Кровинушка

На небе цвета выцветшей холстины
Застыла кем-то пролитая грусть.
Запутавшийся в клочьях паутины,
Листок ещё хранит в остатках чувств
Своё воспоминание о лете,
О прелести и запахе весны…
И всё-то – бледный штрих на этом свете,
И все-то на уход обречены…

Подарит солнца луч глазам улыбку,
А дальше – снова будничный минор…
Задумаешься, сделаешь ошибку,
Спохватишься, затеешь разговор –
С собой как с собеседником привычным,
Которому прислушаться не лень…
И как-то всё становится приличным,
И смыслом отдаёт минувший день.

Вползают снова прежние заботы
В реальность оклемавшейся души;
Толкутся в мыслях планы до субботы,
Тревожное «а вдруг!..», как ни глуши…
Ни грёз в плену съедающей рутины,
Ни взрыдов, ни порывов сгоряча…
Лишь небо цвета выцветшей холстины
Да память, как оплывшая свеча.

Припомнишь что вчера ещё давало
И повод и желание любить;
Закутаешься глубже в одеяло,
Провалишься в дремоту, чтоб забыть…
Но нет: не каждый час, но неизменно,
Вдыхая жизнь в умолкший звукоряд,
Пространство, точно выдернув из тлена,
Рисует мне его покойный взгляд.

… Не странно ль: в нас всё лучшее всплывает
Постфактум, когда всё произошло;
Скрывавшееся как бы открывает
Забитое окно, и сквозь стекло
Мелькнёт и правды лик в простой оправе,
Послышится и звон больной струны;
Проснётся, утвердится в своём праве,
Нависнет осознание вины.

Вот так же было с матерью в ту пору,
В те годы, что давно уж позади:
Найдёшь едва и повод к разговору,
Не вымолвишь и вовремя «прости»…
А крест над свежеприбранной могилой
Фиксирует положенный предел…
Но совесть вразумит, заставив силой
Признаться в том, что мог, да не сумел.

Повиснет эта правда над душою
(И тщетны все попытки отменить!),
Проляжет в сердце скорбною межою…
Смиряешься и… продолжаешь жить,
Судя себя без скидки на особость,
На некую отметину на лбу…
И – чудо: долу взор направит робость,
А дух твой не пеняет на судьбу!

Всё верно… Только цепь воспоминаний
Лишает смысла каждое из слов,
А образ, милый, сложенный из граней,
Похож теперь на лучшие из снов:
Такой безукоризненно-лучистый,
Как если бы спустился он с небес;
Желанный, невозможный, добрый, чистый,
Свободный от клише и антитез.

Уроки этой жизни не случайны,
И выбор их – по каждому из нас;
Постигнем – и падёт завеса тайны,
Томившей нас, лишавшей сил подчас.
… Я шёл, меся обыденность, как тесто;
Бодрил себя: «Родился – так живи!»,
Гадая, для кого же это место,
Что в сердце так пустует без любви…

Не стало наводить пространство глянец,
Чтоб вышел поприглядней Божий Дар:
Явился в доме котик-подобранец,
В приплоде чьём-то лишний экземпляр…
Схватив, как бы в какой-то лотерее,
Единственный оставшийся билет,
Внедрился, сделав всех вокруг добрее…
Так будет, нам казалось, сотню лет.

… Лишь только полночь, в дивном постоянстве,
Ложится лунной тенью на крыльцо,
Как тут же краски скорби мне в пространстве
Рисуют его детское лицо.
Он где, очеловеченный мной ангел,
С каких небес глядит на склоне дня?
В каком он пребывает нынче ранге
В тех сферах, что дождутся и меня?..

… Остались клочья шёрстки в пятнах крови,
Ошейник с шейки тоньше стебелька
Да горечь горькой правды в каждом слове,
Которое царапает рука.
Что тлен, когда и осень на исходе;
Что скарб, когда уж нечем дорожить
И силы, искры в некотором роде,
В запасе ровно столько, чтоб дожить?..

Чем скрасить эти грустные картины,
Что мучат, что ни день, всё существо;
Под небом цвета выцветшей холстины
Что сделать мне вдогонку для него?
… Из слов и этих мыслей безотрадных,
Точь-в-точь как бы услышанный в ответ,
Соткётся в синих сумерках прохладных
Прощальный, благодарный мой сонет:

«Девятый час, в промозглой мгле дома сутулятся,
Остатки листьев облетают на ветру;
Смирившись с месивом колей, скучает улица –
Раскиснув за день, не просохнет и к утру…

Пойти ли мне в холодных сумерках развеяться;
Сидеть ли дома, весь исполнив ритуал;
Скорбеть, писать, устать, прилечь, вскочить, надеяться,
В итоге в клочья всё порвав, что написал?...

Произошло, и, Видит Бог, уж не поправится…
Но знаю точно: в ком-то как-то вновь проявится
Что на сегодня за границей бытия…

Ну а пока, презрев предел и расстояние,
Слетает с уст и стон, и оклик, и признание:
– Небесный мальчик мой, кровинушка моя!».

Октябрь, 2026
г. Омск