай свое:
      –  Не будет проку, и всё тут.
      – Да какой тебе прок то нужен?! Баран ты тряпочный, – размахивал руками председатель. Конюх, поерзав на табурете, легонько постучал ладонью по груди:
      – Надо чтоб душа к делу прилипла, тогда, и уменье и прок будет. Вот ты рассуди сам, – Иван расставил широко ноги и слегка подался вперед.
      – Давай мы с тобой поменяемся местами – я в председатели подамся, а ты в конюхи, – глаза его сверкнули хитринкой и сузились до щелочек.
      – А? Чё удила закусил? Чё молчишь то? Чё глазам-то хлопашь? – Теперь, заглядывая в лицо Степану Николаевичу, продолжал:
      – Не-е-ет, ответишь ты, да и мне твой портфель не нужон! То-то и оно – каждому хвосту – своя грива. Всякому делу перебродить на своих дрожжах желательно.
Конюх выпрямил спину, и добавил многозначительно:
       – Надо, чтоб человек нашел свое седло, да истёр его до блеску. И как-то добродушно, с любовью в голосе добавил;
       – Лошадь, она хоть и сильная, но нежная. Железяка, и та любит уход да внимание, а они… душу имеют, как человек. И, забросив ногу на ногу, сложил тяжелые руки на груди.
        – Твоя воля, председатель, я человек маленький, но коли, что с лошадками случится, то я не в ответе.
 Сам с лошадьми целями днями время проводил, небось и не заметил, как родные дети выросли. Жена не раз сетовала:
        – Женился на мне, а живёт в конюшне.
        – Степан Николаич, ты че это в таку рань, случилось чё? – слегка сдвинув брови вопросительно посмотрел на раннего гостя, а у самого глухая тревога заполнила грудь.
       – Покурим, давай, – скользнув взглядом, начал издалека председатель.  Иван молча запахнул полушубок, и присел на завалинку. Утро стояло тихое, безветренное. Густая ночная тьма потихоньку рассеивалась, уступая время недолгому, декабрьскому дню. Тяжелые снежинки ложились на воротник и таяли на голой шее Ивана. Помолчав с полминуты, их глаза встретились. 
       – Ты ко мне как председатель, али как кум?
      – Я к тебе, как человек, Ваня, – чиркнув спичкой ответил тот, поднося ее к папиросе. Любови между ними особой не было, хотя и родня. Иван, бывало, его по-свойски кумом обзовет, а тот:
      – Я тебе не кум, а председатель, начальник твой. Но, что касается дела, к мнению Ивана прислушивался.
     – Ладно, что стряслось-то? – Иван впился
настороженными глазами в председателя. 
                2

           – Из города бумагу прислали, готовь лошадей к отправке, – мрачным голосом сообщил Степан Николаевич. Легкий холодок пополз по всему телу конюха.
 Иван, ошарашенный новостью, произнес надтреснутым голосом:
          – Всех?! – Удушливый гнев перехватил горло, и рука вмиг освободила шею от воротника.
         –  Большую часть требуют. Ты же сам понимаешь, война. – Председатель безнадежно махнул рукой, глотнул табачного дыма и отвернул взгляд. Иван сразу посерел лицом, далее слушал председателя молча, уткнув взгляд в носок валенка. Было видно, как вздымались его ноздри и заходили желваки.
Да и что было говорить. Новость о том, что в августе случилось в Кирове, докатилась и до них. Там в железнодорожном тупике был заблокирован целый состав с лошадьми – их тоже должны были направить на фронт.
Как и положено, вдоль всего состава была выставлена вооружённая охрана, чтобы народное добро охранять.
     Солдатам был отдан приказ, самим к вагонам без особого распоряжения не подходить и стрелять в каждого постороннего, кто приблизится к вагонам. Вот только «не посторонние» куда-то подевались, то ли их самих срочно на фронт отправили, а они никому полномочия не передали, то ли просто забыли по причине всеобщей суеты и неразберихи, а может и впрямь, это были вражьи происки.
Больше десяти дней бедные животные мучились от жажды и голода. Люди, говорят, не раз кружили вдоль тех вагонов, просились, чтоб пропустили бы бедных животин хоть напоить. Да куда там! Солдатики затворы передергивают, а сами глаза рукавом трут. Им тоже не позавидуешь. Как известно, бумага с пером не спорит, а приказ не выполнишь в военное время – самого расстреляют. Загубили всех. Может и нашли кого крайнего… потом… да толку-то что?               
       – И пошто колхозники своих с эшелоном не направили? – недоумевали в деревне, – был бы пригляд – не случилось бы этакого!
Иван выпустил густой дым через нос, и, не поднимая головы, спросил:
     –  Сколь дней даёшь?
      – К концу недели отбыть надо, сухо ответил тот.
Конюх прикинул, что у него есть в запасе пару дней для сборов, молча
досмолил и, швырнув окурок в снег, подытожил:
     – Ладно, председатель, и на том спасибо, – шлепнув ладонями по коленям, тяжело поднялся. А к ночи мороз усилился.
        Был Иван по натуре своей сдержан и нетороплив. Неспешность его, как считали в округе, была по причине детского увечья. Свекровь рассказывала, когда Ваньке было годика три-четыре, старшие братья – огольцы те еще – посадили его на телёнка. Тот мальца сбросил, ногами задрыгал, и получилось так, что телячье копытце угодило ему в подколенную ямку.               
К врачу не возили, коли до него ехать, день почти добираться, а хозяйство оставить не на кого.
               
                3
       Повезли к бабке- ведунье в соседнюю деревню.               
Та чем-то ногу мальцу намазала, тряпицей перевязала, велела через два-три дня приезжать. А время-то где взять? Десять верст почитай – то ж не ближний свет.
Поступили, как все тогда: к житью – так выживет, да и не девка красная –
замуж не выходить.
Выжить-то выжил, а вот нога так и осталась покалеченной. Мальчишки
дразнились, конечно, и частенько приходилось ему на кулаках доказывать свою силу и сноровистость.
      С тех пор он и приноровился ходить не спеша, чтобы хромоту меньше было видно со стороны. Крестика нательного не носил, но заговоров и молитв знал много (мать в детстве научила). Бывало, что и грыжи детям заговаривал и рожу, да и с вывихами наловчился управляться не хуже лекаря. Как-то даже сам председатель к нему обратился:
      –  Помоги, кум (и кумом назвал!), чего хошь делай, не для себя прошу.
Крысы в коровнике ходуном ходят. Бабы, перед тем как дверь открыть,
палками по подойникам брякают. А те их не больно боятся. Возле стен сидят
и в глаза входящему смотрят, смолочи… Половицы ведь поднимают, то и гляди, в молоко прыгать начнут, да и молодняк, боюсь, погубят.
После доярки рассказывали, что пришёл Иван после вечерней дойки. Закрыл за собой ворота и минут тридцать что-то монотонно говорил и кнутом щёлкал. И надо же! Крысы смиренно серо-чёрной лентой в сторону леса ушли. После бабы сами же над ним подшучивали:
       – Что, договорился с крысами полюбовно? – А у того аж рубаха к спине прилипла. Видать непростое это дело было.
        – С ними дружить надо, – отмахнулся он, снимая кепку, и пробороздив пятернёй по вспотевшей голове, добавил:
       –  Это с вашим братом скоро каши не сваришь, а они… народ понятливый.
        – Ясно вам, бабоньки?
Заканчивался декабрь. Уже зима лютовала на дворе, а немец, хоть настучали ему малёха, продолжал облизываться, глядя в сторону первопрестольной.
И хоть вслух говорить опасались, всем уже ясно было – не скоро войне
конец. Вечером, закладывая лошадям корм, Иван подолгу останавливался возле
каждого стойла, но не разговаривал с лошадьми, как обычно, а только молча
трепал их гривы, гладил их бархатистые морды, подтягивая к своему лицу
прохладные губы. Обойдя своё хвостатое хозяйство, он, не выходя из конюшни, просидел там, на приступочке до самой темноты о чём-то размышляя, не выпуская папиросы из рук. Знал председатель, что лучше, чем Иван Изместьев с заданьем не справится никто. Да и Иван это сам прекрасно понимал. Не Гришку же Еремина посылать.               
        Перед самой войной почти обзавелся-таки Иван помощником. Гришка – с виду был парень хоть куда, да вот только на голову маленько хвор               
 Девки с ним не гуляли, говорили, что он на «скору руку» сделанный.

                4

       Да Ивану-то до этого что, главное, что человек до работы зверь, и хоть
соображает медленно, но что усвоил – то навек               
Сам здоровенный, кулаки – что те литровые банки, не дай Бог кого
припечатает – костей не соберешь, с виду грозный, а на деле – добрей не
сыскать. Говорил он как-то по-особому, к примеру, слово «всё», он детства
произносил «свё», вместо «молоток» - «мотолок» - словом путались у него в
словах буквы. Ну, да местные со временем к этому привыкли, и уже никто над ним не смеялся, и не пытался переучивать. В армию его не взяли, так он два дня голосил. Иван его и утешил, мол, не горюй, мало ли что в жизни бывает, а парень ты хороший, пойдем ко мне помощником. И не ошибся, была у него способность людей разглядеть
        – Здорово, Иван, чего припозднился? – сбивая снег с валенок, в конюшню
вошел председатель.
         – И тебе не хворать, Степан Николаевич, ответил тот, не вставая.
         – Слышь, – Иван повернул голову к председателю,
         – Ты в городе к начальству вхож, похлопотал бы за меня, где надо.
Это, к тому я… что б лошадок до самого фронта доставил, а то не… – он замолчал, глядя на председателя в упор.
        – А справишься? – в голосе чувствовалось одобрение.
        – Меня знашь, не подведу, – он криво улыбнулся и добавил:
       –  Коль один да зорок, не надо и сорок.
        – Знаю, честно говоря, я и сам тебя об этом хотел просить, – с облегчением выдохнул председатель.
        – А чё просить, надо – значит надо.
        – Дарье-то что сказал? Она ведь… – он не договорил.
        – Не с её носом клевать просо! – перебил Иван.
        – Ну, как знашь. А всё ж сказать надо. – Иван и сказал… Вечером перед отъездом. Не все конечно, ибо справедливо рассуждал, что чем меньше баба знает, тем крепче спит, да и нюней поменьше будет.
       –  Ты чё удумал, старый мерин! – била она костяшками по своему лбу, – - Небось сам напросился, али кум надоумил? Я тя как облупленного знаю, – сквозь слезы причитала Дарья, тряся указательным пальцем.
        – Ну!.. попала шлея под хвост, – пробурчал Иван, видя гневную реакцию
жены.
        – Я и шагу еще не сделал, а ты уж воешь, как стельна корова. Подумашь, отгоню табун в город и назад. Сапоги дорогу знают, тольке ноги поднимай.
        – Аха, так я тебе и поверила, нашел дуру! – слезоточивым голосом парировала жена. Губы её сморщились, движения рук стали резкими.
Ты ведь как репей, вцепился – не отстанешь, еще и в солдаты, поди, определишься?               
        – Дома и в огороде от тебя помощи – ни в горсть, ни в сноп! А к лошадям дак, пожалуйста! –  махнув рукой мимо фартука выкрикивала, размазывая ладонью слёзы.
    
                5
            – Не скрипи! Поздно оглобли поворачивать, строго оборвал её Иван, потом,
смягчившись, добавил:
          – Ты лучше займись делом, сидор собери мне.               
И не обращая на нее внимания, достал дратву, шило, большую иглу, и сел
поближе к окну подшивать валенки. Немного успокоившись, Дарья, прихватив ладонью подбородок, тихонько подошла к спине мужа. Она не заметила, как ее морщинистые руки мягко легли на округлые плечи Ивана.
       Какое-то время они молчали, возможно, оба вспоминали, когда эти руки
обнимали его последний раз. Она обошла мужа и присела на самый краешек
табурета напротив. Вкрадчивым голосом, выталкивая каждое слово, Дарья,
сделала ещё попытку убедить мужа, и отменить свой отъезд.
        –  Вань, да ты ведь всего на всего-то – конюх… не догнать, не убежать не
сможешь…, – глазами полными слёз искала понимания Дарья.
         – Будя-будя, чего мокроту разводишь? – Не увидев сочувствия, женщина плаксиво сморщила лицо, и укрыла его уголком фартука. Всхлипывая, с раздражением и издёвкой в голосе, вдруг затрясла дрожащей рукой:
         – Как жа, мы, вятские, семеро одного не боимси! – и, стянув с головы платок, в голос разревелась.
       –  Догнать, конечно, не догоню, да и сам убегать не стану. А случись
рукопашная… ещё поглядим, чья возьмёт…
Последнюю фразу Иван произнёс еле слышно, будто для себя. Его ноздри
задвигались, а губы сжались до белых, продольных морщинок. Он неторопливо поднял тяжёлый взгляд на дверь, медленно намотал на широкую ладонь нить дратвы, и, сжав зубы, злобно процедил
        –  Умоются рассолом… – При этих словах он резко рванул крепкую нить на
себя. Дарья, глядя на мужа, остолбенела от страха. Таким она видела его впервые. Переведя оторопелый взгляд на угол печки, женщина поднялась с табурета, и молча подалась на кухню. Погремев заслонкой и чугунами, она уложила сухие лучины, и растопила печь.
        – Марусю, не сёдни, завтра заберут, и ты туда жо, – теперь не громко слышались причитанья жены. (Дочь их заканчивала курсы медсестер в городе).
        – Уймись, не бабьего ума это дело… говорю, делом займись.
Дарья позвякала умывальником, пошмыгала и притихла. Пожиток было
не густо. Правда успела напечь пресных пирожков с морковкой и капустой.
Хлеб, сало, варёные яйца, наколола сахару, спичечный коробок соли,
алюминиевая кружка и портянки, легко улеглись на дно немудрёной поклажи.
        – Ты, слышь, лишку не ложи, – распорядился Иван, – Тяжесть мне ни к чему, а то ведь как на Маланьину свадьбу нагребла.
        – Ну, до чего ты толсто знашь, а стары люди говорят – едешь на день, а хлеба на неделю бери, – и хоть старалась она угодить мужу, ничего из сидора не
вынула.               
– Не разъешси, у тебя сала на боках, как у петуха на коленке. Ты погляди на себя, исхудал, чисто сухостой болотный.
                6
           Кость да жила – вся твоя сила, а то и штаны дорогой потеряшь, потеряшь, да переступишь.
         – Не пахано, не борони.
         – Вань, а тебя точно не заберут, тебе ведь писят три, – выпытывающим
взглядом искала в лице мужа успокоительный ответ.               
        – Али среди слепых и кривой в чести? Иван, заклеивая языком самокрутку, в ответ только хмыкнул:
        – Да ты не печалься, о чём бог не велел, – уклончиво закруглил он разговор. Дарья продолжала хлопотать у печи. Ни шумные вздохи, ни хлюпанье носом, на Ивана не действовали.
У неё оставалось еще одно важное дело.
Отойдя за печь – так, чтоб не видел Иван, она проделала в фуфайке дырочку, и пришила медный крестик. Заодно и глубокий карман для документов.
Сразу положила туда тетрадный лист и огрызок химического карандаша.
        – Не болё писатель, хватит ему, а то и обратно привезёт, а все ж коли вдруг задержится, так хоть весточку пошлет.
        – Ну, вроде управился, – заключил Иван, разложив по карманам махорку,
спички, газету – без курева он никуда.
       – Ваня, ты бы полежал, отдохнул маненько, в дороге силы надо.
       – Помрём – належимся, там никто на бок не повернёт, – сухо ответил Иван и вышел во двор.
В городе, будучи на месте отбытия и обойдя все вагоны с лошадьми, Иван тяжело вздохнул. Не зря он вызвался. В дощатых вагонах сплошь и рядом были щели, да такие, что кое-где, на стыках стен и пола рука пролезть могла. Хорошо хоть военком помог, выслушал он Иванову речь молча.
       – Вы что, хотите, чтоб они до фронта не доехали? – тот в ответ что-то буркнул, но вскоре к Ивану подошел какой-то чин со станции:
      – Там за отвалом старые доски лежат, бери колоти.
      – Вас бы самих колотить. Не май месяц, – ворчал Иван, закрывая щели обломками досок, а сверху набрасывая конский навоз.
      – Ложи навоз густо, не будет в амбаре пусто, – словно объясняя своё согревающее занятие, отрапортовал Иван заглянувшему молоденькому часовому, который только плечами пожал. Мол, к чему все это. Вагон, в котором расположился сам Иван, был получше.               
 Мог он, конечно, и к охране в вагон – бумага о том, что он везет коней на фронт у него. Следовательно, все, что им положено, и ему причитается.               
Да только, решил Иван, что несподручно это – ихний вагон в самом конце
состава – а с его ногой-то не набегаешься. Расположился он в середине поезда, отгородил угол. Главное, что «буржуйкой» обзавелся, а остальное – ерунда, ему не привыкать: соломы несколько охапок кинул – вот те и постель.
        – Господи, благослови! Дай Бог добрый час, – вспомнил он материнское
наставление, когда поезд, наконец, тронулся.               
   
                7

  Но путь был недолог. Под Кировом, чтобы уступить путь другим эшелонам, отправка на фронт которых видимо была важней, состав с живым грузом был отогнан в тупик.
Мороз крепчал, четыре часа прошло, а они все стояли. Иван не находил себе места. Накопившиеся эмоции выплёскивались наружу злым матом.
       – Летом сгноили животину, теперь заморозить решили? ... вашу мать нихай! – ругался он, обращаясь неизвестно к кому.               
Самым обидным было то, что он не знал, что делать. Куда бежать, к кому обратиться. Да и будут ли его тут слушать, город-то чужой, пока ходишь, да бумагами трясёшь перед здешним начальством, вдруг отправка. Никто ждать не будет. А с лошадьми что? От охранников толку мало – в этом он уже успел
убедиться. А холод всё настойчивее пробирался к телу Ивана и казалось нет от него никакого спасения. Тем не менее, он переходил от вагона к вагону и насыпал лошадям корм, понимая, что это хоть как-то поможет им противиться холоду.
        Стылый воздух царапал горло, ватные штаны, шапка и потёртый полушубок не удерживали Иванова тепла. Ветки деревьев вздрагивали, когда с них сваливалась куржа, на лету превращаясь в белую пыльцу. Морозный туман
сковывал тела, и мысли, медленней стучала в голове кровь. Морды и спины
лошадей покрылись инеем.
Слава Богу, все само разъяснилось. Прибежал к нему один из охраны;
        – На месте ты? Никуда не отлучайся. А то сообщили, что отправят скоро.
        – Где уж там скоро! – проворчал Иван для порядку. Но успокоился, вернулся в свой вагон, затопил «буржуйку». Еду подогрел на плите. О её бока погрел руки и приладился непослушными пальцами писать весточку домой.
«Выдали пайку на два дня. В моей теплушке печка и лежанка. Теперь бы коней в правильные руки передать. Марусе скажи, пусть не спешит в пекло, войны хватит на всех. Детям поклонись от меня. По приезду кум обещал мне жеребёночка, правда, он хром. Ну, да и ладно. Твой конюх.»
Письмо это Дарья получила через три месяца. Уже после того, как сообщили ей о гибели мужа.
       Перед самым фронтом попал эшелон под бомбежку. Не зря, видать, мысли
ее дурные маяли. А письмо… И сейчас письма на почте теряются, с опозданием приходят, а уж тогда… Позже рассказывала она, будто видела накануне сон: идёт она по широкому полю навстречу Ивану. И такая красивая, и песни поёт.               
А голос такой чистый, звонкий, какого отродясь у нее не бывало. На голове, шаль с кистями, на чёрном поле цветы разные, маки алые и так она дорожит и гордится, что у неё есть такая красивая и богатая вещь. Вдруг налетел ветер и сорвал эту шаль, закружил, унес куда-то. Проснулась вся в поту, сердце колотится. Подошла к окошку, раздвинула занавески, а на подоконнике «Ванька мокрый» все цветки сбросил… В руку сон оказался…  Обещанного жеребёночка председатель так и не дал. Оставшихся лошадей передали в другой колхоз, для работ в поле. Да и Дарья не затевала этой темы. Слово к делу не пришьёшь, а ещё ведь что люди на это скажут?               
                8
        Гришка, узнав о гибели Ивана и лошадей, в голос ревел в конюшне не один день, обещая скоро отомстить. Отдала Дарья ему на память Иванову кепку и сапоги. А как снег стаял, он в этих сапогах и сбежал на фронт. В сорок четвёртом комиссовали его по ранению. О войне не рассказывал, не любил. Но единственной медалью «За отвагу» гордился. И, когда выпивал, говорил:
      – Я имям отомстил!               
Зато весной сорок пятого Маша жива-здорова вернулась. И надо ж, за Гришку замуж вышла. Детишек народили. Жили душа в душу – всем бы так. Поговаривали, что Григорий, как Иван, научился лошадей с одного взгляда понимать. Вот только заговаривать не мог, это-то понятно как раз, заговор – он правильных слов требует.
И еще чудил иногда: то собаку хроменькую подберет, а когда жеребят выбраковывают, обязательно самого захудалого себе заберет и выходит. Но уж такой он человек.

                Людмила  Премудрых       
                Александр Козловский      
                Редактор Сергей Сметанин