В одну реку дважды...

В одну реку дважды...

Однажды солнце погасло. Мир потерял краски, стал серым, размытым, скучным, тоскливым. Кто-то  словно нарисовал его простым карандашом. Перспектива — улица. В начале серые дома, большие. В конце тоже серые дома, но уже маленькие. Дойдёшь до конца улицы, и всё наоборот. Здесь дома большие, а там — маленькие. Перспектива отразилась по горизонтали.

Улице хорошо.  У неё есть перспектива и направление движения. У неё есть — у меня нет. Вчера была, а сегодня нет. Не сработало отражение. С человеком так  не бывает.
Зато сработал закон «Я же тебе говорила!» И вот это угнетало больше всего. Предательство простить можно. С трудом, с ужасом и отчаянием, долго и мучительно — можно.  Нет, не верно. Не точно. Не простить — отпустить, отодвинуть мысли о предателе в сторону, закрыть глаза,  сделать несколько медленных вдохов и таких же медленных выдохов. Успокоится взволнованное сердце, начнёт биться увереннее и ровнее. Вот так. Хорошо. Теперь можно надуть шарик и поместить в него обиду.
Обиду? Нет. Злость, Отчаяние. Слёзы, которым не разрешено пролиться. Слова, которым не позволено прокричаться, прорвавшись сквозь боль: «За что? Ну за что же? Что я ему такого сделала?»
Шарики улетают один за другим, размывается боль. Остаётся вопрос: «А как дальше? Что делать?» Классика. «Ке фер? Фер-то ке?»

***

В мой серый мир ворвались запахи. Иногда резкие, но их можно было потерпеть. Чаще всего — тошнотворные, и я даже не сбегала, а почти летела по институтской лестнице с  четвёртого этажа  на первый, перепрыгивая через ступеньки, сдерживая рвотный спазм.
Вот так мой сын заявил о себе: «Ты, мама, на первом курсе, а я уже есть у тебя и через двести восемьдесят дней мы встретимся. Нет. Уже меньше.  Через двести пятьдесят два дня. Ты, мама, будущий математик, а я весь в тебя. Посчитал. А пока беги, беги, не задерживайся. Мне тоже как-то неуютно от того, что с тобой происходит».
***

Мне казалось, что я ловко скрываю свой токсикоз, и мама с папой ни о чём не догадываются. Только переглядываются что-то уж слишком  часто.
Однажды за ужином папа спросил:
- А где же твой Валера?
- Валера-холера, - вместо меня ответила мама.
Я заплакала.
- Ну и что делать будем? - спросил папа.
- Рожать будем, - за меня ответила мама.
Я зарыдала. Слёзы словно вымыли из души горечь. Она стала чище и светлее.
Я думала,  если родители узнают, мама сурово отрежет: «Я же говорила!»

Валерка мой  никогда ей не нравился: «Ну что ты в нём нашла?»  Не знаю. Что-то нашла, увидела, влюбилась, поверила, повелась на красивые слова, размечталась.
Папа тоже Валерку не любил, но оценок  ему не давал, хотя  на порог дома пускать не очень-то хотел.
Да. Они были правы. Я спорила с ними: «Да что вы понимаете!» Я хлопала дверью, убегая в сиреневый бархат майского вечера. Я трепетала от прикосновения его руки.
Родители были правы. Я дотрепеталась. А он сволочь. Сволочь, которая точно знает: «Это не мои проблемы — твои».

Папа обнял меня за плечи, поцеловал в макушку, погладил волосы, сказал неожиданно:
- Ничего, дочка, справимся. Я сам без отца вырос. Ничего.
Мама спросила:
- Чаю хочешь? Или пойдёшь полежишь?
В этот миг я поняла: на Валерке свет клином не сошёлся. У меня есть мама и папа и нет того, чего боялась: «Я же говорила!».
Да. Мама тысячу раз говорила, отговаривала, объясняла, что же за фрукт такой заморский мой Валера.

Я лежала на диване, укрытая пледом, который принёс папа. Рядом стояла чашка чая, заваренного мамой. В ногах лежала кошка и успокаивала меня: «Мы-ыр-р…мыр-рррр….хр-р….»

Утром, выйдя из подъезда, я вдруг увидела удивительно голубое небо.  Голубое и высокое. Осеннее солнце неспешно набирало силу, и мне  захотелось пойти пешком. Ведь ничего страшного, если я  опоздаю на первую пару?

Впервые за эти мучительные дни мысли стали приходить в порядок. Один страх — что скажут  мама и папа — исчез. Не думала я, не ожидала, что они так спокойно воспримут известие о моей беременности. Как же я им благодарна!
У однокурсницы  такая же беда случилась. Ей пришлось от родителей уйти, чтобы не слышать упрёки и не участвовать в скандалах. Их величества деньги избавили её от проблемы. А я не хотела. Не хотела я так.


***+

Моё решение не отодвигало проблемы. Наоборот. Родителям, конечно, спасибо, но… Что делать с институтом?  Академический? Отодвинешь учёбу и - прости-прощай, институт! Может быть, всё-таки...пока не поздно… А что родителям скажу? Хотела-расхотела? Несчастный случай?
Меня снова затошнило, я стала оглядываться: куда бы скрыться на несколько минут?
Несколько минут прошли, но вымотали  так, словно вывернули меня наизнанку.  Накатилась слабость,  глазами я стала искать скамейку: присесть. Нужно присесть. Мимо шли люди. Ковыляли бодрые пенсионерки. Мамы вели детей в детский сад. Подростки спешили в школу. Мне хотелось только одного: вот сесть бы на скамеечку!  Не знаю, как я добрела до острова спасения. Села и стала отдыхать.  Мысли крутились вокруг одного и того же вопроса: «Что делать? Делать-то что?»   
Дикая, дурная идея пришла в голову: отправиться к родителям Валерки и выложить им новость. Почему только мои родители должны знать? Мысленно я уже шла к его дому, нажимала на кнопку звонка,  смело говорила о том, что участников процесса двое  и что не мне одной отвечать за будущее нашего сына. Именно сына. Не только моего. Мой внутренний  монолог  был убедителен и ярок, как речи  Плевако.
Тошнота отступила, и я отодвинула мысль о походе к родителям Валеры. Что-то удерживало меня, а что — я сама не понимала. До института  добиралась пешком. Хотелось просто дышать звонким  воздухом бабьего лета.
В перерыве между парами моя подруга Зойка ни с того ни с его спросила:
-Ты чего такая?
-Какая?
- Сама не своя.
- Сама и своя. Не приставай. Всё нормально.
- Я же вижу: ненормально.

С Зойкой мы дружим с детского сада. Уже тогда она точно знала, кто главный в песочнице, как надо печь куличики и как их разрушать. Уверенно. Сверху. Лопаткой. Она никогда не сомневалась в своих решениях, смело созидая что-то  и  так же смело отбрасывая то, что не получилось. Мы вместе закончили школу, вместе поступили в один и тот же институт, на один и тот же факультет. Я по призванию, она — из любопытства: получится или нет. Получилось, и она  погрузилась в математику, весело навёрстывая упущенное и осваивая новое так, будто ничего интереснее и лучше в мире не придумано.
Устоять перед Зойкой было невозможно. После занятий я рассказала всё, что со мной случилось, как приняли новость родители. Вернее, почти всё. Не стала делиться только идеей пойти к Валеркиным родителям.
Выудив информацию, Зойка принялась за подсчёты. Совпадения с сессиями не радовали. Как сдавать экзамены? Что делать? Не бросать же институт. Академический тоже не выход.
- Знаешь что? - решительно заявила Зойка. - Ты должна пойти к его родителям.
Дальше почти слово в слово она повторила мой утренний   монолог, начиная с того, что участников процесса всё-таки было двое.

Подруга уговорила меня не откладывать дело в долгий ящик, и мы двинулись  к Валеркиному дому, подогреваемые рассуждениями Зойки. Около подъезда смелость покинула меня, ноги стали ватными, сердце бешено застучало, кровь прилила к щекам. «Иди, иди», - Зойка впихнула меня в подъезд, закрыла дверь, потом открыла, добавив — Я подожду.»
Не знаю, как альпинисты взбираются на Эверест. Очевидно, так же, как я, осторожно переставляя ноги и нащупывая под ними опору. Я карабкалась на третий этаж, словно лестница была опасным ледяным склоном, с которого вот-вот сорвутся камни.
Вот дверь. Вот кнопка звонка. Душа ушла в пятки, когда я услышала его соловьиные трели. Ну что за идиотизм эти птичьи звуки!

Дверь открылась. Передо мной стояла холёная дама в длинном халате. Атла;с струился по её  телу, падая мягкими складками вниз.
- Здравствуйте. Вы к кому?
- А… а Валера дома?
- Нет. Не дома. В Лондоне, - торжественно объявила дама. - Уехал учиться. Давно уговаривали. Вроде не хотел. А вот  поехал. Вы проходите, проходите, не стесняйтесь…
В её словах было столько демонстративной снисходительности и вежливости, столько любопытства! Глаза словно говорили: «Ну… чего ты припёрлась?»  Ярко-красные губы разомкнулись, выполз очередной вежливый вопрос, и мой хорошо подготовленный монолог вдруг превратился в ничтожное блеяние, которое сопровождалось кивками её головы с хорошо уложенной причёской.

- Ну… И чего же ты хочешь, деточка? - перешла дама на фамильярное ты.

Дальше понеслось: тебя, детка, жаль, но ты уверена, что МОЙ мальчик — отец ТВОЕГО ребёнка. Валера никогда ничего ПОДОБНОГО себе не позволял и позволить не мог.  И… бла-бла-бла, бла-бла-бла — до бесконечности.
Я смотрела на её ярко-красные губы. Они смыкались, размыкались, растягивались, сжимались, выдавливая вежливые фразы. Но из-под них, как она ни скрывала свои мысли, сквозило: «Ах ты дрянь. Да как ты смела сюда прийти, потаскушка! Да кто ты такая, чтобы позорить моего Валерочку? Ты вымогать сюда пришла? Не получится!»
Не в силах терпеть унижение, упавшим  и задавленным голосом я сказала, что ухожу и что ничего мне от неё не надо.
Я метнулась к двери.
- Постой!- властно скомандовала дама, скрылась за дверью , которая вела в другую комнату. Тяжёлая  портьера  мягко колыхнулась, затем колыхнулась ещё раз. Дама вышла с  конвертом,  милостиво протянула его: «Мне жаль тебя, деточка. Нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить. Держи, держи. Не стесняйся. Ты же за этим пришла...»
Я увидела ярко-алый маникюр, похожий на бутафорскую кровь театра лицедеев. Негодование вспыхнуло во мне, переросло в крик: « Да пошла ты!» Никогда так громко и яростно  не захлопывала я за собой дверь.  Казалось бы: от обиды нужно реветь навзрыд.  Мне этого не хотелось.  Слёз не  было. Они клокотали там, внутри, подпираемые чувством гадливости. Словно я наступила на гусеницу, и она хрустнула под моими ногами.

Зойка терпеливо ждала на улице. Как в детстве. Когда я пекла свои куличики из песка, а она их пришлёпывала сверху большой  жёлтой лопаткой до тех пор, пока они снова не становились песком.
-Ну?
-Что ну?
-Поговорила?
-Поговорила.
- И как?
-Никак.
- Нет. Ну надо же. Ну как так!
-А вот так…

Зойка взялась меня провожать и всю дорогу бурлила ненавистью и презрением к людям, о которых  не знала ничего. Подружка моя думала, что так мне станет легче. Не стало. Зато я вдруг в одночасье  повзрослела на целую жизнь и поняла: я сама. Сама. Не нужен мне Валерка, так удачно уехавший учиться в Лондон; не нужна его мать  с холёным лицом и телом, спрятанным под  струящимся атласом халата. И плевать на её презрительную улыбку, которую не скрыла маска показной доброты. Да. Я сама. И  не буду я убивать своего ребёнка. Потому что так легче мне не станет.

Домой, домой, в мой маленький уютный мир, к моим книгам, конспектам, торшеру с жёлтым абажуром, пушистому пледу и чаю с мятой. Домой.
Зойка так и не вытянула из меня ни слова,  чмокнула в щёку и побежала к остановке, отчего-то вприпрыжку. Смешная…
***
- Мам!
- Да! Мы тут с тётей Валей. Сплетничаем. Ужинать будешь?
- Буду. Можно я с вами посижу?

Тётя Валя - соседка и подруга в одном лице. Сплетничать — это значит говорить о Шекспире, обсуждать сериалы и новости, которые собирались, просеивались и откладывались в памяти тёти Вали, чтобы всплыть при случае.  Мне нравилось в тёте Вале всё. Она никогда ни о ком слова плохого не сказала. Жила какой-то своей удивительной жизнью. Казалось,  однажды она    навсегда закрыла дверь для того, кто мог бы разбавить или скрасить её женское одиночество.

Иногда я приходила к ней в гости, чтобы посидеть в высоком кресле, послушать старые пластинки. У неё была прекрасная коллекция с не знакомыми мне голосами и песнями. У неё была коробка с диафильмами и фильмоскоп, каким-то чудом сохранившийся с чьих-то незапамятных времён. А ещё у неё была удивительная способность  слушать, когда это нужно, и не говорить когда не нужно; поддерживать беседу, когда это было необходимо, подбрасывая темы, которые тут же становились предметом жаркого спора или жадного, почти детского интереса со стороны слушателей.

 Тётя Валя повернулась ко мне и сказала:
- На этот раз мы действительно сплетничаем. О тебе.
Мама вдруг вспыхнула, но мне совсем не было обидно, что говорят обо мне.
- Ну и что вы там наговорили?
Тётя Валя вздохнула:
- Когда мне было семнадцать, со мной произошла твоя история.  Сколько было слёз, страданий, криков... Ну вот, дождались! Дочь порадовала — в подоле принесла… И ещё много всякого, чего не нужно говорить девочкам, с которыми такое случается. В общем, заставили они меня… Сама понимаешь...Чтобы сор из избы не выносить. Потом, сказали, всё у тебя будет. И ребёнок, и муж, и семейное счастье. А счастье на потом не откладывают. Не откладывают на потом…

Тётя Валя вздохнула ещё раз, засобиралась: «Поздно уже. Чего тут рассиживаться. Пойду.» 
Я вышла проводить её в коридор. Тётя Валя чмокнула меня в щёку и шепнула: «Завидую я тебе. Хорошие у тебя родители. Всё правильно делают.» Она подошла к своей двери, открыла её, повернулась, вздохнула  и сказала: «Был бы у меня сейчас сын. Жених твой. А вот нет. И не будет уже… Не будет… »

Там, за молчанием и вздохом, осталась банальная история. Деревня. Страх осуждения. Отчаяние и бегство в город. Упорный труд и карьера. Для чего? Да чтобы приехать в родные края с подарками и счастливым выражением лица: «Вот я. Всё у меня получилось. И жизнь устроилась». В глазах нашей соседки плескалась тоска: всё есть — семьи нет. Нет сына, который мог бы стать моим женихом.

***
Ночью я всё никак не могла заснуть. Простые подсчёты рождали беспокойство: сессия, одна и другая, экзамены, зачёты — как всё это совместить с моими сроками? Я знала: родители помогут. Но в одночасье став взрослой, не могла позволить себе сесть им на шею вместе с моим сыном, которого осталось ждать…
Я считала месяцы, недели и дни, вздыхала, ворочалась, снова ворочалась и вздыхала. Расчёты мои вдруг упростились: мне будет двадцать восемь — ему -десять; мне тридцать восемь — ему двадцать. Ну да. Тогда полегче будет.  Я повернулась ещё раз и заснула. Спокойно и без снов.

Наутро началась новая жизнь, в которую не стоило запускать сомнение. Время разделилось на две части. Ожидание дня рождения сына отстукивало свои часы равномерно и не торопясь. Казалось: так долго ждать! Время  семинаров, практических, зачётов и экзаменов неслось с бешеной скоростью. Боялась не успеть, торопила себя.
Мама говорила: «Так нельзя. Ты себя загонишь». Отец гладил по голове и целовал в макушку: «Ты молодец!»
Труднее становилось ходить, наклоняться, сидеть. Проблема: обувь, шнурки, пуговицы, которые вчера ещё застёгивались; зеркало, в котором видишь коричневые пятна, выступившие на лице, покруглевший нос и потолстевший живот. Но там, внутри меня, маленькая жизнь. Мой сын. Он повернулся — я слышу. Он не стучится — я боюсь. Он выставляет свою ножку, подпихивая меня куда-то в область ребра - мне больно, но я радуюсь. Он пережимает какой-то нерв, и вот я уже ищу место, куда бы присесть, чтобы передохнуть.

***

За моей спиной шушукались подружки-однокурсницы - им противостояла Зойка. Она всегда умела найти нужные слова. Мне было всё равно. Не интересно. Не трогало и не расстраивало никак. Просто было некогда. Впереди — экзамены экстерном и главное событие, до которого оставалось не так уж много.

Мне в какой-то степени повезло. Сейчас экстернат упразднили. Но я успела. Успела до того, как кто-то очень умный в высоком кабинете сказал: «Да что это за безобразие — высшее образование экстерном! Качество знаний...бла-бла, полноценное усвоение программ — бла-бла… нельзя … ни в коем случае нельзя...» Скольким  девочкам, таким, как я, перекрыли дорогу к высшему образованию?  Не знаю.

Однажды я чуть не нагрубила преподавательнице, отказывавшейся принимать экзамен заранее: «Вы что?  Решили меня своей беременностью разжалобить?!»
Ох, как мне хотелось наговорить в ответ что-то вроде: «На себя посмотри, синий чулок! На свои сальные волосики, забранные пучочком, на пиджаки свои чёрненькие, похожие,  как однояйцевые близнецы, на старческие ботиночки! Тебе сколько? Тридцать пять? Тридцать шесть? Тридцать семь? Мстишь за прошедшую даром молодость?»
Я смолчала и пошла в деканат добиваться приёма очередного экзамена. Никого я не хотела ни разжалобить, ни расположить к себе, ни продемонстрировать свою близившуюся к концу беременность. Я просто хотела успеть сдать летнюю сессию. Разве это преступление?

***
В начале мая был сдан последний экзамен будущей сессии. Задышалось легко и свободно. Солнце  стало ярче, небо — голубей и выше. Сколько недель осталось? А дней? А часов? Я прогоняла подступавшие страхи уверенностью: всё будет хорошо. Мы ведь все очень старались — я, мама, папа и бабушка, с гордостью объявлявшая всем знакомым, что скоро станет прабабушкой. И Зойка. Она приходила, распространяя вокруг заботу о моём будущем счастье.

***

Для   своего рождения мой сын выбрал международный день ландышей, день кубика Рубика и день пионерии — 19 мая.
Сын дал о себе знать, я ойкнула, мама засуетилась и объявила папе : «Мы поехали рожать!»  Папа сорвался с места  и тоже поехал рожать.
***

Двадцать с лишним часов. Двадцать. Неужели, сын, это плата за счастливый миг встречи с тобой? Сутки на исходе, а  я всё хожу, разрываясь между болью и ожиданием. Ни присесть, ни лечь, ни встать, ни найти себе место, где будет чуть легче,  невозможно.  Боль отпускает, притупившись — ты тоже устал, мой мальчишка. Тебе тоже ох как не сладко. Ничего. Мы с тобой молодцы, моё счастье. Мы  умеем терпеть.
Вот надо мной побежал потолок,  наклонились  врачи. Из-под масок — внимательные глаза. Какая-то суета началась. Пришли ещё двое. Посовещались. Раздались спокойные твёрдые  слова. От этого легче. Зарядившись уверенностью, я подчинилась тому, что говорят. Мысли мои пришли в порядок.
Кажется, скоро ты появишься на свет. Тебя измерят, взвесят, завернут в пелёнку, оставив мне на память бирочку с днём и временем твоего рождения, богатырским ростом и весом — 4 250 -54.

Двадцать три пятьдесят пять. За пять минут до нового дня  я услышала моего сына.
Как же ты кричишь, моё солнце! Ох, какой у тебя голос! Ничего лучше не может быть на свете, чем этот первый твой требовательный и рассерженный крик.
Вот он  ты — счастье моё. Самый красивый на свете мальчик. Неужели я могла отказаться от тебя? Какое счастье, что мимолётная мысль почти сразу ушла безвозвратно. Ты здесь. Со мной. Остальное неважно. Спать хочется. Устала.

***

Мне казалось: я готова стать мамой. Мой Виктор - моя победа. Он вырастет большим и сильным.  Воображение рисовало солнечные картинки, в которых всё было как в цветном кино.
Ожидания и реальность не всегда совпадают.  Газики — сопельки -часы кормления. Почему плачет? Ой, что-то он не плачет. Как-то странно кряхтит. Ма-ам! Кажется, у него температурка. Нет? Показалось? Ну ладно.
Постоянно хотелось только одного: спать, спать, спать. Заботливые мамины руки подхватывали плачущего Витюшу, и я проваливалась в сон, не успев даже почувствовать благодарность за драгоценные минуты сна.

В августе моя бабушка, профессорша на заслуженном отдыхе, объявила: «Так.  Витька уже большой.  Не будет ночью спать — у меня бессонница. Труда особого не составит за ним присмотреть. У Светочки второй курс. Кроватку, коляску, пелёнки перевозим ко мне вместе с мамашей.» Папа с мамой пытались что-то возразить, но бабушка пресекла попытки в корне: «Я троих без отрыва от производства вырастила! А вот вам двоим отдохнуть не мешает. У вас работа. Ходите, как сомнамбулы.»
Переезд состоялся.

***
Всё, что с нами происходит — к лучшему. Витюшке нужно было одно, другое, третье. Я не могла позволить себе жить за счёт родителей и  бабушки; постоянно думала о том, как заработать, чтобы не сваливать свои проблемы на  плечи родных.
Перешагнув через сомнения, нашла  пару учеников, которым математика давалась с трудом. К концу года у обоих были отличные результаты и сумасшедшее увлечение математикой. Благодарные мамы рассказали знакомым, те — своим знакомым. Сами по себе образовались ученики. Ради них я училась  трудное делать лёгким,  собирала книги Перельмана, выискивала задачники и пособия прошлых лет; бабушка моя умудрилась даже подарить мне  «Арифметику, сиречь науку числительную» Магницкого.
Занимательные квадраты и быстрый счёт, приёмы сложения, деления и умножения — всё превращалось в главную задачу моей работы - избавить  учеников от страха ошибки, раскрепостить, помочь увидеть красоту математических расчётов.

Не знаю, сколько часов было в моих сутках и как я умудрялась вместить в них невмещаемое.
Не знаю, смогла бы я успевать делать так много без тихой и незаметной помощи родных.
Я работала, училась, возилась с Витю;шкой- кормила, купала, переодевала, играла, гуляла. Успеть, успеть всё, не пропустить ни одного дня: мой сын так быстро растёт, так стремительно меняется.  От первой улыбки до первого шага — эпоха длиной в год, где каждое мгновение прекрасно.
Найти время, быть с сыном, услышать первые слова, говорить о важных для него вещах, вести его за руку в детский сад, потом в школу, радоваться успехам — счастье, которое не отложишь на потом.

Укладывая Витюшку спать, я придумывала сказки, где главными героями были цифры и знаки. Фантазия превращала математику в удивительный мир приключений и открытий.
Однажды бабушка принесла мне несколько тетрадей, исписанных её уверенным почерком, и сказала: «Всё, что ты рассказываешь Витьке — гениально. Нужно сделать книгу. Я этим займусь.» И занялась. Через год яркие и весёлые  книжечки разлетелись по стране . Похоже, в бабушке давно спал талант издателя.

                ***
Простые подсчёты, сделанные бессонной ночью, оказались самыми верными. Мне  двадцать восемь, сыну десять. Мне тридцать восемь — сыну двадцать…
 Верная моя подруга детства Зойка иногда говорила: «Завидую тебе. Позади сопли, капризы, больничные и все эти гонки по вертикали — детский сад, школа, поликлиника, работа… Сбежать бы от суеты житейской...»
Зойка кривила душой. Чуть-чуть. Совсем немножко. Никуда не сбегая, она жила размеренно и солидно, словно когда-то написала план: Школа. Институт. Хорошая зарплата. Удобный муж. Трое детей.
Встречались мы с ней теперь  гораздо реже, и дружба переросла в хорошую тёплую традицию с посиделками по случаю в кафе .
               
                ***
 
 В моей жизни всё устроилось  неожиданно хорошо и прочно вопреки страхам двадцатидвухлетней давности. Одна я бы не смогла, не справилась. Видимо, я очень везучий человек.

После госэкзаменов мне предложили остаться в университете. Это было моей мечтой - работать здесь, на кафедре, заниматься любимым делом.

Удивительная способность времени - растягиваться и сжиматься, быть мучительно долгим и стремительно быстрым. В настоящем я — заметный и уважаемый человек, кандидат наук и всё прочее, что к этому прилагается. В прошедшем тоже я — испуганная заплаканная девочка,  которая задаётся бессмертным вопросом: что делать?

В кабинет вошла секретарь: «Светлана Алексеевна! К вам бабушка … этого… Каппеля...» О господи! Каппель! Головная боль первого курса и преподавательского состава. Принять? Сделать вид, что убегаю на совещание? Сказать, что он гад, мажор и лодырь? Что делать? Пусть заходит. Война план покажет.
Она вошла — я узнала её тотчас. Прежний лоск. Жемчуг. Костюм. Брошь. Хорошо уложенная стрижка. Потускневшее лицо и яркие, карминные губы и ногти. Из-под показной продуманности выглядывала уставшая старость.

Каппель...О господи, Каппель! Глупая моя юность не удосужилась узнать фамилии Валеры - Валерика -Валерки. Белогвардейская фамилия. Аристократизм в каждой букве. Какая же ухмылка судьбы  вся моя история!

Валеркина мама не узнала меня, уверенно села в кресло напротив, стала смыкать, размыкать, растягивать и сжимать  губы, роняя хорошо организованные слова.

Я должна была осознать, принять к сердцу, поверить. Внук — несчастный мальчик. Мать неизвестно где и неизвестно с кем.  Они с Валериком привезли Данечку в два месяца. Привезли и растворились. Сначала непутёвая мамаша, через год — Валерик. Ему же как-то надо устраивать свою судьбу. С девушками ему  отчаянно не везёт. Не те теперь девушки, не те, что раньше. Валерик, конечно, приезжает. Иногда. Мать пару раз звонила. Валерик даже деньги присылает. Иногда. Да и незачем. Что поделаешь — не всё хорошо в его жизни складывается.  Вот так Даник и вырос — в обществе бабушки и деда. У того, правда, тоже особого времени нет — он слишком занятый человек. У Даника было всё — спорт, образовательные центры, поездки. Он не обделён в жизни вниманием.

Вздох и взгляд в сторону. Вздох. Слова выстраиваются в иллюзию благополучия. Мне вдруг стало жаль её. Что было в моих глазах, не знаю. Её рука с кроваво-красными ногтями скользнула в сумочку. На стол лёг пухлый конверт. Она положила на него свою ладонь, поиграла пальцами: «Смотрю на вас — какая вы приятная женщина. Ах, если бы Валерик в своё время  встретил такую, как вы. Всё могло бы у него сложиться иначе. Не везёт ему.. .» Она осмотрела мой кабинет, остановила взгляд где-то в области моего уха: « Вы замужем? Вот бы вас познакомить. Мой Валера...»

Разозлиться? Рассмеяться? Ответить резко?  Ни к чему. Всё и так предельно ясно. За Валеру? Замуж? В одну реку не входят дважды. Особенно в ту, что по щиколотку.
- Уберите это, - медленно и как можно спокойнее ответила я. - Не все проблемы решаются деньгами. - Постараюсь убедить коллег, что Даниилу нужно дать ещё один шанс. Последний.
Дверь открылась.
- Мам! Я за тобой, - мой взрослый красивый сын добродушно улыбнулся посетительнице.
Повернувшись, она посмотрела на Виктора, охнула и застекленела. Вся — с головы до пят. Оторопь прошла, и мадам Каппель выдавила из себя: « Вы — она? Это — он?»
Да. Это я, а это - он. По иронии судьбы — вылитый Валера. Но совсем другой человек. Из другого теста мы его лепили.

                Июль - сентябрь 2026.
                Великий Новгород.