Позор длиннее жизни

                По плану фашистов население занятых
                территорий подлежало уничтожению
                или превращению в рабочую силу
                нацистской империи.               
                Г. К. Жуков




Шел третий месяц войны. На Брянщине, в селе Голяжье, еще в июне сменилось совхозное правление. Прежнее в полном составе ушло на фронт. Созревшие хлеба на полях просились в обмолот. До войны засеивалось и убиралось все вовремя, а сейчас не хватало рабочих рук, как и везде. Степана Новикова, бригадира тракторной бригады, народ выбрал временно исполняющим обязанности председателя совхоза. Человек серьезный и дельный в последние годы состоял в партийной ячейке. Он же в конце июля дал распоряжение скашивать пшеницу, овес, ячмень и увозить по своим домам. Ничего нельзя было оставлять врагу. В косилки запрягали оставшихся лошадей, и пока жарко и сухо, после обмолотки грузили в мешки и увозили зерно по своим домохозяйствам. Горох, фасоль собирали ребятишки помладше. Все работали с раннего утра и допоздна. Лучших лошадей забрали на фронт, совхозных коров вывезли в глубь страны.
Село только просыпалось, а тревога жила в каждом доме. Ветер еще не проснулся, не успел подсушить влажные тропинки, скамейки, крыши домов и дворовых построек. Матовая роса ждала утренних солнечных лучей, чтобы засветиться разноцветным бисером на упругой зеленой траве. Это утро для селян было безрадостным. Немцы заходили тихо. Впереди шли солдаты в серой форме с закатанными рукавами и автоматами на груди. Густой нарастающий гул настойчиво и неотвратимо заползал в село. Он становился все отчетливее, превращаясь в рокочущий и зловещий. Железные громадины медленно наполняли спящие избы тугим, гнетущим страхом. Появилась мелкая дрожь на занавесках, завибрировали   цветки гераней. Вода в ведрах покрылась рябью.      Дорожная пыль смешалась с вонючей гарью выхлопных труб. Казалось, гигантский червь сердито ворочается глубоко под землей, а сейчас выбирается наружу. Деревянные постройки будто присели и теперь не могли уберечь хозяев от чудовищной неизбежности. Следом двигались мотоциклисты, за ними –отмеченные белыми крестами крытые машины, в которых сидели инструктора с овчарками. Последней осторожно шла машина со свастикой на переднем бампере в которой сидел офицер вермахта. Колонна остановилась возле сельского совета села.
               
                1
Послышались одиночные автоматные выстрелы, немцы отстреливали местных собак. Всех жителей села фашисты согнали к зданию сельсовета. На «коньке» крыши появился чужой флаг.      
Из машины вышел немецкий офицер и на ломаном русском языке объявил, что эта территория теперь принадлежит великой Германии. А это значит, что весь урожай, собранный на этих полях и увезенный по домам, необходимо вернуть владельцу.
Пока народ слушал про новый уклад существования и поведения при новой власти, цепкий офицерский взгляд остановился на высоком парне.                                                Он явно нервничал, переминался с одной ноги на другую, вытирая вспотевшие ладони о штаны. Внешне выглядел лет на двадцать или чуть больше, с разбросанными веснушками на загорелом лице. Этот молодой человек был строен, плечист, и, как в народе говорят, – мордаст. Русые волосы легкой волной развевались от дуновения ветра, а потом снова ложились в прежнюю прядь. Хитрый взгляд вызывал недоверие и холодную неприязнь. Немец смекнул, что такой и мать родную не пожалеет, а на службу сгодится, уж больно холопская рожа.
Совсем недавно он, Тарас Парасюк, его братья Сашка и Иван, Степан Новиков вместе с другими сельчанами были мобилизованы в армию. Во время посадки в вагоны начался авиационный налет. После пошла немецкая пехота. Раненых немцы добивали на месте, живых брали в плен. В суматохе и неразберихе Тарас, спрятавшись под вагоном, притворился убитым. Под утро вернулся в село к матери. Тарас был просто раздавлен увиденным на перроне и, зайдя в избу, отрешенно спросил:
– Мама! Что же теперь мне делать, как быть? Мне страшно…  Грязный, в окровавленной одежде он бухнулся на колени перед матерью и обнял ее ноги.  Страдальческие губы, нервно подергиваясь, сложились в коромысло.  Негромкий, рвущийся голос перешел в напористый шепот: «Мама! Я видел ад среди живых! Я лежал среди трупов в луже теплой крови и чувствовал, как она подо мной остывала…Я не хочу умирать! Мама-а-а!». Тарас разжал руки и закрыл ладонями лицо. Беззвучный плач тут же   вырвался наружу: «Я…не хочу умирать, мама! Я хочу жить!». Мать, наклонившись над сыном медленно поглаживала   слипшиеся от крови, пыли и копоти   пряди волос.               
– Слава богу, живой! Слава богу! А ты и не умирай, сынок! Живи, живи…  При любой власти жить можно.  Дыхание женщины было глубоким и учащенным. Казалось, ей не хватает воздуха, а она бесполезно ловит его пересохшими губами. Каждое ее слово рождалось отдельно, с короткой паузой.         
– Ты же знаешь, сынок, птица не сеет… не жнет…а свой век… живет… Она чувствовала, как под ее руками вздрагивает   не только голова, а все молодое тело Тараса. 
–  А ты живи, сыночек… была бы шея… а хомут найдется. Я сейчас баньку подтоплю…все страхи и скорби смоешь… – сдавленным голосом успокаивала его мать Мануха. (Манухой она была для всех.

                2
     Это прозвище ее не обижало, а вообще она – Мария Харитоновна, сокращенно «Мануха», так же ласково называл ее муж Серафим.)               
Закончив речь о порядке поведения и требованиях новой власти к населению, немецкий офицер очень «доброжелательно» предложил всем               
желающим для поддержания порядка на селе, борьбы с партизанами хорошо оплачиваемую работу полицая. Самым смелым предложил                сделать шаг вперед. Его взгляд с прищуром опять задержался на молодом парне. Тарас сомневался недолго и со словами «Лучше один день побыть петухом, чем всю жизнь курицей» сделал свой выбор и вышел вперед.
«Клоп вонючий!» – послышался негромкий женский голос из толпы. (Кличка «Клоп» прилипла к нему еще в детстве за его делишки). Кроме него еще трое неказистых мужичков дали согласие на добровольное сотрудничество. Тараса назначили старшим, чему он был очень рад. Что ни говори, а он теперь – власть.
В конце своей речи немец увещевал, что все люди, которые будут хорошо работать, получат еду. Великой Германии нужны трудолюбивые, верные и надежные помощники. А всем коммунистам и им сочувствующим, помогающим партизанам или укрывающим их, будет… И, направив указательный палец в толпу, немец, улыбаясь, произнес:
– Пух-пух. Понятно?!
На следующий день начались работы. Старики и юноши покрепче валили лес и копали рвы для осушки болот. Другие свозили с полей сено, солому, вязали снопы и складывали их под навес. Молодежь собирала фрукты и овощи, укладывая всё в ящики. Аня Новикова и ее старшие дети, подростки Коля и Валя, – работали, как и все, с утра до ночи. Зерно пересыпали в мешки, и всё это готовилось для вывоза в Германию. За ходом работ следили немцы на лошадях. Они торопились с отправкой, ведь каждый осенний день становился все прохладней. Обед работникам и впрямь привозили вовремя в бочках, похожих на бидоны с пломбой «1939». Хлеб был прессованный но съедобный.               
В этот час Аню и других женщин отпускали покормить малолетних детей. Трехлетний сын Ленька был непоседливым ребенком, и бабушка Фрося не успевала за ним. Мальчик самостоятельно выбегал на улицу и возвращался, когда проголодается. Иногда, завидев маму, Ленька бежал ей навстречу, и они вместе шли домой.
Полицаи проявляли особую активность, выявляя неблагонадежных, и просто вносили в списки людей, которые им не нравились. По утрам, до работы, они на подводах объезжали дома сельчан и под роспись принимали мешки с зерновыми. Люди отдавали, конечно, но не всё. Усердие Тараса вызывало у сельчан ненависть. А тот торжествовал: какой-никакой, а хозяин над их судьбами, и ему позволено пусть не все, но многое.
Внезапные рейды с проверкой по домам держали людей в страхе. Тарас не гнушался прихватить с собой нужный инструмент, четверть молока, хлеба – в общем все, что приглядит.
                3

 Как всегда, рано утром в понедельник перед началом работы люди начали собираться у сельсовета. Все обратили внимание на стоящих поодаль немецких автоматчиков, которых раньше не было. На душе стало скверно.               
– Опять что-то придумали, сволочи, чтоб вам ни дна ни покрышки, –                тихо возмущался народ.               
Вышедший на крылечко немецкий офицер напомнил собравшимся о своих обещаниях бороться с неблагонадежными и, беспощадно выявляя, уничтожать потенциально опасные элементы. Достав из кармана бумажный листок, выкрикивал фамилии. В этот список попала и Анна, жена Степана. Немец потребовал перечисленных выйти вперед.
Все произошло мгновенно. Толкая в спины прикладами автоматов, обреченных повели на расстрел в конец села, к большому оврагу. Анна шла и не понимала, что происходит. Голова отказывалась воспринимать действительность. Она не чувствовала свое тело, ноги не принадлежали ей. Они безвольно двигались в стоптанных башмаках. Руки плетьми повисли вдоль тела, не было ни мыслей, ни каких-либо эмоций. Ей казалось, что это чудовищный сон и ей надо проснуться. О, Боже! Вдруг догнал Анну сын Ленька. Он тянул ее за руку и оглушительно визжал:
– Маменька, миленька, маменька, маменька!
Это продолжалось недолго. Поравнявшись с ними, немец верхом на лошади схватил его за ворот кофточки и забросил, как щенка, за забор в огород. Мать резко повернулась к нему, но тут же получила сильный удар прикладом в голову. Анна слетела в овраг возле дороги в гущу подсыхающих лопухов и крапивы. Вечерело. Земля дышала осенней сыростью и прохладой.               
– Вот оно… Царствие небесное... – потревожило Анну сознание. – А люди говорили, что здесь Божья благодать... нет ни боли… ни тревог…  ни забот…               
Сильно болит голова… Как болит моя головушка!..  И ангелы не поют…   и не встречают… Темно... надо сообщить, что я преставилась… Моя голова… Как тут холодно… Я без исповеди… а – а – а жаль… Господи, прости за всё... Через какое-то время   Аня услышала слабый скрипучий звук, потом ещё и ещё…               
Женщина не чувствовала своего вдоха и не сразу смогла понять, что вместе с выдохом она издаёт стон. Анна попробовала разжать рот, не получилось губы еле шевелились. Кровь запеклась на щеке и залила глаз.  Следующим усилием рука дотянулась до лица и слабыми движениями пальцев нащупала опухшее веко.               
– Батюшки! Бог мой! Да я живая, я жива! – Она с трудом приоткрыла глаза, приподнялась и попробовала встать. Голова кружилась и трещала от боли, ее подташнивало и мутило, болело и ныло тело. В потемках она пришла домой. Мама Ефросиния была не в курсе произошедшего и ждала дочь с работы. Леньку-то днем привели соседские мальчишки. Увидела Анну, и подбородок старушки затрясся. Аня сбивчиво рассказала о случившемся.   

                4               
      
       Усадив дочь на табурет под образа, Ефросиния колдовала над ее головой с молитвами и ситом «ставила мозги на место». Аня только стонала от головной боли и долго не могла согреться. Через несколько дней в дом наведался Тарас.               
– Ну ты живучая баба! Живи… пока. Да, я по делу. Завтра придут машины, Германия желает нашей молодежи светлого будущего, так что собирай дочь для отправки. Полицай выругался и с ухмылкой на лице ушел.
Ефросиния запричитала, но как поступить в данном случае, ни она, ни Анна не знали. Рано утром следующего дня к сельсовету подъехали два крытых автомобиля с автоматчиками. Началась облава – полицаи собирали молодых парней и девчат по домам. При посадке в машину женщина в немецкой форме и достаточно хорошо говорившая по-русски заметила на ноге у Вали большую покрасневшую царапину.
– Это что у тебя? – ласково спросила женщина.
– Да гвоздем зацепила, – махнула рукой Валя.
– Давай-ка ты поедешь в следующий раз, побудь еще недельку дома, пока заживет. Великой Германии нужны здоровые молодые люди. – И она высадила ее из кузова машины. После этого вся оставшаяся молодежь резали себе руки, ноги, пальцы натирая раны землей.
Вся округа ощетинилась на работу полицаев. Накануне приезда машин за очередной партией молодежи они ходили по домам, забирали платок девчонки или кепку парня да вывешивали на черенки лопат. Ставили их напротив домов: сколько черенков, столько человек нужно забирать. Все это позволяло им быстро ориентироваться во время очередного рейда. Были уверены, что никто не сможет сбежать. К тому же по всем улицам днем и ночью курсировал немецкий патруль с собаками.               
Сбор молодежи начинался с девяти утра. Тарас с двумя полицаями приступил к обходу своего участка с семьи Новиковых. Дома их стояли друг против друга.
– В прошлый раз Вальку высадили…   Значит она сейчас дома,                – рассуждали они между собой.
Каждая хозяйка поутру подтапливала печь, чтобы приготовить домашним еду на день.  Обветренные домишки согревались теплом русской печи,                выдавая поверх крыш белый дымок. Осенние солнечные лучи восходящего солнца били снопом через окно в избу Анны. Она потянулась прикрыть занавески, а там…  Клоп с двумя вооруженными полицаями направляется к ее дому.               
  – Дочь!  Не помня себя, Анна выплеснула на горячие угли ведро воды, бросила на них ватное одеяло и засунула дочь в печку. На голову Валюшке успела набросить фуфайку. Оставила заслонку слегка приоткрытой.
Коля лежал в кровати с пропоротой ногой, маленький Ленька играл на печи с бабушкой. Трое мужиков бесцеремонно заходили в избу, громко стуча сапогами. Оглядев присутствующих, Тарас вплотную подошел к Анне и, глядя в глаза, с напряжением в голосе и раздутыми ноздрями спросил:   

                5               
– Ну, Валька где?               
– Дак… к подружке побежала…  попрощаться, – залепетала Аня.
Он указательным пальцем подцепил ее подбородок и слегка приподнял испуганное лицо.               
 – Врешь ведь… по глазам вижу, что врешь. Парни, ищем! А я останусь здесь. Он уселся на скамейку, широко расставив ноги, и, не сводя глаз с Анны, следил за ее тревожным взглядом. Ефросинья хотела отвлечь Тараса от Ани и негромко, будто не для него, сказала:               
 – Незваный гость, как чирей, куда хочет, туда и сядет.               
– Ты это со мной, старая? – услышав обрывки поговорки, переспросил Тарас.               
– А ну, повтори, не понял, – и   приподнялся с лавки.
– Да говорю, что дураков не сеют, они сами растут… Тут мы с внуком разговоры разговариваем, – она укрыла Леньку одеялом с головой и отвернулась.
        – Господи! Помяни царя Давида, и всю кротость его! – громким шепотом произнесла старушка, глядя в потолок.
– Ну-ну, разговаривайте… пока одноразовый галстук не примеряла.                И   Тарас присоединился к поиску.   
Валю искали везде: в сарае, в хлеве, вилами истыкали все сено и солому, осмотрели подполье. Не нашли.
– Ну, что? – смакуя каждое слово, Тарас произносил медленно и приглушенно.   Куда дочку спрятала?  Он выдавил сквозь зубы длинную струйку слюны, нервно и громко рванул край стола. Сапогом отодвинул от стены широкую лавку и презрительно пнул ее в торец, чтобы та упала на бок. На обратной стороне лавки был натянут шпагат, который держал валенки всей семьи.               
Уходя не солоно хлебавши, мародер поживился тем, что нашел – забрал все валенки. Девочку из печи вытащили еле живую, раскрасневшуюся и вялую.
– Валюша! Я ведь чуть заживо тебя не испекла! – причитала Анна, обнимая и целуя уцелевшую дочь.
Выйдя из дома, полицаи, смеясь, начали подшучивать над Тарасом: мол, гляди-ка, наш старшой совсем потерял нюх, не мог девку найти, пора лишать его усиленного пайка. Тарас отшутился и вида не подал: мол, баба и черта объегорит. Но самолюбие взыграло, из червоточинки перерастая в месть.               
 Себя дать в обиду он не мог, да и насмехаться не позволит никому.                Поправляя нарукавную повязку, Тарас ехидно подумал:
– Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела…                Она еще, как вошь на гребешке, повертится… да и за «Клопа вонючего» надо бы бабенку наказаааать…
Это он, Тарас, бесконечно преданный новой власти, предложил ввести штрафы на рыболовные сети и удочки, на герани на окнах, запрет на сенокос для личных хозяйств.

                6
Это его забота о личном составе квартирующихся солдат, это его инициатива, чтоб при уборке картошки, овощей, фруктов и ягод на своих участках половину сдавать для содержания людей в военной форме.               
Тарас был убежден, что его добросовестный труд на благо Германии будет обязательно отмечен. А здесь какая-то девка.               
На следующий день в обеденное время Тарас направлялся домой. Ленька один играл деревянной машинкой в песке возле дома.
Завидев мальчонку, полицай присел на корточки и, окликнув мальца, поманил ладошкой к себе. Ленька подбежал к соседу и вопросительно посмотрел на него. Тот, широко улыбаясь, достал шоколадку и, отломив дольку, протянул ее ребенку, погладив его по белобрысой голове.
– Ленька, а ты смелый мальчик! Ты знаешь, у меня живет зайчик, ты видел когда-нибудь настоящего, с длинными ушами, серенького зайчика? Это он просил тебе передать шоколадку. Ты хочешь сказать ему «спасибо»?
Ленька, наслаждаясь угощением, одобрительно кивнул головой.
– Ну, тогда пошли, погладим зайчика и угостим его морковкой.
И ребенок с удовольствием зашагал по ступенькам в дом Тараса.
– Вот, мам, привел гостя, пойди с ним, покормите кроликов. Да попридержи его дня на два.
– Зачем он тебе? Я что, нянькаться с ним должна два дня? – возмутилась Мануха.
– В огороде дел не в проворот, не знаю, как управиться одной, а ты еще эту заботу приволок. От тебя помощи в доме – ни в сноп, ни в горсть… а мне на кой чужая писклявость? – бурчала мать Тараса.
– Так надо! И чтоб ни гу-гу! Играй с ним, корми, пляши, маком пои, не знаю, что ты с ним будешь делать, но чтоб ни одна душа не догадалась, что малец у нас. Дельце одно хочу провернуть, а то у нас недобор молодежи, в общем, ты – мне, я – тебе. – Он закинул черную кепку на полку и снял пиджак.
– А там я сам буду решать, что с ним делать. – И, звякнув умывальником, добавил:
– И чтоб сама из дома ни ногой! Два дня! – Подойдя к матери, он резко выбросил из кулака два пальца.
О пропаже Леньки бабушка спохватилась не сразу. Ефросинья Васильевна, еще не старая женщина, казалась изрядно изношенной. Вечно припухшие колени причиняли боль при ходьбе. Она вышла на улицу, подняла оставленную машинку и, медленно переваливаясь, как уточка, пошла по дороге на поиски внука. Улица была пуста.  Взрослые и подростки – на работе, а малыши – под присмотром бабушек.
На вопрос о Леньке люди отрицательно кивали головой, и Ефросинья вновь шла, заглядывая в закрытые калитки. Волнение усиливалось с каждым пройденным домом. Впереди уже видна немецкая легковая машина и мотоциклисты.  Люди в военной форме суетились возле сельсовета. Старушка, не чувствуя страха, подошла к людям с автоматами. С умоляющим взглядом спросила:
                7
– Киндер! Маленький мальчик! Не видели? Киндер! – и она показала рукой рост ребенка. Немцы дали понять, что им не до нее, и прикладом толкнули Ефросинью в плечо. Отойдя в сторонку, она решила пройти до конца села, чего бы ей это не стоило. Переведя дух, снова всматривалась в играющих ребятишек за заборами, но теперь ей мешали слезы.               
Где-то внутри теплилась надежда, что по ее возвращению Ленька будет дома.   Но нет. Анна, Коля бегал по селу до темна, тем не менее   поиски успеха не приносили. Ни Анна, и никто-то другой не могли допустить и мысли, что Лёнечка в доме напротив, в цепких лапах полицая.               
Вечером, крепко подогретый самогоном, покачиваясь и освещая себе путь фонариком, Тарас медленно двигался в сторону дома Анны.
– Сейчас разберемся, и я узнаю, где твоя девка.  С этой мыслью он повернул в калитку Новиковых. Мутными глазами осмотрел дощатую дверь, но постучал в окно. Занавески качнулись в разные стороны, и через запотевшее от вечерней прохлады стекло хозяйка увидела высветившееся лицо Клопа.
Для большего эффекта Тарас опустил фонарик к груди, но так, чтобы свет через подбородок падал не на все участки лица. Оскаленный рот со здоровыми зубами, раздутые ноздри – всё это слилось в исковерканную гримасой устрашающую рожу. В избе всполошились, было слышно, как затопали по половицам босые ноги. Для большей острастки полицай крикнул в закрытое окно ничего хорошего не предвещающим голосом:
– Ладно, сочувствующая ты моя, разговор назрел… а это значит, Валька и Колька добровольно завтра уезжают, а я тебе верну твоего мальца. Задумаешь поступить по-другому, пацана отдам в вольер, а тебя заставлю смотреть. Все поняла?
– Гад! Клоп вонючий! – в висках у Анны застучало, сердце учащенно забилось. А в это время свет фонарика уже освещал дощатую дверь. Он дернул ее, сенцы слегка вздрогнули, но металлический крючок удержал напор нетрезвого гостя. Тот бранно выругался, выключил фонарик и перебросил винтовку за плечо.               
– Да ну? Не по - моему что ли?  Буквально за несколько мгновений Анна приняла решение открыть дверь. – Будь, что будет.               
 Хорошо осознавая, что на этом полицай не остановится, она выскочила в сени, подняла дверной крючок и встала возле двери.
Шагнув в темный зев сеней, Тарас схватил ее всей пятерней за скулы и силой своей ладони припер к косяку. Во рту Анны всё пересохло. Спиной она уперлась во что-то холодное, стоящее сзади.
– Лом! – мелькнуло в голове.
– Тварь! – прошипел полицай. – За твою подставу тебя и весь твой выводок уничтожу!               
И, приблизившись к лицу, гаркнул:
– Поняла? Сочувствующая ты моя, уничтожу!

                8

Тарас отдернул свою руку, а в это время Анна, без кровинки на лице, уже нащупала и крепко обхватила пальцами орудие защиты. Полицай подошел к лавке, где стояли ведра с водой, и, наклонившись, вытянул губы, чтобы попить.               
– Убью! – эта мысль молнией сверкнула в воспаленном сознании Анны. Тело напряглось, натянулось лезвием. Страх придавал ей силы, а материнский инстинкт - уверенности.               
Жар во всем теле с клокотанием в груди, и одна мысль – уничтожить гниду. Уловив подходящий момент, со всей бабьей силы, со всем гневом и ненавистью Аня ударила ломом по голове.
Клоп пошатнулся, обмяк и, заваливаясь на бок, медленно опускался на пол...
– Су… – с выдохом выдавил он.
Теперь Анну было не остановить, женщина наносила ему все новые удары. Наконец тело рухнуло и начало медленно вытягиваться. Легкий холодок пополз по спине Ани. Услышав грохот упавших ведер, мать распахнула дверь избы и увидела обезумевшую в остервенении дочь. Тут же подскочили дети. Что глядите?! Я убила гада! Колька, неси веревку и керосин! Валя! Тащи ведро с водой! Мама, беги к Манухе, забери Леньку. Да скажи, был Тарас, да ушел.
Ефросинья, прикрыв ладонью рот, осторожно перешагивала через неподвижные сапоги Тараса. В выпученных глазах пожилой женщины просматривался горячий страх, лицо страдальчески скривилось. 
– Мама, да скажи, что он разрешил забрать ребенка! Мать послушно затрясла головой и вышла за дверь.
 Через пару минут Ефросинья стучала в дверь Манухиного дома. Хозяйка не торопилась открывать. Через какое - то время высунулась голова в цветастом платке и хладнокровным голосом: «Чё пришла? Чё надо?».
– Здравствуй, Мария Харитоновна, – пряча непреодолимое волнение, как можно учтивее начала Ефросинья. Слегка кивнув головой и боясь, что дверь захлопнется, заторопилась изложить суть визита. 
– Тарас твой заходил к нам, да ушел, сказал, что Леньку можно забрать.
– Чего-о? Чего-о? А мне говорил другое. Вот вернется со службы, с ним и разговор веди. Завтра утром часиков в семь стучи, обо всем и договоритесь.
–  Да договорились мы! – плачущим голосом перебила Ефросинья. – Дай хоть одним глазком на внука глянуть! – сухость в горле, перехватило дыхание, и она закашляла.
– Я сказала, все вопросы через старшего полицая. Все! – и Мануха резко захлопнула дверь. – Себе дороже..., потом греха не оберешься, – еще слышалось ворчание по ту сторону двери. Ефросинья возвращалась подавленная безуспешной попыткой вернуть внука. Утешало одно обстоятельство – Ленька жив. Ребенок у нее. Бабка обернулась посреди дороги и стала вглядываться в Манухины окна. Кроме задернутых строченых занавесок и вечерней заползающей за них темноты, не было видно никого.
А тем временем, трагическое событие в доме Новиковых, достигло пика.
Под коленками у Анны что-то пульсировало, не давая выпрямить ноги.

                9
 Руки тряслись, все тело ходило ходуном. Густая жидкость красного цвета выползала из-под тела бездыханного Тараса.               
– Винтовка ему не нужна, – подумала Аня и убрала её с глаз.
– Коль, снимай с него сапоги! – зыркнула мать. 
Сын послушно потянул один сапог и отставил позади.
  – Что спишь?! Быстрей снимай второй да вяжи ноги, шевелись!               
Парень послушно выполнял материнские команды. Вдвоем они перевернули тело на старый половик и потащили на задний двор, к навозной куче.
  – Валя, промой хорошо пол с керосином, да воды не жалей.               
Вернувшись, Ефросиния произнесла только одно слово: «Не отдала!».           Анна на мгновение остолбенела: «Ладно, и до нее руки дойдут».                – Мама, подготовь, что надо, ночью уйдем.                Сваренные яйца, соль, сахар в матерчатых мешочках, склянка самогона, мука, сало, сухари, что-то из овощей да картошки. Спички, свечи... Мать все собрала быстро, словно была готова к дальнему походу. Из двух наволочек сделала заплечный мешок и вышла на улицу.               
Глядя в небо подслеповатыми глазами, старушка шептала молитвы, крестилась и опять продолжала шептать.               
На темном небе надвигалась грузная, черная полоса. Казалось, что вечернее небо было гораздо светлей той, которая сейчас надвигалась на село. Ни ветерка, только отчетливо доносился лай овчарок.
– Снег будет… хорошо, – заключила Ефросиния тонкими сухими губами. И, перекрестившись, в пояс поклонилась чудотворным небесам.
А в это время в начале огорода возле навозной кучи Анна с сыном в две лопаты выкопали неглубокую яму прямоугольной формы. Таким образом навозная куча слегка расширилась в одну сторону, накрыв собою погребенного.               
– Коля, одень его сапоги, свои Вальке отдай. Всем одеваться тепло, ночевать будем в лесу, – скомандовала мать.
Ефросинья молча стянула с поясницы старенькую шаль и протянула Анне:   
– Вы, деточки, идите, вам это будет нужнее. Мне за вами не поспеть, ножки не те. Да и Ленечку вызволять надобно, я уж тут буду, пригляжу за домом. А куда пойдете, не говорите мне, вдруг не выдержу… если что. Я ведь сама скоро отдышусь, за меня не беспокойтесь. Чего со старухи взять? И так уже все отдали, – договорила она тихим голосом.
 – А может, Господь Бог сподобит, сохранит наш род, – теперь уже с большей уверенностью, но с дрожанием в голосе прощалась Ефросиния Васильевна. Обнимая и целуя дочь с внуками, благословила иконой                Божьей Матери и перекрестила путников в спины.
 – Что стоите, дети? Пора! – бросила Анна с укором, как будто от них что-то могло зависеть.
 И действительно, наползающая черная полоса тучи, закрывшая весь горизонт, таила в себе не только вселенскую тревогу, но и первый снегопад.

                10
Проходящие под окнами патрули бросали дежурные взгляды на занавешенные окна.  Овчарки, бегущие рядом, своим лаем теперь вгоняли жителей этого дома в ступор до дрожи.               
 – Прошли… Слава Богу! Аня тяжело и громко выдохнула, опустив плечи.            - Сегодня они не спохватятся искать этого Ирода, завтра собаки след не возьмут. Мама, про табак не забудь, посыпь, где надо, – напомнила Аня.               
Зависшая черная туча усугубляла настроение беглецов. Даже тихо падающие огромные хлопья снега не могли придать округе какой-нибудь белизны. Они густо опускались на подмерзшую землю, не спеша растворялись, теряли свою изящность и привлекательность в осенней грязи.
– Выходим! – скомандовала Анна. – Такой снегопад бывает недолгим, нам сегодня он в помощь.
Три груженные заплечными мешками фигуры отделились от избы                и направились через огород, на заболоченный луг в сторону леса. Шли молча.                Внутри у Анны что-то продолжало бешено биться. Невидимые лопасти вертелись, поднимаясь где-то за грудиной, мешая глубоко дышать.               
 Аня точно не знала, куда идти. Или знала, но очень приблизительно. Летом она с бабами помогала партизанам: носила в назначенное место продукты да добытую нужную информацию. Теперь же она вела свой крохотный отряд в никуда…
 – Здесь? Или ушли наши? – О своих сомнениях Анна умолчала.
 – Не собаки, так пуля догонит, – подумала она и, сплюнув, попыталась выбросить из головы непрошенную мысль.
 Валя шла с заплечным самодельным мешком, наполненным картошкой, Коля с таким же самодельным из мешковины, заполненным остальным продовольственным грузом, прихрамывал замыкающим. Под ремень, как большие мужики, он подоткнул топор. На плечо довеском приладил трофейную тяжелую винтовку.               
 Коля впервые нес настоящее оружие и в душе чувствовал себя ответственным за впереди идущих людей. Он был горд тем, что может защитить свою семью. Но в данный момент парнишка просто шел за своей сестрой и совсем не знал, как обращаться с этой железякой.
Анна часто останавливалась, напрягая зрение, вглядываясь в темноту, и, оттянув платок от уха, вслушивалась в опасную тишину.
Страх потихоньку отпускал, но внутреннее напряжение оставалось. Со взмахом ладони мать и дети продолжали движение. Ягод было много этой осенью, а все потому, что собирать местному населению было запрещено. Ягода крупная, с фиолетовым бочком, россыпью лежала на тонких травяных ниточках. Раскисшие сапоги Ани сердито чавкали, перемешивая влагу с пышным мхом. Болотина с шумом отдавала утопленные каблуки, с оттяжкой чмокала, прощаясь с ходоком.
Впереди стоял зубчатой стеной спасительный лес, подпирая черное небо, да так, что чернота леса и неба слились в единую непроходимую преграду.

                11

Трех ночных путников партизанский дозор заметил издалека.                Выяснив обстоятельства и причину, один сопроводил «гостей» к командиру, второй остался на посту. В землянке двое серьезных мужчин в возрасте где-то около пятидесяти внимательно   слушали исповедь Ани. В конце разговора тот, что постарше, подошел и как-то мягко, по-отцовски, погладил ее по руке:
 – Анечка, нам нужна твоя помощь. Детей оставляй, а сама возвращайся.               
Необходимо наладить поставку продовольствия. Люди начинают голодать, а это не желательно, сама понимаешь. Подбородок Ани стал подергиваться, глаза наполнились соленой влагой. Губы плотно подсжались и превратились в узенькую обескровленную полоску. Ее сердце рвалось на две части: старших она здесь оставляет на голодном пайке, а там беспомощные стар да мал.
В отряде не хватало всего: продовольствия, одежды, оружия, которое нужно было добывать в бою, совсем отсутствовала связь с действующей армией. Кое-кто был в обмотках и лаптях.
Принесенный провиант разделили на всех, большую часть отдали ребятне. Костры разжигали для согрева да картошки испечь. Спали в землянках на хвойном лапнике. Днем Аня с бойцами обговорила место на болоте для передач.               
 Теперь ее голова была заполнена мыслями о маме и Лёнечке. После она ушла подальше в лес, чтоб никто не мог ей помешать выплеснуть накопившиеся эмоции. Прикрыв углом фуфайки рот и зажав его обеими ладонями, она дала волю невыплаканным слезам. Плача матери никто не видел, кроме Бога. Только ветви рыжих сосен молчаливо наблюдали за вздрагивающей спиной женщины. Выплакалась…, а ночью – в путь.
 Аня благополучно добралась до села. Мать сообщила, что заходил к ним полицай, интересовался ее отсутствием на поле. Та – приболела, мол, и откупилась четвертью самогона.               
 Полевые работы к этому времени завершились, и высвободившиеся руки баб и детей были применены на сборе клюквы. Для передачи   в лес женщины несли с собой кто что мог. В ведре оставляли хлеб, сухари, сало, спички, носки, рукавицы. В корзину – то, что не боится сырости: овощи, яйца, свечи, емкость с керосином.                               
 Мануха, обеспокоенная отсутствием сына Тараса, пожаловалась его дружкам-полицаям. Те тоже развели руками и пояснили, что за прогулы старшего их накажут финансово.
 – Он, небось, в блуд пустился, а ты скачи…как блоха на яйцах. Немец-то предпочитает точность, аккуратность и пунктуальность, а Тарас крепко подвел.  От неизвестности женщина не находила себе места, да еще этот «ноющий довесок».
Ночь в Голяжьем прошла тихо. Село разбудила артиллерия Красной армии. С раннего утра все затряслось: взрывы, стрельба со всех сторон.

                12

Горело и рушилось все: дома, заборы, склады, сараи и амбары. Местные жители прятались в подпольях, погребах и лабазных ямах.               
 Радовало одно – село освобождалось от фашистов. Бой длился на протяжении восьми часов. Партизаны, услышав взрывы и стрельбу, поспешили на помощь регулярным частям.
Село свободно…               
Надолго ли? Такие мысли посещали жителей, оставшихся на выжженной земле.  Бой еще не закончился, а санитары уже начали свою работу.  Раненых на подводах увозили в полевой госпиталь, у погибших бойцов забирали документы и снимали обувь.               
Наскоро выкопанную братскую могилу сделали в парке, возле разоренной церкви. Список погибших бойцов передали местным жителям.
Позднее свозили тела оставшихся убитых фашистов подальше от села, в овраг. Аня под шумок смогла отправить туда и тело Тараса. Там он и упокоился.
После боя в селе осталась треть уцелевших домов. Одинокие печные трубы торчали среди черных углей, создавая мрачную картину.
 Измотанная событиями последних дней, Аня не спеша возвращалась к своей потрепанной избе. Уставшее тело просило отдыха и просто сна. Издалека она глазами искала родную крышу.
 – Уцелела, милая, устояла. Мы тебя подлатаем, приведем в порядок, а там, как Бог даст, – облегченно вздохнула женщина. – Батюшки! Да что же это! – На месте Манухиного дома зияла дымящаяся воронка…Огонь добросовестно долизывал головешки.
 – Лёнечка, сыночек... – снова колючий комок подкатил к горлу.
 Заходила в избу не торопясь, тихо, с опущенной головой. Мать Ефросиния Васильевна, зашуршав шубенками, вышла навстречу дочери.
  – Господи! Жива!
 – Жива! Спасибо тебе, Господи! – повторяла она, вытирая слезы. Они обе видели, что осталось от Манухинова дома.
 Молча присели за стол. Анна не знала, как и с чего начать разговор с матерью...
 Неожиданный тихий стук в дверь отвлек от терзавших душу мыслей. Дверь приоткрылась, и Мануха, держа за ручку ребенка, перешагнула через порог.
 – Лёнечка, сыночек! Родной! Кровиночка моя! – Аня сорвалась с места и опустилась перед сыном. Слезы радости бежали по ее щекам. Стоя на коленях, осыпала мальчонку поцелуями, крепко прижимая к себе, продолжала чмокать в щеки, глаза, лоб и ладошки. – Живой! Сыночек! Живой! Ребенок обнял шею матери так, что она не посмела первой разнять его ручонки.               
 Мануха, наблюдая за встречей родных людей, тихонько улыбалась. Но пришел и ее черед спросить о своем.
  – Анна! Разговор есть, хочу спросить у тебя кое-что.

                13               

Аня отодвинула от себя малыша, выпрямилась и, проводив за дверь мать с ребенком, поставила руки в бока:               
 – Ну? Слушаю!
 – Я сама видела, как Тарас в тот злополучный вечер повернул в твою калитку, а домой я его не дождалась! – с гневным напором, пристукнув кулаком по столу, пошла гостья в атаку.
  – Где мой сын? – сверлила глазами Мануха.
 – Я спрашиваю! Где мой сын? – каждое слово в этот раз она произносила отдельно, четко, громко.               
 В сдвинутых бровях проглядывалась настойчивость и решительность.               
 – Говори! Сучка! – и, стукнув кулаком по столу, сделала воинственный шаг вперед.               
 – Ты, Мария Харитоновна, не ори и не командуй здесь, – как можно спокойнее попробовала начать разговор Аня.               
 – Сына твоего Тараса больше нет и никогда не будет! – Интонация набирала силу. По лицу и шее пошли красные пятна.
 – Я спасла твоего ребенка, отдай мне моего…, он мой сын! – Мануха выкрикнула и, сломавшись, села на лавку, в голос разревелась.
 – Не вой! Что-то я не видела у тебя слез и сочувствия, когда твой сын бесчинствовал, насиловал наших женщин! И с твоего молчаливого согласия твой сын готовил списки на расстрел ни в чем не повинных людей! А при этом издевательски приговаривал: «Бей своих, чтоб чужие боялись». Это твой сын стал предателем и пособником врагу! Это твой сын! Твой! – Теперь Анна кричала, ладошкой смахивая слезы. Голос дрожал и рвался. Слезы мешали ей перечислять преступления Тараса. Она сорвала с головы платок и утерла им лицо.
 – А сейчас уходи, Мануха, и расскажи всем! Что нет больше Ирода… Пусть народ облегченно вздохнет!
 Анна выдохлась, речь стала чуть спокойней и, взмахнув платком в вытянутой руке, указала на дверь.
 – Иди и утопись в колодце...где топили младенцев! Или бабы сами тебя добьют коромыслами… Ходи и бойся нас!
 Последние слова она произнесла спокойно, глядя исподлобья.
 Плача, Мануха тихонько двинулась к выходу.
 – А за Лёнечку тебе большое спасибо! – добавила Аня в спину уходящей гостье. Та на мгновение приостановилась и, промолчав, закрыла за собой дверь.
 Анна никак не могла успокоиться. Нервно шагала от окна к двери и крутила свои пальцы. Проходя мимо комода, кинула взгляд на зеркало. Оттуда на нее всматривалась седая женщина, на десяток лет постарше, только глаза были похожи на её глаза.               
Через разбитое окно, заложенное подушкой, тянуло уличной гарью. От нее першило в горле и сосало под ложечкой. Погорельцы разбрелись по оставшимся в селе домам, уцелевшим сараям и баням.  Делились последним: едой, одеждой, кровом. 
                14
Мануха не решилась пойти к людям, она вернулась в тот же лабаз в огороде, который сегодня послужил надежным убежищем.               
          Война продолжалась. О событиях на фронтах селяне узнавали из сводок Совинформбюро. И, конечно, радовались успехам нашей армии.               
 Валя уехала в районный центр и устроилась работать в городской госпиталь санитаркой. Домой наведывалась редко, объясняя загруженностью на работе. Николай ушел добровольцем в армию, выучился на связиста и воевал под Орлом. Лёня рос под присмотром бабушки. Аня трудилась, поднимая вместе с другими бабами разграбленный совхоз.               
 Вот только три с половиной года от мужа не было ни письма, ни весточки, ни похоронки…  В середине мая 1945 года Степан вернулся. Худоба и потухшие глаза пугали тещу и жену.               
 – Не живой, не мертвый, – сетовала Аня.               
  И действительно, ел мало, в основном целыми днями лежал на кровати, повернувшись лицом к стене. Почти не разговаривал. На вопросы отвечал односложно «да» или «нет». Если же выходил на улицу, то часами уныло сидел на скамейке и березовым прутиком водил по земле. 
Так прошло все лето. К осени Степан начал «оживать», чаще стал обнимать подраставшего Лёньку, брать в руки молоток и что-то делать по дому. Однажды вечером он попросил Аню позвать Мануху. Та пришла.
 – Выйди! – махнул   рукой жене. –  Дай нам поговорить.
 Аня спряталась за печку.
 – Да ты проходи, садись! – начал он скрипучим голосом.
 Озираясь, Мануха прошла к столу, на ходу блеснув глазами, присела на краешек лавки.
 – Я по поводу твоих парней, – еле слышно продолжал изношенный голос.
 – Тогда в июне сорок первого года мобилизованных привезли на станцию для отправки на фронт. После бомбежки нас, безоружных, как стадо баранов, немцы взяли в плен. Раненых автоматчики добивали прямо там…
 После этих слов Степана затрясло и передернуло. Он вздохнул, расставив широко ноги. Не спеша достал кисет с махоркой, положил щепотку табака в газетный обрывок и, сделав скрутку, закурил.
 – Мы с твоим Ванькой попали в плен. Сашка, по всей видимости, остался на перроне. Но я не об этом. Ваня на кухне работал. Иногда приносил нам в барак в обмотках картофельные очистки, а если получалось, и косточки.
 Степан сделал глубокую затяжку и выпустил густой дым через нос, добавил:
 – Немцы все три с половиной года ломали его, просили подписать какие-то бумаги, он не соглашался… А тут перед отправкой нас в другой концлагерь, придя в барак, сообщил, что не может больше терпеть издевательства немцев, дал добро на сотрудничество и его отправляют в школу по подготовке диверсантов.               
 Степан сделал очередную затяжку, с горечью произнес:

                15
– Такая тишина в бараке наступила…Мы же все в одних условиях были, поддерживали друг друга… А теперь не могли, да и не знали, как ему помочь, – он ударил по своему колену ладонью, сжал ее в кулак.               
 – Через три дня нас освободили. Но Ивана среди освобожденных не оказалось.
 У Манухи задрожали губы. Какое-то время оба сидели молча. Степан только курил и разглядывал скрутку. Не дождавшись продолжения, Мануха уголком платка прикрыла покатившуюся слезу и, приподнявшись со скамейки, тихо произнесла:               
          – Спасибо тебе, Степанушка, за весточку, а то вся моя душа изболелась.               
 Она положила ладонь на то место, где живет душа и, сдерживая слезы, низко поклонилась.
 – Теперь я осталась совсем одна, Серафимушка мой пропал без вести… – убитым голосом сообщила Мануха, закрывая за собой дверь.               
После разговора со Степаном женщина окончательно закрылась от внешнего мира. Ей хотелось сменить место жительства, начать все с начала. Сельчане при встрече отворачивались, а детвора разбегалась, как от прокаженной.               
 – Куда ни скроешься, дурная молва догонит, – копалась в своих размышлениях Мануха.               
      – Вот помру, зароют меня, как собаку…ни слезинки, ни цветочка тебе. Некому будет на могилке крест поправить…Тараса давно уж нет, а имя его все трясут и трясут… Прожил как-то…мой ребенок – ни богу свечка, ни черту кочерга… Недаром народная мудрость гласит: «Позор длиннее жизни».

После Нового года Степан устроился на работу в совхоз. Соскучились руки по ремеслу, да и в глазах потеплело. Вскоре взял в руки гармонь, раньше-то ни одна гулянка, ни свадьба не обходились без него. А еще появилась мечта о постройке нового дома и в будущем завести пасеку. Нежданная радость! Анна сообщила, что ближе к лету в их семье будет прибавление! 
С той поры прошло много десятилетий. Годы на прочь стёрли из людской памяти горечь войны, а что-то живо и по сей день.            
               


                Людмила Ивановна Премудрых
Редактор С. Е. Сметанин
Корректор Н. И. Рябкова
               

               

                16