Легенда об Озёрыче

 Легенда об Озёрыче

Прозаическая тема с поэтическим противосложением

Оглавление

Глава 1 Интродукция. Явление в лучах заката
Глава 2 Дом Полийлеевых
Глава 3 Протей, или обман зрения?
Глава 4 История единственной любви
Глава 5 Невидимое русло истории любви
Глава 6 О глубине страданий
Глава 7 Обретение основания
Глава 8 Всадница на огненном коне
Глава 9 Девичья дружба
Глава 10 Наша улица
Глава 11 Озёрыч набирается мужества
Глава 12 Библиотека
Глава 13 Солнечный ветер
Глава 14 Знакомство Озёрыча с людским родом
Глава 15 Слеза Озёрыча растапливает лёд
Глава 16 Урок древнегреческого
Глава 17 Ульяна Ивановна и Таисия начинают расследование
Глава 18 Первая жизнь Озёрыча на суше
Глава 19 Домашний концерт
Глава 20 Дом Пшеницыных
Глава 21 Как Озёрыч спас дочь господина
Глава 22 Как Озёрыч впервые стал женихом
Глава 23 Первая свадьба Озёрыча и её последствия
Глава 24 Обед у Пшеницыных
Глава 25 Поэты и всадники
Глава 26 Второй визит Озёрыча на сушу
Глава 27 Третий визит Озёрыча в город
Глава 28 Шторм в доме Пшеницыных
Глава 29 Договор Озёрыча с невестой
Глава 30 Озёрыч и материальный мир
Глава 31 Вторая свадьба Озёрыча и что за нею последовало
Глава 32 Неожиданная идея Ульяны Ивановны
Глава 33 Озёрыч зажигает сердца
Глава 34 Тая говорит правду о своей природе
Глава 35 Расставание с Меланией Юрьевной
Глава 36 После поэмы
Глава 37 Для чистых сердцем он прозрачен
Глава 38 Конец поэмы
Глава 39 Кода. Прощание с Озёрычем

1
Интродукция. Явление в лучах заката

Ульяна Ивановна Полийлеева заперла двери церковного дома, опустила ключи в карман и старательно отправила этот миг в недра памяти.
Впереди был долгий майский закат. Вечерняя тишина — ни ветерка. Хотя пространство между облаками и землёю густо заполнено многоголосными хоралами птиц. Ульяна Ивановна свернула не в свою улицу, а в сторону Озера, дабы перед сном сделать крюк, — полюбоваться ярким закатом. Подойдя к воде, Ульяна стояла на краю земли, глядя на переливающийся солнечный диск, распустивший многоцветные пятна по холсту неба.
Небеса, несомненно, возвещали славу Божию, птицы вторили им, благословенное тепло тихого вечера приглашало присоединиться к гимну природы. Но сегодня Ульяна Ивановна ощущала естественную благодать лишь телесно, если можно так выразиться, — как животные, в виде бессознательной радости бытия. Мысли же Ульяны Ивановны навязчиво крутились вокруг предметов весьма приземлённых. Например, их зациклило на том, выключила ли она свет, выходя из приходской библиотеки? Кажется, нет. Старческая память не запечатлела этого момента. Книжные стеллажи были залиты ярким золотым светом, когда Ульяна по привычке окинула их прощальным взором… Ах, нет: то были лучи закатного солнца. А пампы она и вовсе не включала: ведь северные дни стали бесконечными. Ульяна успокоилась на этот счёт, однако так и не смогла сосредоточиться на красоте заката, к которой невозможно привыкнуть и за семьдесят два года, что провела Ульяна Ивановна на этом свете… Помыслы её перескочили на предстоящий ужин, ещё ближе к земле. Старушка пыталась представить себе содержимое холодильника. Вчерашняя пшённая каша ждёт её, только разогреть с кусочком сливочного масла — м-м-м… Ах, нет, лучше ограничиться мятным чаем с баранкой, иначе сон будет дурён. А после бессонницы и сердце пошаливает, и голова болит, и мучит ненасытный голод.
Решительно отказавшись от позднего ужина, Ульяна собралась было отвернуться от безмятежной глади Озера и ступать наверх, на высокий берег, к родному дому. Однако ноги точно приросли к краю тихой воды, да и уходить не хотелось. Так было спокойно! Туристы шумели где-то в отдалении, их яркие парашюты реяли над водой, а здесь было уединённо.
Долго ли, коротко ли простояла так Ульяна Ивановна, созерцая головокружительное небо в зеркале Озера, как вдруг стеклянная гладь его покачнулась. Пространство вод забеспокоилось, — хотя воздух оставался по-прежнему недвижим. Быстрая волна зацепила Ульянины винтажные туфли «прощай молодость». Пожилая дама резво отскочила на кочку, но вода продолжала раскачиваться, и пришлось подняться ещё выше. Кочку тоже лизнула мощная волна; потом другая, третья. Ульяна смотрела, как тяжело дышит Озеро, и пыталась вспомнить, видела ли она в жизни нечто подобное. Но так и не могла припомнить. «Похоже, продажность властей, незаконное строительство и потоки туристов нарушили экологию Озера — до такой степени, что оно взбунтовалось», — Ульяна Ивановна процитировала в сердце своём злободневные публикации из местных сообществ. Тяжело вздохнула и хотела было идти под свой мирный кров, как вдруг разглядела среди водоворотов несчастного купальщика, который плыл довольно далеко от берега. Благо, дно тут было очень пологое, и там, где волны застали купальщика, было неглубоко. Пока он приближался к берегу, Ульяна размышляла: если это не морж, то очень уж отважный любитель плавания! Поздним вечером в начале мая не боится за своё здоровье! На всякий случай, старушка укрылась под шатром старой ветлы и не заметила, как Озеро успокаивалось по мере приближения пловца к берегу. Он шёл уже по пояс в воде, а зеркало Озера вновь стало чистым и гладким.
Солнце закатилось за дальний берег. Сумеречный свет был сказочно-таинственным, и в этом смельчаке тоже было что-то необычное. Ульяна Ивановна не сразу и поняла, что купальщик вышел из воды в одежде. Да, он был полностью одет и экипирован, и вода потоком стекала с него на песок. Незнакомец тяжело опустился на траву и дышал шумно, с усилием, точно ему не хватало воздуха. Ульяна Ивановна разглядывала его из-за раскидистой ветлы и дивилась. Это был человек могучий, средних лет, уже не отрок, и явно не привыкший подражать подросткам, как нынешние пожилые люди. Лицо его было какое-то неровное, шишковатое, с множеством мелких морщинок, борода окладистая, чуть темнее длинных русых волос. Правда, Ульяна Ивановна, следуя скромной привычке близорукой пожилой девушки, не стала пристально разглядывать лицо постороннего мужчины. Однако одет он был уж слишком… как бы это сказать?.. как участник средневековой реконструкции. Должно быть, нынче опять проходит фестиваль древней Руси в бутафорской деревянной крепости, в городище у Крестовой горы. Всё просто: участник действа хорошенько подвыпил и полез купаться прямо в средневековом наряде!.. С кем не бывает? А иначе как объяснить наличие на купальщике вышитых сапожек, холщовых портков, яркого кафтана с коваными застёжками, алого плаща, заколотого причудливой фибулой?.. На широком кушаке его висели ножны какого-то холодного оружия…
Однако страдалец никак не мог отдышаться и явно нуждался в посторонней помощи. Сердобольная Ульяна забыла робость и страх, раздвинула плакучие ветви ветлы и вышла из своего укрытия.
— Молодой человек, могу ли я вам чем-то помочь? — спросила пожилая дама своим самым любезным тоном.
— Работати вожделех, господина ищу, — отвечал мокрый купальщик, словно отражая любезную улыбку старушки на собственном бугристом лице.
Та с готовностью кивнула, приняв правила игры:
— Понимаю, вы ищете работу. Наверно, всё это недёшево обходится, — она кивнула на его немыслимый наряд. — Но вы, кажется, плохо себя чувствуете? Не вызвать ли вам скорую?
Ульяна Ивановна достала из кармана плаща телефон, однако «молодой человек» отрицательно покачал головой. Он как будто прислушивался к её речи и впитывал каждое её слово.
— Нет, сейчас привыкну к вашему воздуху. Всё хорошо, не тревожьтесь.
— И всё-таки… рановато купаться в такую пору. Да ещё и в одежде. Вы замёрзли! Ступайте-ка к своим товарищам. Где вы остановились? Найдёте дорогу? Может, вас проводить?
— Нигде, — мокрый человек покачал головой. — Пока мне негде приклонить главу.
— Не можете же вы всю ночь в таком виде сидеть на берегу, — ужаснулась Ульяна Ивановна. — Откуда же вы? И как зовут вас?
— Оттоле, — человек неопределённо махнул рукой куда-то на далёкий противоположный берег. — Прозывали меня Езерич, Мокроступ.
— Ну-ну, — ухмыльнулась Ульяна Ивановна. — Вы прямо как из сказки об Озёрыче. Знаете? Мне ещё моя бабушка сказывала. Это наша сказка, здешняя. Очень старинная!
Езерич с готовностью закивал, и Ульяна Ивановна начала догадываться, что новый знакомец, похоже, слегка слабоумен. Хотя глаза-то у него умные, цепкие, прозрачные, ясные, как у ребёнка.
— Ну, коли хотите хранить инкогнито, будем считать вас Озёрычем, — улыбнулась ему Ульяна Ивановна, словно маленькому мальчику-фантазёру, который навязывает взрослым своим правила игры. — И всё-таки, скажите Бога ради, что заставило вас лезть в воду прямо в вашем замечательном наряде?
Озёрыч как-то изумлённо заглянул старушке в глаза и раздумчиво ответил:
— Так в этом наряде я был последний раз на берегу. Только поэтому.
— Всё ясно… что ничего не ясно, — мило усмехнулась Ульяна Ивановна. Взрослый дядька, изображающий из себя мальчика, скорее забавлял её, нежели раздражал. Она и сама не чужда была подобных странностей. К тому же сердце её сжималось от жалости при взгляде на эту мокрую, хоть выжимай, одежду. И человеку некуда было идти! Вот, вот что не дало бы ей покоя до конца дней, если бы сейчас она развернулась и ушла.
— Послушайте… Пойдёмте сейчас со мной, у меня кое-что осталось из братниной одежды. То есть из вещей моего покойного брата. Вам надо срочно переодеться в сухое, а ваш костюм хорошенько высушить.
Озёрыч вновь по-детски доверчиво заглянул в глаза Ульяне Ивановне, и взор его просиял.

2
Дом Полийлеевых

Было это не в некотором царстве, а в нашем государстве. Даже ближе: в предместье нашего городка, на нашей тихой Листопадной улице. История сия случилась не так давно, свидетелей у неё хоть отбавляй, и все ещё наличествуют. Многие у нас прекрасно знают Ульяну Ивановну Полийлееву, причём старожилы знавали ещё её родителей, бабку и деда — пономаря и церковного старосту, проживавших в том же доме. Домик этот стоит на нашей улице более века, очень приметный кружевными наличниками и резным мезонином с коньком. Поэтому ни от кого не укрылось, что в доме Полийлеевых объявился необычный ряженый гость с неровным старообразным лицом, с окладистой бородой, с ясными, как чистая вода, глазами.
Должно быть, кажется нелепым, что интеллигентная одинокая старушка приглашает в дом неизвестно кого, тем более — явившегося при столь необычных обстоятельствах. Однако подобный случай был далеко не первым в долгой жизни Ульяны Ивановны. Такие истории составляли нескончаемую вереницу с детских её лет до сего дня.
При этом Ульяна Ивановна отнюдь не была наивным и неразумным человеком. Напротив. Она прекрасно знала всевозможные афоризмы так называемой «народной мудрости», вроде «не твори добра — не получишь зла» и «бережёного Бог бережёт». И всё равно поступала по-своему, то есть по велению жалостливого своего сердца. И почему-то именно ей всегда необычайно везло в результате этих порывов: ни разу подопечные не ответили ей чёрной неблагодарностью, не воздали злом за добро. Вот почему на сей раз Ульяне Ивановне в голову не пришло допустить и тень двойных мыслей, когда она вела своего мокрого подопечного по размытой дороге на высокий берег.
— Знаете ли вы наши места? — спросила Ульяна по пути, заметив, как спутник её изумлённо озирается. — Часто ли у нас бываете?
— Нынче третий раз, — пораздумав, отвечал Озёрыч. — Но не могу сказать, что узнаю эти места… Давно не бывал. Всё слишком изменилось.
— И то правда, — кивнула Ульяна Ивановна. — Последнее время с ума посходили, всё переиначили. Я и сама не узнаю родного села и нашего города. Впрочем, и села-то уже нет, — теперь мы тоже к городу относимся.
— И говорили здесь прежде совсем по-другому, — задумчиво продолжал Озёрыч, не слушая спутницу. — Привыкаю с трудом.
— И то правда, — повторила Ульяна Ивановна. — Вы, наверно, имеете в виду, что у нас почти исчезли носители нашего местного окающего диалекта?
Озёрыч пожал плечами: он не знал, это ли он имеет в виду.
— Да, речь наша стала унифицированной, утратила былую самобытность, — продолжала Ульяна, — и это, конечно, большая утрата! Я так скучаю по певучим интонациям моих родителей, бабушек… Впрочем, я и сама повинна. Ведь в Москве меня в своё время переучивали, когда мне было семнадцать лет. Ведь я там училась в библиотечном. Ох, как же я стеснялась своего красивого диалекта! Это я только сейчас понимаю: по глупости стыдилась. Поначалу меня даже прозвали дерёвней! Как услышу наши словечки, вроде «кажет» или «тенета», — так меня, глупую, и передёргивало! Вот и изгоняла я из своей речи все особенные словечки и оканье, меняла интонации на столичный лад. Когда уже работала в Москве, меня невозможно было отличить от коренных москвичей.
— Работала!.. — повторил Озёрыч. — Работала? Мне тоже надо работать, как можно скорей.
— Да, я работала в столице, в самом центре. В научной университетской библиотеке! Потом — в библиотеке иностранной литературы. Ну, а потом меня, после шестидесяти пяти, отправили на пенсию. Мама заболела, без присмотра уже не могла. Вот я и вернулась на малую родину. Маму прошлым годом схоронила, было ей девяносто четыре! И, кстати, в полном здравом уме!.. Так что я давно пенсионерка. Однако на общественных началах библиотечного труда не оставляю. Для подработки беру корректорскую работу. А вот вам, молодой человек, в трудоустройстве вряд ли чем помогу. Ведь я не работодатель.
— Мне не надо ничего, — покачал головой Озёрыч. — Нужна только работа. Я должен работать, как все люди здесь.
— Что же вы умеете?
— Всё. То есть ничего. Но всему сразу учусь.
— Да ну, — недоверчиво отозвалась Ульяна Ивановна. — И корректуре, и вёрстке?
— Да.
— А мероприятия для читателей сможете проводить?
— Смогу. Если это будет моей работой. Моим образом жизни.
Ульяна вспомнила, что перед ней, скорее всего, человек не слишком крепкий рассудком. Тем более, его мокрые длинные волосы, борода и наряд оставляли влажный след на размытой дороге и напоминали о нелепых обстоятельствах, при которых пришлось с ним познакомиться.
Было уже поздно, на улицах никого не было. Только шумные мотоциклисты изредка проносились мимо, отчего Озёрыч шарахался в кусты, точно никогда в жизни не слыхал ничего подобного по силе и громкости безобразного звука. Ульяна Ивановна понимающе кивала:
— Для меня это тоже сущее наказание! Совершенно разделяю ваше неприятие и возмущение! Моя бы воля и власть, я бы запретила эти зловредные игрушки. Но увы!..
Наконец, показался серо-голубой домик, в пять окон по фасаду, с резным мезонином, весь в белых деревянных кружевах, с приметным коньком на крыше. Рыжий пёс Гранат радостно кинулся к хозяйке. Но тут же переметнулся к гостю, истово вихляя задом и тыкаясь мокрым носом в руки Озёрыча, так что ладони сами невольно гладили очаровательную велюровую морду. Расположение пса очень понравилось Ульяне Ивановне: она приписала его радость исключительным душевным качествам нового знакомого.
Усадив мокрого гостя на застеклённой веранде, Ульяна Ивановна прошла в комнату, некогда бывшую детской, а потом пенсионерской комнатой брата Бориса, распахнула скрипучие дверцы зеркального шифоньера и принялась перебирать одежду брата. Тот, кто назвал себя Озёрычем, был приземист и широк в плечах. Покойный брат последние годы сильно исхудал, прежняя одежда болталась на нём, как на… прости Господи, на пугале. Может быть, что-то подойдёт. «Хорошо, что до сих пор мне лень было выбросить или раздать Борькины вещи», — подумала Ульяна.
Она вынесла на веранду синий спортивный костюм. Когда незнакомец переоблачился, костюм оказался точно на него сшит… Чудеса. А ведь казался гораздо ниже и мощнее Бориса! Ульяна Ивановна развешивала необычный реконструкторский наряд гостя на верёвки в старой беседке и размышляла, подчиняется ли вообще этот пришелец законам физики?
Сразу после бесплодных размышлений наивная старушка устроила Озёрычу экскурсию по дому. Несколько чистеньких комнат внизу, со старой, ещё довоенной и даже дореволюционной мебелью в хорошей сохранности, исконные двойные двери с филёнками, лесенка в мезонин с ажурными перилами, белая светёлка наверху, с «венецианским» окном, — девичья комнатка Ульяны.
— Потом уж я перебралась вниз, к старенькой маме поближе, — пояснила Ульяна Ивановна. — Спать будете здесь, если вас устраивает.
Озёрыч только прижал руки к сердцу:
— Отсюда Озеро видно! О, благодарю!
— Вот именно ради Озера, — кивнула Ульяна Ивановна. — Хотя комната брата вам больше бы подошла. Он в ней и вырос, получается, и умер в ней. Он ведь у нас тоже жил в Москве. Там у него семья была. Я-то в девках всю жизнь проходила, а у Бори двое детей, пять внуков. Но умер он всё же на родине, при маме. Так получилось: едва я на пенсию вышла, вернулась под родительский кров, вскоре и Боря заявился: мол, дети выросли, от жены и ушёл. «Я, говорит, никогда её не любил, только терпел. Видеть её уже не могу, вот и вернулся». Но пожил с недельку, и поняли мы с мамой, что, скорее всего, это она, невестка-то, его и выгнала. Пить он стал по-чёрному. Намаялись мы с мамой с нашим Борькой, пока язва желудка не отвадила его от проклятой водки. Ну, а потом уж он и есть не смог, и прожил недолго…
— Соболезную! — искренне сказал Озёрыч, вновь прижав руки к сердцу, и ясные глаза его влажно блеснули.
— Да что уж, пять лет прошло, поулеглось, — вздохнула Ульяна Ивановна. — А вот мамочка под Новый год преставилась, до сих пор поверить не могу. Она уже лежачая у меня была, но с такой ясной головой, в её-то годы! Дай Бог каждому. Жили мы душа в душу, и вот этот лад разорван. До сих пор рана болит, не могу об этом и думать. Разлука очень скорбное дело, даже при несомненной вере в вечную жизнь! — призналась старушка.
— Разлука! Да! Я знаю, — вдохнул Озёрыч.
— Ну, если захотите, сами расскажете вашу историю, не буду лезть в душу с расспросами, — ответила Ульяна Ивановна. — Пойдёмте же пока вниз, пора и поужинать.

3
Протей, или обман зрения?

Ульяна Ивановна занялась ужином. А чтобы гость не скучал, пока она разогревала для него пшённую кашу, вручила ему альбом со фотографиями, в комнате, называвшейся в семье гостиной. Недавно Ульяна Ивановна собрала порыжевшие фотографии своих предков, живших в этом доме: деда и бабушки, отца и матери в молодости, брата Бориса, и вставила их за прозрачные плёнки современного пёстрого альбома. Несколько фотографий висело с незапамятных времён и на стенах: бабушка с дедом сидят на лавке перед собственным домом, сложив руки на коленях, а лица у них суровые и хмурые от напряжения. А вот папенька в форме краснофлотца, в 1943 году. Вот свадьба родителей: отец в морской форме, мама — в белом платье с острыми плечами, с лилией в пышно взбитых кудрях.
Пока Озёрыч листал альбом, Ульяна размышляла, сколько масла положить гостю. «Кашу маслом не испортишь, но лучше спросить, как ему больше нравится», — подумала Ульяна и заглянула в гостиную. От раздумий её отвлекло странное обстоятельство: на месте Озёрыча в том же синем спортивном костюме сидел её папа в молодости. Ульяна Ивановна развернулась и бросилась на кухню. Шкворчание каши на сковородке вернуло к действительности. Фу-уф, чего только не покажется ближе к ночи от усталости… Старушка убавила огонь и пошла обратно, прокручивая заготовленный вопрос о сливочном масле. Но в дверях она вновь развернулась и бросилась назад: ей померещилось, что это брат Борис, ещё совсем юный, склонился над фотографиями.
На кухне Ульяна Ивановна мелко крестилась перед иконами, читала «Отче наш» и «Богородицу», затем налила в стопочку святой водицы из квадратной бутылочки с крестом. Выпила сразу три таблетки пустырника, и только тогда вернулась в гостиную. Слава Богу! Всё в порядке. На диване сидел всё тот же Озёрыч, внимательно изучая каждый снимок, точно исследователь какой…
Забыв о масле и о каше, видя заинтересованное внимание Озёрыча, Ульяна принялась комментировать:
— Это папа сразу после войны. Это он тут, у нас в саду под яблоней. Яблони той давно уж нет… Это Боря на новом велосипеде. Отец ему фотоаппарат купил, вот он и требовал у друзей себя фотографировать. Всё пытался понять, красивый он или нет. Это я в первый год работы на Моховой. Видите, какая я была?
— Красивая? — полуутвердительно, полувопросительно произнёс Озёрыч.
— Ну, говорили, что ничего-о-о, — в шутку хвастливо протянула Ульяна Ивановна.
Озёрыч застыл над каким-то снимком.
— А это кто?
Старушка доверчиво проболталась, заметив, что Озёрыч разглядывает черно-белый снимок молодого человека с небольшой бородкой, в тяжеловесных старомодных очках:
— А это… Федя Лебрехт. Любовь всей моей жизни. Аспирант с философского факультета. Антиковед. Специалист по досократикам. Родом из Караганды. Царство ему Небесное. Пойдёмте ужинать, расскажу.
Кухню освещало только бра над столом, — зрение старушки не терпело верхнего света. Когда Ульяна повернулась к гостю с тарелкой горячей каши, снова ей пришлось долго протирать глаза. Уютный свет лампы падал так, что лицо Озёрыча, прежде такое бугристое и морщинистое, казалось свежим, моложавым, как будто более современным. Хотя оно напоминало наивные лица полувековой давности и образ давно ушедшего в вечность, и оттого вечно юного Феди Лебрехта. И в то же время это был Озёрыч. Подсохнув, он как будто только что побывал у цирюльника. Бородка сделалась аккуратной, длинные волосы были убраны назад, как носили мужчины во времена Ульяниной молодости.
— Вот так-то оно лучше, молодой человек. Отдохнули, посвежели, а то я уж было подумала, что вам лет на двадцать больше. Вы не стесняйтесь, угощайтесь на здоровье.
Ульяна Ивановна заметила: Озёрыч так внимательно слушает её болтовню, что совершенно забывает о масляной, питательной и вкусной каше, точно и не голоден вовсе. Тычет ложкой в тарелку, и не более того.
— Ах, вам, наверно, кое-чего не хватает, — воскликнула хозяйка сокрушённо. — Потому и не едите. Аперитива! Но уж, извиняйте, со времён братниного недуга ничего подобного в избе не держим…
Озёрыч недоумённо воззрился на старушку своими детскими ясными глазами.
— …Ни водки, ни даже пива. На всякий случай даже кагора для здоровья не стали держать из-за Борькиных срывов. Да так с тех пор и не…
— Вино, что ли? — наконец, понял Озёрыч. — Не, не пил и пить не буду, Ульяна Ивановна. Можете быть покойны.
«Ну надо же, какой человечек! — радостно подумала Ульяна Ивановна. — Почему-то я ему верю. Может, и правду говорит. Нечего всех под одну гребёнку стричь. Бывает, что из-за какого-нибудь диагноза по части головы спиртное напрочь противопоказано». Она снова и снова улавливала сходство Озёрыча с навеки молодым Федей Лебрехтом. Отдохнув, просохнув, переодевшись, Озёрыч стал как будто повыше ростом и посубтильнее, хотя и не слишком, и это ещё больше усиливало отдалённое сходство с Федей. Утратив свой средневековый имидж, Озёрыч всё-таки остался своеобразным и неповторимым Озёрычем. «Озёрыч это! Никакой не Федя, Царствие ему Небесное. И очки он не носит. И взгляд слишком простодушный, как у шестилетнего мальчика».
Ульяна Ивановна нажала на кнопку чайника. Чайник уютно зашумел, синее свечение светодиода озарило воду. Озёрыч обернулся на шум чайника, да так и застыл, изумлённый младенец, дотронувшись до горячего стекла, за которым пузырилась вода в лучах подсветки. «Ох, никак, он и стеклянного электрочайника не видывал! — охнула про себя Ульяна Ивановна. — То ли настолько беден в быту, то ли провёл много лет в местах не столь отдалённых… Я имею в виду какой-нибудь интернат для особых людей», — испуганно добавила Ульяна, отметая всякие другие предположения.
Она поставила на стол корзинку с лимонными конфетками и баранками.
— Сейчас будем мятный чай пить, — сказала Ульяна Ивановна вслух, — И я с вами попью. А пока мята заваривается, пойду постелю вам наверху. А то, вижу, как-то вы при мне стесняетесь есть.
— А за чаем расскажете то, что обещали? — спросил Озёрыч.
— Так… Запамятовала, что же я обещала?
— Рассказать про Федю Лебрехта из Караганды.
— А! Да, с удовольствием расскажу.
Пока под полотенцем заваривалась мята, Ульяна застилала старинную металлическую кровать с никелированными шарами. Удивление продолжало озадачивать её: как она могла предположить, что он из интерната для инвалидов? «Память-то какая цепкая! С первого раза запомнил Федю Лебрехта из Караганды! А ведь я, действительно, хотела ему рассказать… Да стоит ли?..» Ульяна Ивановна тихонько спустилась из мезонина, заглянула в кухню и увидела обидную для хозяйки сцену. Пёс Гранат, который всё это время крутился подле Озёрыча, настойчиво заглядывая ему в глаза, добился-таки своего. Озёрыч встал и вытряхнул полную тарелку каши в миску Граната. Пёс тотчас смачно и шумно смолол кашу. Ульяна Ивановна застигла его на месте преступления.
— Ну вот! Моя каша оказалась невкусной! Гостю не угодила! — возмущённо воскликнула старушка. — Или вы, как граф Монте-Кристо, в доме врага не едите? Или у вас мифологическое сознание, вы считаете, что в потустороннем мире вкушение пищи табуировано?..
Озёрыч втянул голову в плечи и глянул на Ульяну так, как она ещё не видела от него: этот взор превзошёл чистотой и ясностью все прежние его взоры.
— Но Гранат так просил!.. Так просил! Хорошо. Если вам это неприятно, я больше так не буду. Никогда.
— Пустяки, проехали! — Ульяна Ивановна махнула рукой — у неё был довольно лёгкий характер, — и налила мятной заварки, Озёрычу в большой бокал брата Бориса, а себе — в кофейную чашечку.

4
История единственной любви

Ульяна Ивановна села так, чтобы свет падал позади неё, чтобы лицо оставалось в полумраке. Краснеть не за что, но так спокойнее.
— Истории-то, собственно, никакой не было, то есть, по сути дела, ничего не происходило. Сюжета нет! — начала Ульяна Ивановна, развернув лимонную конфетку и скручивая фантик трубочкой. — Не годится моя история для эпоса и драмы. Зато меня эта невидимая история совершенно перевернула и неузнаваемо изменила. Мне, в общем-то, о Феде как о социальной личности даже сказать нечего, — я и не знала ничего. Но зато я знала его в высшем, скажем так, смысле!
Озёрыч вдруг активно закивал, точно всё ему стало ясно.
— Ну так вот. Я года три уже проработала в фундаменталке… Ну что вы так смотрите? Слово непонятное?..  В университетской библиотеке на Моховой. Прямо около Кремля. Неужели вам это ни о чём не говорит? Вы были в Кремле? Нет? А в центре Москвы вообще бывали?
Озёрыч без стеснения отрицательно качал головой.
— Я нигде не был, только здесь, — признался он.
— Странно… А говорили, что ничего здесь не узнаёте… Впрочем, когда захотите, сами всё расскажете. Вернёмся к нашим баранам. Так вот, было мне уже двадцать семь годков. А в те годы — это уже возраст вековухи, безнадёжной старой девы. Нас так и прозывали. Ведь я не одна была в этом статусе: едва ли не половина нашего женского коллектива… Я и проживала у двух таких же коллег — одиноких сестёр на квартире. Они были уже предпенсионного возраста, и тогда казались мне глубокими старухами. Сейчас мне смешно! Но это были милейшие старушки! Божии одуванчики. Мы с ними вполне ладили. Не было в этих двух сёстрах никаких отвратительных качеств, приписываемых старым девам: ни истеричности, ни стервозности, ни нетерпимости. Единственное, чего они строго требовали от меня — это тишины и аккуратности, то есть того, без чего и я жить не могу. Глядя на них, я и сама совершенно не считала моё положение неестественным или ущербным и была вполне счастлива. Даже несмотря на то, что все прелести женского коллектива были перед моими глазами! Но я от всех склок и сплетен держалась подальше, чтобы не разрушилось моё мирное, ровное состояние. Сейчас вспоминаю себя и думаю: от природы мне досталось очень счастливое устроение, за что Промысл меня и сохранял от всего недостойного и скверного. Я не мечтала о будущем, жила настоящим, всё мне было интересно, всё приносило столько радости! И — тайком и молча — службы в церкви, и концерты в консерватория, и выставки, и театры — чего же ещё желать? В общем, я чувствовала полноту жизни и ни за что не хотела перемен.
Озёрыч снова закивал:
— Это и есть уже счастье, когда не хочешь перемен, — изрёк он.
— Меня даже не слишком заботило, красивая я или нет! — ухмыльнулась Ульяна Ивановна. — От природы считалась красавицей, да только такой немодной, несовременной, что и поглядеть не на что! И ничуть меня это не огорчало. Я не ждала и не желала никакой земной и страстной любви. Ведь я была девушкой книжной… (Озёрыч закивал). Ну, это значит, что мой жизненный опыт сильно отставал от опыта, вычитанного из книг. И чем больше читала я художественной литературы, поэзии, тем меньше меня привлекал опыт страстной любви. Ни за что бы я не хотела попасть в ситуацию Абеляровой Элоизы, Джульетты, Татьяны Лариной, Анны Карениной… и даже Кити Левиной!.. Одним словом, кого ни возьми. Вижу, вам даже такие известные имена ничего говорят. Как же так, дружочек?.. Ладно, не время сейчас уклоняться. Итак, ни за что бы я не согласилась пойти всеобщим путём, я жила и просто радовалась жизни. Но вдруг послал мне Господь испытание! И сделал меня совсем другим человеком, — не лучше и не хуже, но уже не прежним…
Озёрыч, казалось, всё-таки всё понимал, по большому счёту. Он кивал и с удовольствием пил мятный чай, хотя из бокала почти ничего не убывало. А вот хозяйка, утонув в воспоминаниях, забыла о чае, о конфетках и сушках. Какая-то утешительная прохлада охватила сердце, точно майские зефиры овеяли его.
— Итак, мы подошли к первой встрече. Всё на земле развивается из первой встречи.
Озёрыч сузил свои ясные глаза, словно намертво запоминая старушкин афоризм.
— Как-то январским утром я сидела на выдаче книг в читальном зале, стайка студентов расшумелась. Мы обычно не любим, когда читатели приходят стаями: они нарушают священный покой читального зала и мешают окружающим. А тут речь шла об утерянном читательском билете. Один из этих пятикурсников умудрился потерять читательский билет. Ребята над ним посмеивались, из чего я поняла: для такого рассеянного с улицы Бассейной всякие утраты — дело обычное. Сначала я услышала его голос… тихий, нежный тембр, у меня сердце на миг остановилось. Он точно оправдывался. Я подняла глаза: совсем ещё юный, в то время безусый, какое-то неземное создание. Такое родное, понимаете, дружочек? Такое родственное мне. Какая-то тишина обняла меня и отделила от всего происходящего, точно оставила меня наедине с ним. Я повела его оформлять новый читательский билет, взяла его паспорт, в котором, к счастью, оказались и маленькие фотокарточки… Я писала, а сама ничего не понимала: так парили мысли над происходящим. Между тем я узнала о нём всё. Это был он, Фёдор Павлович Лебрехт, родом из Караганды, студент пятого курса философского факультета. Боже, как он был молод — на целых четыре года моложе меня! Ему едва исполнилось двадцать три. На сердце у меня стало так тепло, точно я встретила младшего брата, о котором доселе ничего не знала. Не понимаю, что заставило меня тайком отрезать от ленточки с карточками одну из его фотографий — для себя?.. Не ту, что вы видели… Ту, что я храню в альбоме, я точно так же отрезала через три года, когда он был аспирантом… И опять потерял читательский билет. Тогда он возмужал, отпустил бородку. Я увеличила карточку и оставила себе на память. Да, через три года я была так же далека от него, как и в день первой встречи. Но это только в земном, так сказать, в социальном смысле! Однако за три года я прошла бесконечный невидимый путь. И вот как это случилось.
В тот первый день что-то заставило меня и виду не подавать, как всё для меня изменилось. Да и после я внешне словно каменела, едва он приближался к окошку выдачи книг. Я принимала у него заказ или выдавала книги, превращалась в невидимку, тушевалась… А было это изо дня в день! Он тогда работал над дипломом и появлялся почти ежедневно. Иногда один, а порой со своими друзьями приходил, получал стопку книг, оставлял заказ на следующий раз… Я жадно ждала каждой встречи. Иногда он исчезал, и я не решалась спросить у его товарищей, куда он пропал, здоров ли он, всё ли с ним благополучно? Лишь однажды благоприятный случай открыл мне, куда он исчезает. Краем уха уловила, как он ответил своему товарищу: «Нет, с завтрашнего дня у меня заказ в Ленинке». Значит, всё идёт хорошо, он работает… А для меня это было самое главное! То, что его труд продвигается, — а не банальное знакомство. О нет, не строить ему глазки, не ходить с ним в консерваторию на концерты или в театр: об этом я не смела и мечтать. И в голову не приходило искать с ним хоть какого-то сближения!
— Сколько раз и я вот так, издалека, в прежние времена… — вздохнул Озёрыч.
— Вот-вот, молодой человек. Только не подумайте, что я страдала от этого. Нет, тогда я постоянно была на верху блаженства, радость жизни умножилась стократно. Верите ли, нет ли, я постоянно, каждый миг жизни была со своим Федей Лебрехтом! Он буквально поселился в моём сердце. Я тотчас собралась, напрягла все свои умственные силы, отбросила всё развлекающее и лишнее. Никаких театров, выставок, болтовни. Каждая минута моей жизни была посвящена теперь высшей цели. Я стала жадно читать книги, которые изучал мой юный наставник. Да, теперь он стал моим наставником, иначе я его и не называла… про себя. Ведь ни одной живой душе я не говорила о нём. Все вечера посвящала теперь одному: учению. Первым большим испытанием было то, что всё, что читал мой Федя, было в то время совершенно недоступно для моего ума! Как бы жадно, с горящим сердцем я ни поглощала его книги, ни луча света не проникало в мой разум. Я шла по ссылкам к более ранним источникам, выискивала учебники, стараясь погрузиться в античную философию всё глубже, как бы отвоевать свет знания у мрака невежества и прочнее в нём закрепиться. Надо ли говорить, что я мало преуспела на первых порах? Уже через месяц почти заболела, заработала головные и сердечные боли. У меня началось страшное отторжение не только от философских текстов, но и от букв, от книг, от чтения. Моё рвение столкнулось с непреодолимым сопротивлением всего организма.
— Знаю, — поддакнул Озёрыч, и Ульяна Ивановна обрадовалась, хотя уже сомневалась, умеет ли этот странный друг читать: может, у него дислексия.
— В конце февраля, — продолжала Ульяна Ивановна, — когда мой юный «наставник» работал в Ленинке, я взяла больничный и дала себе отдых. Поняла, что так дальше продолжаться не может. Врождённое счастливое устроение не дало мне свихнуться окончательно. Наоборот: я смирилась и осознала, что моя гордая самонадеянность, упование на силы собственного разума привели к таким плачевным результатам, почти к болезни.
Как раз начался Великий пост. Я, вместо того чтобы лежать на одре, дважды в день ходила на службы в церковь, недалеко от консерватории. И там, уже зная пропасть своего невежества и неразумия, умоляла Создателя просветить мой ум светом разума и открыть его для учения. Я никому ни словом не обмолвилась о том, что случилось в моей жизни. Духовника у меня в ту пору не было, хотя в глубине души я считала себя девушкой благочестивой. Но, живя среди мира, я была предоставлена самой себе. И только я сама несла всю ответственность за свою жизнь, и внешнюю, и внутреннюю.
Похоже, в ту первую неделю поста перемена образа жизни сыграла свою роль. Когда я вернулась к книгам, уже не испытывала таких мук, головных болей и отвращения. Хотя и первоначального жара и жажды познания тоже не было в помине. Но в покое, в тишине я продолжала своё дело. Несколько раз сходила в университет на лекции первых курсов в большой аудитории… По «досократикам», — как их тогда без стеснения называли, не боясь принизить их значение упоминанием имени Сократа... Федя по-прежнему ходил в читальный зал работать над дипломом, и даже не предполагал, что творится с самой неприметной библиотечной мышкой в окне выдачи заказов… А со мной, действительно, стало происходить нечто превышеестественное.
— Так, молодой человек, — опомнилась старушка, испугавшись, что своей бесконечной болтовнёй успела усыпить собеседника, — я увлеклась, невольно вхожу в ненужные подробности, которые, может быть, вам и не очень интересны…
— Что вы, что вы! — почти испуганно вскинулся Озёрыч. — Именно в этих подробностях всё и дело. Не пренебрегайте ими из-за меня… Как раз наоборот, мне они очень полезны и интересны.
— Даже если это будет касаться вещей очень отвлечённых, к жизни не относящихся?
— Именно так.
— Удивительно… Ну что ж… Не подумайте, что я с глупым снобизмом старой библиотекарши-эрудитки пытаюсь принизить ваши познания, даже не успев составить о них какое-то представление. Не обижайтесь. Неспроста я сегодня, впервые за столько лет, так разговорилась. Я чувствую: что бы я ни говорила, находит у вас отклик и глубочайшее понимание. У меня даже возникло одно забавное сравнение вас с… Хотя я и заметила, что вам совершенно чуждо чувство юмора и вы, может быть, не склонны шутить, иронизировать… даже смеяться и улыбаться. На то у вас есть, конечно, свои причины. И, думаю, иные, чем у Тима Талера, который продал чёрту свой смех за способность выигрывать все пари?
Ульяна Ивановна рассмеялась, желая повеселить Озёрыча. Тот обозначил на лице кроткую улыбку и глубокомысленно заметил:
— Смех и шутка — это неотъемлемое свойство человеческой природы, и настоящий человек должен обладать им. Согласен: пока я не развил в себе этого счастливого свойства. Но, думаю, силой разума этого можно добиться.
Ульяна Ивановна ещё веселей засмеялась:
— Ах, милый Озёрыч, как же вы, оказывается, умеете изъясняться! А то уж я стала сомневаться… умеете ли вы читать и писать — не только смеяться.  Вы запредельно скромно держались.
— Читать и писать я умел, — Озёрыч вновь обозначил улыбку. — Если понадобится, наверстаю и вспомню.
— Непременно понадобится! Как же! Итак, если вам угодно, я продолжу свою неумолкающую болтовню, хотя уже вот-вот перевалит за полночь.
— Нет-нет-нет, я спать совсем не хочу! — нетерпеливо вставил Озёрыч. — Надо узнать, что было дальше. Не стесняйте же себя никакими сомнениями — насчёт моего уровня понимания. Видите, я всему учусь на лету.
— Да уж! Я заметила, как вы меняетесь на глазах. Что за чудное качество? Не вижу ли я вас во сне?.. (Озёрыч снова весело улыбнулся) Ведь вы всё понимаете, хотя и молчите, как мой Гранат. Только киваете. Мне подчас кажется, что я беседую с Гранатом… Он тоже так смотрит и наклоняет головку то вправо, то влево, и всё понимает!.. Хотя, конечно, мы говорим с ним о вещах куда более приземлённых…
Тут уж Озёрыч не просто слабо улыбнулся, но и хохотнул, делая успехи. Ободрённая Ульяна Ивановна вернулась к отрадным воспоминаниям молодости.

5
Невидимое русло истории любви

— Значит, молодой человек, мы с вами остановились на том, что со мной стало происходить нечто необычайное. Внешне-то моя жизнь была, наоборот, более замкнутой и серой. Мои квартирные хозяйки-сёстры стали поговаривать: «Что-то ты, Уля, такая бледненькая? Сходила бы куда, развлеклась». Покупали билеты в театр, приглашали на модные постановки. Пару раз я уступила, составила им компанию. Но когда это превратилось в систему, поняла, что из-за их жалости и благих намерений весь распорядок моих самостоятельных занятий может рухнуть. Отговорилась тем, что усердно занимаюсь, мечтаю поступить куда-нибудь на заочный, получить высшее образование. На деле-то я не собиралась никуда поступать — подчинять себя внешней системе, обязаловке, менять свой уклад и общественное положение. Задумала двигаться по тому руслу, которое будет мне указывать внутренняя необходимость. Вернее, куда будет влечь меня жажда.
— Жажда, да! — воскликнул Озёрыч. — Жажда сподвигает на многое.
— Вы — Озёрыч, и вам воды не хватает? — снова подшутила над гостем Ульяна Ивановна.
— Вам, библиотекарю, книг не хватает? — в тон ей мгновенно парировал Озёрыч.
— Вы правы, сапожник всегда без сапог. Ну да ладно. Если бы вы знали, дорогой Озёрыч, какая я счастливица, что работала в такой библиотеке, как наша фундаменталка! У меня был доступ к любым изданиям, к таким, каких нигде не найдёшь. И, чем больше пила воду познания, тем сильнее разгоралась жажда. Вскоре ниточка привела меня к статейкам самого Феди. Ему нужны были публикации, вот он и старался в каких-нибудь сборничках публиковаться. Почитав, что он пишет, я поняла, что его интересует орфическая и пифагорейская ветвь архаичной философии, и одна идея красной нитью проходит через все публикации: такое самобытное явление, как древнегреческая философия, возникло и развилось из духа музыки! Эта была полемика с иррациональными мифами неклассической философии, полемика с Ницше, со схематизмом его мифотворчества. Отвлечённые понятия рождались из поэзии архаичных космогоний и из духа музыки одновременно. Я так поняла, язык поэзии и изучение музыкальных ладов приводили к возникновению отвлечённых понятий из обычных слов древнегреческого языка. Федя так описывал рождение и рост понятий… точно видел его своими глазами. Бытие, Логос, дух, сущность, докса и алетейя, эйдосы— идеи…
Ульяна Ивановна могла бы перечислять бесконечно, но Озёрыч остановил её:
— Однако музыка тут при чём? Не могу понять.
— Поэзия и музыка — это как отец и мать для просвещения разума и восхождения его к созерцанию невидимых, умопостигаемых вещей. Дело в том, что первые теогонии и космогонии пели под лиру, кифару, речь эпического поэта была подчинена строгому ритму и ладу. На лекции, которую я посетила, лектор специально прочитал отрывок из Гомера, чтобы показать, как математически выверен размер его речи — это именно музыкальный, строги ритм, а не дыхание морского прибоя, как говорят некоторые… Ведь волны покоряются силе изменчивого ветра, но Гомер — никогда! Ладно… Идём дальше. Первые философские теогонии и космогонии, объяснения отвлечённых понятий были изложены не в форме трактатов, а в поэмах. Если хотите, почитайте Гесиода и Парменида…
— Хорошо. Если сочтёте нужным, почитаю.
— Да-с… Итак, я начала изучать древнегреческий язык. Сама. По учебнику Соболевского. Ограничила свои расходы, даже на питание. Наняла себе репетитора с классического отделения филологического факультета. Занималась упорно, учила слова ежедневно, перед сном, пока не начала свободно читать — самостоятельно. Ведь Федя Лебрехт свободно владел этим языком, как могла я полениться и пренебречь его наукой?.. Но до свободного владения было ещё так далеко! Я вдруг заметила, что в переводах мы воспринимаем и усваиваем совершенно другие понятия и представления, чем те, которые вкладывали в них Парменид, Платон или Аристотель. Это вдруг как-то открылось мне: мы знаем совсем иную античную философию, не совсем ту, чем она была для эллинов пятого, четвёртого века до Рождества Христова. Мне так хотелось поговорить об этом с Федей! Узнать, что он думает об этом… Но ни за что на свете я не решилась бы заговорить с ним. Да я его уже и не видела в читальном зале! Так пролетело лето после защиты его диплома. И вдруг в сентябре я обнаружила в одном из свежих научных журналов очередную публикацию, подписанную Лебрехтом. И что вы думаете, милый Озёрыч? Федя писал о том же самом: о рецепции античной философии в позднейшие века. О том, насколько по-разному человечество понимало тексты античных философов — в так называемую эпоху эллинизма, в первые века христианства, в Средние века, в Новое время… Да и каждый христианский народ способен воспринять древние философские понятия по-своему, в зависимости от нюансов собственного языка. И всё это так подробно было доказано! Я была на седьмом небе: значит, моя мысль каким-то образом попала в одно русло с ходом мыслей моего юного «наставника»! Представляете? У меня уже было мало надежды встретить Федю ещё хоть раз в жизни — а я была более, чем счастлива!
Озёрыч наклонил голову набок и заглядывал в глаза старушки, совсем как Гранат.
— Да. Я принимала свою судьбу с отвагой и смирением. И в то время судьба решила вознаградить меня. В ноябре мой знакомец вновь объявился с заказом! Моя коллега спросила у Феди о его перспективах. Я слышала, как он ответил, что сдал экзамены в аспирантуру и теперь снова будет нашим частым гостем. Кандидатский минимум, начало работы над диссертацией… и всё такое.
А со мной в это время происходило вот что. Из работ Лебрехта мне стало ясно, что он глубоко изучал музыку и был погружён в теорию музыки. Я бросилась туда. Теперь я тратила вечера, чтобы посещать консерваторию. Слушала музыку, особенно старинную, покупала виниловые пластинки. Бывала не только в концертах, — мне удавалось через новые знакомства проникнуть и на лекции по истории европейской музыки. К книгам, понятное дело, доступ у меня был. И, знаете, как-то всё складывалось в лад с моим увлечением началами философского мышления — укладывалось, как лучи единого солнца, в моём уме. Ах, Озёрыч! Не могу и описать, что за чистое счастье и радость, когда нечто совершенно для тебя непонятное, прежде далёкое вдруг проясняется и присваивается тебе неотъемлемо! А Феде и во сне, наверно, не снилось, что тут такое происходит, в окошке выдачи…
Ульяна Ивановна засмеялась, точно она нарочно сыграла с Федей Лебрехтом такую остроумную шутку. Но Озёрыч как-то грустно вопросил:
— Ну почему же вы так с ним и не заговорили? Неужели даже не пытались?
В голосе его слышалась досада.
— Не заговорила, конечно. Федя был для меня ослепляющим солнцем. Едва он подходил, какой-то свет вспыхивал во мне так ярко, что я теряла дар речи и не могла поднять глаз. Я знала, что держусь холодно и отстранённо, что внешне ничем не выдаю своего потрясающего состояния. Да и какое ему было дело до меня? Он всегда был погружён в себя или болтал вполголоса со своими однокурсниками и друзьями. Так проходили годы! И ничего не менялось внешне. Но однажды я всё-таки сделала попытку дать ему знать о происходящем… Но так, чтобы он не догадался. Я написала ему записку!
Озёрыч так и воспрянул:
— Неужели это не помогло?..
— Нисколько. Судьбе не было угодно. Да ведь и записка-то была не простая… а золотая. То есть она была написана не по-русски, а по-древнегречески!
Озёрыч даже присвистнул.
— Да, молодой человек. Тогда я уже два года занималась ежедневно, и коллеги мои знали, что я преуспела в изучении этого языка. Мне это пригодилось! Ведь наши читатели нередко заказывали книги на древнегреческом, далеко не только аспирант Лебрехт. И вот эти заказы стали всегда давать мне, я шла в хранение и приносила. По тем книгам, которые брал Федя, учась в аспирантуре, я поняла, что тема его диссертация как-то связана с преемством святоотеческого богословия с античной философией. И сама начала копать в эту сторону. Понятное дело, позднейшие позитивистские и советские историки философии объясняли линейно и детерминировано: что древние богословы и отцы Семи Вселенских соборов находились под влиянием неоплатонизма, заимствовали понятия и самые слова из языческой философии. Я же, как благочестивая девица, привыкла придерживаться взгляда, «вывернутого наизнанку». Что предвечный Логос промыслительно заронил семена Своей Божественной премудрости ещё в древнем мире. И искренне взыскующие премудрости, чтущие ее получали эти крупицы, эти осколки истины. Не мог же Всеведущий Бог подать просящим и ищущим камень вместо хлеба? Вот эти-то семена и проросли в древнегреческой философии, а плоды принесли на доброй почве христианского богословия.
— И вы совершенно правильно смотрели на вещи, — твёрдо заявил Озёрыч, чтобы поддержать Ульяну Ивановну.
— Я почему-то была уверена, что и Федя со мной совершенно согласен! Я ещё не знала содержания его будущей работы, но уже всё предвидела. «Как же он будет защищаться? — думала я. — Такую диссертацию здесь не защитить… Лучше бы он зарылся в своих досократиков! Это куда безопаснее». Не знаю, известно ли вам, молодой человек, что тогдашние власти отправили под запрет всё относящееся к христианству. О христианстве можно было либо плохо, либо ничего.
Озёрыч покивал так, что Ульяна Ивановна не поняла, известно ли это было Озёрычу. Ему не терпелось услышать о записке.
— Ну, ладно, о записке. Однажды Федя взял стопочку из пяти книг. Там были диалоги Платона и Климент Александрийский, «Строматы» и протрептик «Увещания к эллинам» по-древнегречески. И вот всё утро я составляла для Феди «любовную» записку по-древнегречески. Только обращение написала по-русски, чтобы он знал, что записка адресована ему. Почтительное обращение: «Глубокоуважаемый Фёдор Павлович!» А дальше я писала, что его невидимый друг, чтущий его дарование, следует его стезёю и желает обсудить с ним кое-какие вопросы. Между прочим, там был вопрос о Логосе христианском и логосах досократических… Неважно… Я изложила это всё со своей, благочестивой точки зрения. И ещё несколько тёплых слов. Однако это была не любовная записка, а, скорее, признание в любви к учителю преданного ученика. И подпись, по-гречески куда более ёмкая: «Та, у кого Вы всегда пред умно-сердечными взорами». Я дерзко, в каком-то вдохновении вложила записку в диалоги Платона, — вложить в Климента Александрийского мне показалось какой-то запредельной дерзостью. Но моё вдохновение оказалось напрасным! Когда он подходил, я сказала коллеге Марине Ненашевой, что мне надо отлучиться, поэтому заказ из пяти книг он получил из её рук. Занимался он до вечера, и я исподтишка следила за его столом. Никакой реакции! Когда он подошёл сдавать книги, я повторила свой трюк. Марина приняла три книги, отложенные на следующий день, две он сдал совсем. Я проверила: Платона он отложил на завтра, лежит на дне стопки. Должно быть, и открыть ещё не успел. Значит, не судьба. А я уже осознала глупость и пошлость своего поступка…
— Ну почему?! Почему? — печально промычал Озёрыч.
— Именно глупость и пошлость, — твёрдо повторила Ульяна Ивановна. — И я вытащила и порвала свою глупую записку. Конечно, её мог бы прочесть только знаток древнегреческого, среди моих коллег, насколько я знаю, таковых не было… Но её никто так и не прочёл.
Озёрыч с досадой хлопнул ладонью по столу.
— Могу вам объяснить, почему я отказалась от человеческих отношений с моим возлюбленным «наставником». Глубокая внутренняя убеждённость, что это недопустимо в моём случае, заставила меня навсегда для него исчезнуть. Ведь вы знаете: у нас в роде человеческом водится так, что всё возвышеннейшее и тончайшее мигом куда-то испаряется, как только начинаются какие-то общие земные дела. Да-с. Несмотря на всё желание выйти из тени, и общаться с ним всласть. Ведь я чувствовала себя носителем неожиданного, чудесного, светоносного дара, который был моим счастьем. И я знала, что непременно утратила бы свой дар, если бы перешла установленную границу. Свет разума померк бы для меня… Я выбрала дар.
Озёрыч кивнул и успокоился. Выбор Ульяны Ивановны не показался ему ничтожным и никчёмным, хотя очень многие не согласились бы с этим.

6
О глубине страданий

— Ну а теперь мы подошли к печальной и трагичной части истории, — вдруг заявила Ульяна Ивановна. — Поэтому предлагаю вам взглянуть на часы и отправляться на боковую. Продолжим завтра. Понедельник, утро у меня свободно. У вас, полагаю, тоже?
— Да. Но мне… нужна какая-то работа. Любая. Не за вознаграждение.
Уже привыкнув к этой навязчивой мысли Озёрыча, Ульяна Ивановна отвечала:
— Ну хорошо, утром сложите дрова под навес. Перед воротами видели кучу? Третьего дня два куба привезли. Готовь сани летом, дрова покупай в мае! Пока не подорожали.
Озёрыч просиял.
— Но ведь завтра вы продолжите рассказ?
— Уже сегодня. Раз начала, придётся продолжать, — вздохнула Ульяна Ивановна. — Но не сейчас. Чтобы спать хорошо.

Утром старушка с отрадным удивлением увидела в окно, как Озёрыч складывает дровишки в дровник. Причём дело идёт к концу: куча дров у ворот растаяла. Когда куча исчезла совсем, Ульяна Ивановна накрыла завтрак на солнечной веранде, в окна которой так и лезли ветви цветущей яблони. Прежде чем сесть за стол, Озёрыч выгулял Граната, протёр ему морду, лапы и подхвостье, насыпал корма в миску, — всё, как велела хозяйка. Сам тщательно умылся, и только тогда сел завтракать и слушать продолжение удивительной истории. Птицы заливались так, что, казалось, заглушали голоса людские.
— Ну что же, продолжим. Несколько лет длилось моё счастье обретения знаний, радостный разумный свет не покидал меня. Но потом наступила расплата. Такая банальная, что о ней, наверно, не стоит и говорить.
— Нет! Нет! Стоит! — испугался Озёрыч. — Пожалуйста, говорите! За что расплата? За ваш дар?
— Может быть, если это можно назвать даром. Не Бог весть что такое… Не знаю даже, дар ли это, или просто вызванная любовью концентрация всех сил — и физических, и интеллектуальных, и нравственных, направленных в одно русло, давала свои результаты… Но прошло три года, как я знала Федю. Я прекрасно понимала, что так вечно продолжаться не будет. Что скоро снова окажусь совсем одна, предоставленная самой себе. Сначала меня стала посещать тревога, но не за свою судьбу, а за судьбу Феди. Я начала понимать, что это какой-то необычный человек. И что у него не будет гладкой дорожки! Однажды я почему-то решила сменить столовую, куда ходила во время обеденного перерыва. Гораздо ближе, тоже на Моховой, была студенческая столовая в подвале под сводами восемнадцатого века, в старинном здании. Там обедали и наши читатели, как выяснилось. Пришла туда однажды, когда читальный зал опустел во время обеда, — а тут под сводами сидят аспиранты-философы вместе с Федей Лебрехтом. Их было человек шесть. Они были веселы и громко обсуждали своеобразную для застолья тему: о роли речей Фихте к немецкой нации в зарождении и развитии нацисткой идеологической закваски. Я тогда в этом почти ничего не понимала, имя Фихте знала только понаслышке. Знала тчто-то о Я и Не-Я, о наукоучении, не более того. Но мне было интересно всё, что касалось моего Феди. А товарищи как будто нарочно адресовались именно к нему! Что-то не очень лестное они говорили о Фихте, о его проекте воспитания единой немецкой нации… и вдруг кто-то спросил Федю:
— Интересно, а что наш Лебрехт думает об этих пресловутых речах Фихте? Ведь ты у нас немец!
Федя кротко, но твёрдо отвечал:
— У меня немецкая фамилия, но я русский. Мы русские уже давно. Уже более ста лет мои предки — православные. Полтора столетия назад один мой прапрадед был профессором философии в Шрекенбургском университете. Но дети его разлетелись из этого захудалого городка кто куда. Мой предок — в Россию. Вообразите, когда это было…
Сказав это, Лебрехт хотел замолчать, но один из аспирантов, такой невзрачный, — просто никакой, по фамилии то ли Иванов, то ли Сидоров, о котором мои более опытные коллеги поговаривали, что он «сотрудничает»… он как будто провоцировал Федю:
— И всё-таки, Лебрехт, скажи насчёт Фихте… в свете постоянно возрастающих тенденций реваншизма, нам особо важно твоё мнение на сей счёт. Ты как-никак собираешься стать работником идеологического фронта.
Последнюю реплику Федя пропустил мимо ушей и парировал:
— Однако, если на то пошло, существует ещё одно немецкое государство, которое настроено к нам даже более лояльно… чем мы сами к себе!
О, Федя, Федя! Зачем он произнёс эти роковые слова, оказавшиеся обличением! Мне кажется, подобные реплики его в конце концов и сгубили. А эта… гораздо позже я поняла, как она была правдива. Но лучше бы он тогда промолчал!..
Ульяна Ивановна сделала паузу, Озёрыч же, казалось, на сей раз мало что понимал. Казалось, привременные дела мира сего оставались за пределами его разумения. Ульяна заметила это, но не сочла нужным разъяснять Озёрычу смысл спора под старинными сводами.
— После этого Федя надолго замолчал, и его как будто оставили в покое. Я сидела неприметной невидимкой за соседним столиком и боковым зрением наблюдала за Федей. Закончив свой обед, он встал, объявил приятелям, что ему пора бежать заниматься, и удалился с синим подносом комплексного обеда, к столу для грязной посуда. Я тоже хотела закончить обед и покинуть столовую. Но, едва Федя ушёл, аспиранты снова заговорили о нём. Этот Иванов-Сидоров вдруг заметил: «Ха! Русский Лебрехт из Караганды! Ага, что же они в Караганде делают? И как он вообще в столицу выбрался, интересный вопрос!» «Брось, что ты привязался? — оборвал его один из аспирантов. — Ты же ничего не знаешь. Федя был настоящим вундеркиндом. За недюжинные способности к музыке, к языкам и философии он и попал в Москву. Сначала его взяли в музыкальное училище… Ну а потом и в университет поступил». «Хитро, однако! — завистливо бросил «сотрудничающий». — Видать, такая протекция!.. Не то что у нас». И вот с тех пор я уже не знала покоя. Мне стало ясно, что далеко не все Федины коллеги столь же умны и гениальны, что тупость, узость мыслей, зависть угрожают ему всерьёз. А он… такой неосторожный, не от мира сего. Да и тему диссертации, кажется, выбрал немыслимую для тех лет. Совершенно пренебрегая реалиями! Но я ничем не могла ему помочь, защитить. Вот и представьте, молодой человек, как я начала страдать. Но это были ещё цветочки! Ягодки пошли вскоре после этого случая.
Ульяна Ивановна замолкла. Озёрыч терпеливо ждал.
— С тех пор я уже не видела Федю в компании философов. Он всегда был один. Наверно, избегал общества… Но недолго! Через пару месяцев Федя подошёл подавать заказ с говорливой девицей, которую как будто не волновала обязанность сохранять тишину в читальном зале. И с тех пор он ходил заниматься только с ней. И приходил с ней, и уходил с ней… Если один — она чуть позже присоединялась к нему, садилась рядом за стол со своим заказом и принималась во весь голос болтать. Он снисходительно слушал и временами пытался напомнить ей, для чего они сюда пришли. Я сразу испытала к ней весь спектр злых чувств. Сначала я не увидела в ней никакой угрозы. Она показалась мне просто противной. Отвратительной! Такая пигалица в очках с толстенными стёклами, с большим носом и ртом, с длинными, как у зайчихи, передними зубами, сутулая, неуклюжая. Настоящее страшилище! В каких-то почти драненьких джинсах-клёш, с холщовой вышитой сумкой. Но все были к ней очень почтительны. И у неё была весьма громкая фамилия! Такая же, как у знаменитого в то время профессора философии, мирового светила, потом — академика. И оказалось, неспроста: она была его младшей дочерью. Может, потому мой Федя и терпит её многоглаголание и навязчивость? — думала я. — Но ей-то чего надо от него? Сначала она меня просто раздражала. Я не могла поверить, что её можно полюбить. С другой стороны, увидела, какая пропасть между её положением в этом мире — и моим. Между её исходными данными — и моими. Эта Нина не просто болтала с Федей, она, как назло, начинала свою болтовню по-французски, потом вдруг перескакивала на немецкий… чтобы не мог понять тот, кому не следует. Как назло, и я была в числе таковых. Я, со своим несчастным древнегреческим! Я вынуждена была, не оставляя древнегреческого, заняться хотя бы немецким. Он давался мне с огромным трудом, сопротивлялся. А эта Нина трепалась на любом языке так свободно, с таким прекрасным произношением… казалось мне. Ещё студентка, лет двадцати. Но где уж мне было сравняться с ней?
Понимаете, милый Озёрыч, каждый день стал превращаться в нравственную пытку. Я старалась держаться за свой распорядок занятий и чтения. Но чувство горькой утраты, внутреннего разрыва с Федей каждый день и час стало помрачать мне ум и застилать его для познания. И мне пришлось смирять себя перед свершившейся бедой.
Но сначала я этого не понимала и растравляла раны ревности. Нарочно шла на обеденный перерыв в ту столовку под сводами, нарочно — вслед за этими двумя, видя, как удаляются они по Моховой, держась за руки. Нарочно садилась за соседний столик и слушала голосок своей соперницы. Они ничего не подозревали! Им и во сне не снилось, какая опасная бомба находится за соседним столиком. Я и сама не знала, что я такая собственница, эгоистка. Привыкла считать, что он — исключительно моё достояние! Конечно, я всегда подозревала, что нечто подобное случится — что мой «наставник» не удержится на высоте своего положения... куда его вознесла я в своём воображении. И тогда он всё равно что умрёт для меня… Но всякий раз отгоняла мысли об этом, — как отгоняют мысли о неизбежной смерти своих близких. Я поначалу считала, что не переживу того, что должно было обрушиться на меня. Ан нет. Я почему-то продолжала жить, и обыденность становилась всё гуще, всё тяжеловеснее!
К мукам ревности добавились новые тревоги: подходил срок защиты диссертации Феди Лебрехта, но что-то не заладилось у него с вышестоящим начальством. Диссертацию не допускали к защите, если он её не переиначит в идеологическом плане. «Слишком много христианства». Это я поняла из подслушанных разговоров за их столиком. И вот они вместе решали, как обвести вокруг пальца тупое начальство. Всё-таки они были очень неосторожны! Но что я могла поделать с ними?
Наконец, я постепенно стала прозревать, что действую себе на погибель. Ведь я была так неопытна и никогда не сталкивалась с подобными чувствами. Не сразу поняла, что нельзя нарочно будить в себе муки ревности. Я стала избегать встреч с этими двумя, перестала следить за ними исподтишка в читальном зале, ходить за ними в ту же столовую, даже изгоняла мысли о них обоих. Мне казалось, я выгнала Федю Лебрехта из сердца и иду дальше своим путём. На душе у меня были кровавые надрывы, я почти заболела и едва таскала ноги. Я слегла, взяла больничный и начала таять. Отказалась от земной пищи и как-то спокойно думала, что вскоре умру. Однако я не могу даже вспоминать о тех мертвенных состояниях духа, в которых сама была повинна… Да и нет такого красноречия, чтобы описать всё это правдиво! А при одном воспоминании о моей тогдашней беде даже сейчас становится не по себе. Лучше обойду молчанием…
И всё-таки, как ни странно, в этом состоянии бесконечный мир музыки, языков и философии не захлопнулся для меня. Я черпала в нём не утешение, но хотя бы забвение и временное успокоение. В те дни и вера моя стала совсем иной. Живой Бог так явно протянул мне руку помощи!
— Так всегда и бывает, — изрёк Озёрыч столь банальную, но утешительную фразу. Ульяне Ивановне показалось, что ясные глаза его покраснели. Да, показалось…

7
Обретение основания

— На какие-то праздники мои квартирные хозяйки предложили поехать с ними на север. В дальнее село, где служил удивительный монах, который очень много в жизни перенёс и пострадал за Христа. Теперь понимаю: эти добрые тётеньки увидели, что я переживаю неизбежные для всех людей скорби, и решили прибегнуть к помощи великого молитвенника. Мы ехали долго: и дважды на поезде, и в битком набитом автобусе по просёлочным дорогам. В пути я думала: как же мне рассказать старцу обо всём? За несколько лет ни разу я никому не открывалась, даже намёком. Еду и мысленно рассказываю всё старцу. Мне было о нём известно, что он — человек простой, из крестьян, хотя и книжный на свой манер. Бессребреник, и выглядит очень бедно и юродиво. Но мне он впервые явился в самом величественном и небесном виде! Мы приехали в село перед началом Литургии — и сразу в церковь. Там всё трогательно, по-деревенски, народ очень простой. Сразу мне вспомнился мой родной городок, наше село и храм. Я всю службу плакала в углу от умиления. А вот старенький батюшка, низенький, седой, в золотой фелони, в утренних лучах казался мне небожителем! И всё вокруг озарялось светом. И все раны мои на глазах затягивались, московская жизнь вдруг показалась странным сном. Когда подходила к батюшке после службы, я ощутила, что приближаюсь к солнцу. И думала: «Как же ему всё объяснить?» Но ничего объяснять не надо было. Я ещё и приблизиться не успела, он мне навстречу воскликнул:
— А насрать, Улька! Насрать!
Я засмеялась над его простонародной шуткой. Меня она не поразила. И то, что старец откуда-то знает моё имя, восприняла естественно. Он благословил меня и твёрдо сказал:
— Невеста Христова.
Когда мы ехали в Москву, я точно на крыльях летела. Уже появились силы выйти на работу, начать прежнюю жизнь. Нельзя сказать, чтобы я исцелилась от страданий окончательно. Но у меня уже было оружие для брани и елей для ран. Какое-то основание собственного бытия, которое не позволило мне потерять смысл жизни.
Ульяна Ивановна встала и начала убирать посуду со стола.
— Итак, дорогой Озёрыч, чаю напились, — мне и за дела пора. Сегодня я тружусь дома, все дела мои — на огороде. Я должна была вскопать грядку для зелени и редиски и посеять семена.
Озёрыч умоляюще посмотрел на старушку:
— Мне нужна эта работа! Её должен сделать я! Прошу вас, поймите меня…
— Хм… Похвальное, конечно, стремление! — улыбнулась Ульяна. — Однако я жду объяснений. Из каких таких философских соображений вы нуждаетесь в работе?
Озёрыч морщил лоб, точно отвечал у доски невыученный урок, и молчал.
— Я понимаю, что не ради хлеба куса, — продолжала Ульяна Ивановна, — учитывая ваше равнодушие не только к вещам и благам цивилизации, но даже к пище.
— Когда смогу объяснить, прямо сразу это и сделаю, — пообещал Озёрыч.
Они уже стояли на прошлогодних грядках, между кустами чёрной смородины и рядами клубники. Ульяна показывала Озёрычу, как правильно работать лопатой, втыкала колышки в землю, обозначая объём работ, — пустяки, она и сама быстренько бы управилась. Но Озёрыч прижал руки к сердцу и попросил:
— Я бы хотел, чтобы вы в это время, Ульяна Ивановна, почитали что-нибудь для души.
— Эка вы угадали! — воскликнула она. — Это, действительно, с детства моё самое чистое, самое умиротворяющее удовольствие. Помню, ребёнком сидела тут, в беседке — беседка тогда другая была, — читала всё подряд. И приключения, и фантастику, и Достоевского.
Озёрыч морщил лоб, пытаясь скрыть своё чудовищное невежество. Ульяна Ивановна, хоть и привыкла к нему, но никак не могла удержаться и не покачать головой. «Откуда только берутся такие дядьки? — то и дело проносилось в голове. — Ну вот, опять осуждаю! Как бы самой за это не потерять память и соображение! Не ровён час, стану как Анна Сергеевна Пшеницына с нашей улицы. Она, вон, совсем в детство впала, когда сынок на фронте погиб. Аннушка уж три года так в себя и не приходит. Видно, с концами…»
Так думала Ульяна Ивановна, глядя из беседки на копающего грядку Озёрыча. Он вспомнил, как работать лопатой, — хотя поначалу с удивлением разглядывал её, как диковинку. Сказал, что таких, именно таких лопат пока не видывал. Что за человек?.. Ульяна Ивановна держала на коленях большую Библию, открытую на Книге пророка Даниила, но никак не могла собраться с мыслями и углубиться в чтение. Раздался скрип песка и гравия под подошвами: мимо по улице шёл пчеловод Гаврилыч с корзинкой — в сельпо за фермерским творогом.
— Ульяна! Доброе утро! Без пяти одиннадцать! Сейчас молочку подвезут. Ты, никак, забыла?
— О, да! У меня, видишь, помощник нынче объявился, — Ульяна махнула рукой на Озёрыча. — Не могу его покинуть без моей руководящей роли.
— Так я и тебе захвачу!
— О, мы будем тебе весьма признательны. Ну, ты знаешь, что я обычно беру. Всё то же, только в двойном размере.
Озёрыч был слишком погружён в своё дело и в свои мысли, чтобы прислушиваться к постороннему разговору. Однако после полудня, когда он вскопал грядки, засеял их семенами укропа, петрушки и кабачков, Ульяна усадила его за стол на веранде под цветущей яблоней. Гаврилыч уже принёс им свежей сметаны и творога. Ульяна Ивановна поставила перед Озёрычем полную чашку, смешав эти два ингредиента, да ещё слегка присыпав сахарком для вкуса. Однако Озёрыч, — ох уж этот странный Озёрыч! — восхищался лучшими в округе фермерскими продуктами как-то наигранно и притворно, из чего Ульяна Ивановна заключила, что молочные продукты гостю не совсем по вкусу. «Бывают такие организмы, плохо относящиеся к молоку», — съязвила Ульяна Ивановна про себя. — Чем же кормить такого привереду?» Ясные глаза Озёрыча, похожие на глаза попрошайки-Граната, ожидающие от Ульяны Ивановны продолжения её истории, подсказали обиженной хозяйке, что этот гость сыт только баснями. И она смягчилась.
— Ну что же, дружочек, хоть меня и обескуражило ваше нескрываемое равнодушие к моим угощениям, но ваш интерес к моей скромной, неприметной жизни очень мне льстит.
— Для того я и нахожусь здесь, — чтобы обогатиться опытом лучших представителей рода людского и этого века, — изрёк Озёрыч.
Ульяна Ивановна даже вытаращила глаза:
— Похоже, вы уже почти смогли сформулировать один из тезисов вашей жизненной философии. Остаётся только понять, выстраиваете ли вы собственную систему взглядов, или…
— Или?
— Или, как я, несётесь по воле волн.
— Это вы-то несётесь? Нет, вы как солнце или луна, идёте своим неуклонным путём. Я жажду слышать, что было дальше.
— Слушайте же. Итак, незадолго до развязки моей истории случилось так, что мой ангел, мой кумир снова потерял читательский билет. Сначала он сам пропал, и я несколько недель не видела ни его, ни трещотки Нины. Как потом выяснилось, он ходил в библиотеку по соседству, в так называемую Ленинку., которая теперь называется РГБ. И, пока не бывал у нас, билет у него и потерялся. Так говорила неумолкающая Нина, пока я выписывала ему новый билет. Теперь она всегда была рядом, как телохранитель. Я-то хотела, наконец, нарушить многолетнее молчание и предупредить Федю, чтобы он был осторожней и, если на то пошло, благоразумней. И я бы рискнула. Но присутствие этой девицы подавляло и парализовало меня. Пришлось ограничиться тем, что я, приклеивая Федину фотографию, опять отрезала одну себе на память. Федя со времени первой встречи успел измениться. Очки — модные, в большой оправе, прятали и берегли лучистые глаза. Бородка, которую в то время любили отпускать молодые учёные. — внешность, вполне говорящая о его положении и, честно сказать, заурядная. Но не внешность привлекала к нему все мои мысли и волю.
Итак, его защита откладывалась, он сделал какой-то последний рывок в библиотечных занятиях и вновь пропал. Не видно было ни его приятелей-философов, ни Нины. Краем уха я уловила из пересудов своих коллег, что вся эта компания ушла в горы на Эльбрус. И вдруг разразился невероятно громкий скандал, вызванный трагедией. Что-то с ними случилось в горах, один из аспирантов погиб. Об этом писали даже в центральных газетах! Поднялся шум. Я не спала, не ела, стояла как свеча на молитве. Напрасно… Единственным погибшим в горах оказался именно Федя Лебрехт! Когда я узнала об этом, даже не удивилась: все последние дни, по отчаянной безнадёжности своего горя, я уже заранее знала, что это именно он.
Сначала я нашла в себе силы не показывать вида, крепилась. Мы с товарками из библиотеки собрались и поехали в университетский корпус на Воробьёвых горах, где был философский факультет. Помню, купили красные гвоздики и отправились по тому пути, по которому он ходил столько лет, столько лет! Мои товарки щебетали, что в компании альпинистов был и тот Иванов-Сидоров, который якобы «сотрудничает». С ним ничего не случилось…
В гуманитарном корпусе на первом этаже, у так называемого «сачка» был стол для цветов, с большой фотографией Феди в чёрной рамке… Были написаны такие хвалебные слова о тех надеждах и возможностях, о тех вершинах и горизонтах, которые открывались перед Федей и открылись бы, если бы не этот несчастный поход в горы.
— Вы хотите сказать, что смерть его не была несчастным случаем? — уточнил Озёрыч.
— Нет. Времена были уже не те… Я не могу ничего сказать. Я не знаю наверняка, у меня нет фактов. Иногда реальность не такова, какой нам кажется. Да и обвинить в сердце кого-нибудь — это упрощение. Я предпочитаю думать, что Федя Лебрехт не был предназначен для этого мира и для этого времени. Не был предназначен даже и для этой жутковатой навязчивой Нины. Вот милосердный Господь и забрал его в лучший, блаженный мир! Да, так думала я, скатываясь всё глубже в пропасть тоски. Странный запах красных гвоздик как будто застрял у меня в сердце и возникал при каждой мысли о Феде. А думала я о нём бесконечно. Всё напоминало о нём. Наша библиотека, мои занятия, книги, языки, музыка, имена философов, небо, деревья, звёзды. Всё говорило о нём. За несколько лет я переплелась сердцем и мыслями с его образом и отпускать его не желала. И вновь ноги не носили меня! Просто потому, что я перестала есть. Пришлось уволиться. Я уехала сюда, к родителям. Их простой образ жизни, их чистые, по-детски ясные души, работа на земле, свежий воздух, родная природа, Озеро — всё это очень медленно возвращало меня к жизни. Правда, несколько месяцев я просидела на шее у родителей. Они не то что не попрекали меня куском хлеба, нет! Они пытались откормить меня и всерьёз опасались за мою жизнь. С тех пор я такая худющая… Так и не смогла поправиться до нормальных размеров взрослой женщины! — засмеялась Ульяна Ивановна.
Но Озёрычу, кажется, было опять не до смеха, как и в первые часы их знакомства.
— Ну почему вы так и не заговорили?.. не предупредили? — печально отозвался он. — Даже когда выписывали читательский билет… и уже всё знали?
— Не о чем было мне заговорить, — возразила Ульяна Ивановна. — Якобы я что-то знала… На что бы я сослалась? На свои сны, на предчувствия и откровения?.. Не было у меня фактов, и не имела я права вмешиваться в дела высшей Силы. Тем более, это всё касалось и моей судьбы… Она слегка изменилась. Пока я сидела здесь, в родительском доме, судьба взыскала меня для несколько иного поприща. На нашей улице у Пшеницыных в доме был телефон — Сергей был большим начальником в Гороно. И меня позвали к телефону: мол, Москва вызывает. Звонили мои квартирные хозяйки, сёстры. Одну из них отправляли на пенсию, она искала себе замену. И меня пригласили на её место в библиотеке Иностранной литературы. У меня уже было неплохое знание древнегреческого и немецкого. Очень мне пригодилось. Так вот, я вернулась в Москву, вышла на работу и не оставляла прежних своих занятий. Они стали основой моей внутренней жизни: постоянное движение вперед, самообразование — как молитва. Один язык за другим, одна национальная поэзия за другой, одна философская система за другой и так далее. Казалось бы, я одна, мой добрый гений покинул меня, никто и ничто не подстёгивает меня теперь... Ан нет, ничего не изменилось. Я вполне пришла в себя и стала совершенно самостоятельным человеком в своих поисках и путях. На новом месте работы уже была не невидимкой, не мышью под веником. Нет, я стала очень квалифицированным библиотекарем и библиографом. Весьма заметной персоной, прежде всего для читателей. И коллеги, и читатели заметили широту моих знаний. Хотя, признаться, я стремилась не к широте эрудиции, а к глубине постижения всего, за что бралась. И это не осталось под спудом. Конечно, тогда я никому не передавала своих знаний, хотя они и начали светить вовне, принося некоторым… подчёркиваю: лишь некоторым — некоторую радость и изумление. И только пару лет назад меня вдруг взяли в репетиторы, не требуя диплома о высшем филологическом образовании. Тут вам, молодой человек, следует оценить мою плоскую шутку и улыбнуться. Одна девчушка с нашей улицы решила поучиться у меня древнегреческому языку. Основы, полученные в православной гимназии, у неё уже были. Но ей, видите ли, понадобилось почитать Григория Богослова и Симеона Нового Богослова в подлиннике. Да, такая чудная юная девица проживает на нашей улице. Ученица — моё подобие, с сумасшедшинкой. Да и немудрено. Ведь она появилась на свет не без некоторого моего косвенного влияния на её бабушку! Ведь, когда я пришла работать в Иностранку, там у меня вскоре появилась первая настоящая, мне под стать, подруга! Любознательная умница Верочка. Но об этом я расскажу вам не сейчас. На сегодня закончен мой рассказ о том, как я выжила и даже нашла прочное основание для своего пути.

8
Всадница на огненном коне

Озёрыч так огорчился, что невольно надулся, как маленький.
— Я должен заслужить продолжение… своим служением вам, — уверенно заявил он и натянул на широкие, бугристые кисти рук рабочие прорезиненные перчатки.
Выйдя в сад, он озирался: что ещё мог бы он сделать для своей госпожи и повелительницы, дабы услышать от неё что-нибудь интересное в грядущий вечер. Но ему как будто не хватало жизненного опыта, чтобы приступить к полезному делу, не вызвав недовольства хозяйки. Поэтому он ожидал распоряжений, просительно заглядывая ей в глаза. Ульяна Ивановна собиралась варить борщ к обеду, поэтому перчатки пришлось снять и браться за чистку овощей. Лишь после обеда Ульяна Ивановна, с воздыханием, превозмогая желание полежать в гамаке с книжкой, заставила себя идти с Озёрычем в сад, привязывать плетистые розы к шпалерам, покрывать известью стволы яблонь и вишен, устанавливать фонарики с солнечными батареями. Потом Озёрыч подметал плитки тропинок, пропалывал клумбы, а Ульяна прилегла отдохнуть. Но ей и не читалось, и не спалось, пока человек работал на неё, не ожидая никакого вознаграждения, кроме её импровизированных мемуаров.
«Нет, это дело невозможное, — думала старушка. — Дальше так продолжаться не может. Пусть же он, наконец, даст мне понять, кто он такой и что делает здесь. Чтобы знать, куда его определить и направить дальше. Где его родители, близкие? Кто-то ведь прежде заботился о нём. Хоть он и очень милый малый, но не усыновлять же мне его, в конце концов. Не отнимать же у них. Его, наверно, разыскивают!»
Перед закатом Ульяна Ивановна с Озёрычем пропалывали газон с хостами и баданами перед оградой дома Полийлеевых, со стороны улицы. В пылу работы Озёрыч вдруг уловил краем уха отдалённый конский топот. Ульяна Ивановна забавлялась, наблюдая, как этот чудак прислушивался, даже прилёг на траву и приложил ухо к земле, — так делали древние люди. Озёрыч горячо уверял, что слышит стук копыт, видя недоверчивую ухмылку Ульяны Ивановны… Всё-таки, при всей своей доброте, она не лишена была высокомерия. Каково же было её удивление, когда из-за поворота, который через три дома от двора Полийлеевых делает наша извилистая улица, вылетела юная всадница на огненно-красной лошади! Девушка осадила свою изящную игреневую лошадь перед домом Полийлеевых. Приложив руку к козырьку жокейской шапочки, она приветствовала Ульяну Ивановну серебристым голоском:
— Ульяна Ивановна, ;;;;;;;;; !
То была девушка лет семнадцати, с горящими бирюзовыми глазами, как Озеро у берега в ясную погоду. Свежее, белое лицо всадницы разрумянилось от вечернего ветерка, от азарта скачки. В тёплых лучах заката копна золотых её кудрей вытекала из-под жокейской шапочки, словно сияющий нимб. Наездница была подобна видению из иных времён, хотя одета была совершенно буднично: в светло-голубые широкие джинсы и худи цвета ясного неба, от которого её светлые глаза казались ещё ярче. Озёрыч застыл, точно увидел ангела. Он хотел было опуститься на колени, но старушка успела схватить его за шиворот синего спортивного костюма и удержать от нелепого поступка, который мог бы смутить или напугать девушку.
— Привет, привет тебе, Таисия! Наша ослепительная комета! Смотри же, не то в чате посёлка снова нажалуются, что молодёжь по улице носится на лошадях чуть не галопом.
— Что делать, Ульяна Ивановна! Все поля застраивают. Скоро и места для выездки Эры нигде не оставят.
— Давно не видно тебя, Таиска. Всё ЕГЭ?..
— О да, это несчастье — ЕГЭ! Сдала досрочно. Будет время, сразу к вам явлюсь и отчитаюсь.
— Ну, жду с нетерпением. Помоги тебе, Господи!
Озёрыч молитвенно сложил руки, глядя на юную красавицу. Таисия вопросительно взглянула на Ульяну Ивановну, и та представила ей своего странного нового знакомца:
— Это мой усердный помощник.
Озёрыч отвесил старинный поясной поклон, как старообрядец. Девушка кивнула, вновь приложила пальцы к козырьку и рысью понеслась дальше, явно умерив свой прежний азарт наездницы.
— Это как раз и есть та самая девчушка, что решилась у меня — у меня! — брать уроки древнегреческого.
— И которая появилась на свет не без вашего косвенного влияния на её бабушку? — процитировал Озёрыч.
— Ишь ты, память, всё равно что плющ, — покачала головой Ульяна Ивановна. — Или диктофон?.. Ну что ж, за ужином или вечерним чаем расскажу, как и обещала, о её бабушке.
После этого Озёрыч работал усердно, но несколько раз спрашивал, не пора ли пить чай. Ульяна Ивановна нарочно оттягивала этот момент, чтобы потомить Озёрыча ожиданием. Она присматривалась к нему, чтобы составить себе представление о том, какое впечатление произвела на него юная красавица. И уже приготовилась обличить его в сердце своём в обыкновенной влюбчивости. Но Озёрыч вёл себя так странно, что поставил в тупик столь опытную старушку, привыкшую иметь дело и со студентами, и с аспирантами, и с преподавателями. Озёрыч то и дело качал головой и повторял:
— Это ангел! Это ангел! — и по бесстрастному лицу его струились обильные слёзы умиления. Каких Ульяна Ивановна не видала у него, даже когда рассказывала о своей молчаливой любви к Феде Лебрехту и о его безвременной смерти! Такие эмоции не в моде у современных людей.
— Ну уж, ангел! У нас её чаще зовут комета, огниво, Жар-птица, шаровая молния. И такова она сызмальства.
— Нет, это ангел, ангел, — Озёрыч тайком утирал слёзы рукавом спортивного костюма. — Или вы считаете, что ангелы сродни воде или воздуху?.. Нет, ангелы — огонь, молнии, быстры, как мысль…
«Так-так-так… — подумала Ульяна Ивановна. — А он, похоже, с первого взгляда довольно точно определил самую суть этой девичьей натуры. Вот те на, Ульяна, вот тебе и слабоумный. И сейчас мне этот недотёпа, не видавший электрочайников, начнёт излагать свою ангелологию, похлеще Фомы Аквинского. Пускай! Лишь бы… Но, кажется, с его стороны нашей Таиске опасности не будет».
Совершенно успокоившись на сей счёт, Ульяна Ивановна заварила свою неподражаемую мяту в глиняном чайничке.
— Итак, молодой человек, сейчас вы своими глазами видели одну из внучек моей подруги Верочки, Царствие ей Небесное. Таисия — не менее удивительное существо, чем моя Верочка. Она считает себя моей ученицей! Внешне она, может быть, и напоминает свою бабушку в молодости, только вот Верочка-то была кроткой, нежной, тихой. Таисия же наша довольно порывиста, своенравна, вспыльчива, — правда, всё у неё под контролем. Эта умница сознательно взращивает в себе разумное начало, дабы властвовать над собой. Это очень отрадно видеть. Появилась она на свет здесь, наша улица — её родина. А Верочка — москвичка неизвестно в каком поколении. Как же так получилось? Сейчас об этом и пойдёт речь.

9
Девичья дружба

— Мы стали с Верой коллегами после ухода на пенсию моей квартирной хозяйки. Я сразу заметила, что Верочка — родная мне душа, бессребреница, ищущая не столько видимых благ, сколько невидимых. Не сразу я решилась сблизиться с ней. Я же по природе одиночка. У меня с детства не было ни одной близкой подруги. И вот мне тридцать лет, и я встречаю эту необыкновенную девицу. Она была старше меня на десять лет, но по облику была мне ровесницей. Такая тонкая, кроткая красота, неувядающая молодость, и главное — не только с виду. Она и по всему-то была вечно юной, — все её интересы, повадки, привычки. Дважды я встречала Веру в церкви недалеко от моей прежней библиотеки, около Дома композиторов. Мы кивали друг другу, но подойти не решались. Однако я окончательно уверилась, что Верочка — родная душа, такая же тайная, сокровенная христианка, как я. Мы стали вместе ходить домой с работы. Я провожала Веру до метро. Иногда не хотелось прерывать беседу, и мы бесцельно бродили по Яузе и по переулкам. Заглядывали в открытые храмы. Частенько мы бывали и в консерватории на концертах. Вера не раз сокрушалась, что в детстве, после войны, родителям было не до того, чтобы отдать её учиться музыке. Но вот если бы у неё был сын или дочка, она непременно приохотила бы своё дитя к игре на каком-нибудь музыкальном инструменте… Ей было сорок лет, а она говорила об этом… Я так удивлялась! Думала, что это такая же старая девушка, как и я. Что мы совершенно во всём совпадаем. А мечтала она об иной участи!.. Да разве я могла знать?
Ульяна Ивановна разлила мятный аромат по чашкам и поставила перед Озёрычем свежие пирожные из сельпо.
— Эх, грех какой… но иногда можно на ночь побаловаться пирожными, — вздохнула она. — Лишний вес ни вам, ни мне не грозит. Итак. Несколько раз я привозила Верочку погостить сюда, в этот дом, к моим родителям. И, знаете, дорогой Озёрыч, и мои старички, и этот старинный дом, и наша старорежимная обстановка, и наша улица так поразили Верочку! Но наше Озеро, Озеро её околдовало! Первый раз мы пришли на берег и увидели, как небо опрокинулось, поменялось местами с водой. Облака стремительно плыли под водой, мы потеряли ощущение почвы под ногами. Казалось, мы не стоим на кромке земли, на траве, а мчимся вслед за облаками. И небо, и вода неслись с одинаковой скоростью в одну сторону. Мы совершенно отключились от времени. Вера не могла прийти в себя. Она сказала: «Это лучшее место на земле!» Оно с тех пор приковало все её мысли, и она стремилась сюда. Она всегда с радостью откликалась на мои приглашения погостить у моих родителей.
— Это было неспроста, — заметил Озёрыч. — Это Озеро с силой притягивает и отбирает свои родные души. Собирает их в одном месте, чтобы они промыслительно встретились ради будущих событий.
«Ого, — снова промелькнуло в мыслях у Ульяны Ивановны, — мой «недотёпа» не прочь изложить и свои «провиденциальные тезисы». Но, видно, придётся умолять его об этом, чтобы он, наконец, свободно разговорился!»
— Да вы, молодой человек, настоящий пантеист? Или нынешняя мода на язычество вас не миновала?
— Да, Озеро живое! — настаивал Озёрыч, не поняв вопроса Ульяны Ивановны. — И горячо привязывается к некоторым людям, которых само изберёт. Именно поэтому так стремится привязать и приковать их к себе. Чтобы они поселились близ.
— Ну что ж, милый Озёрыч… Если выражаться метафорически… то и мне иногда кажется, что наше Озеро любит меня и привязано ко мне, бережёт, утешает, укрепляет меня всю мою долгую жизнь…
— Долгую?? — снисходительно улыбнулся Озёрыч. — Но вы правы: оно вас сугубо любит!
— Поживите-ка с моё, молодой человек! — отозвалась Ульяна только на первую реплику гостя. — Видно, Озеро привязалось и к моей Верочке. И привязало её. Только вот отсюда её тянула в Москву не менее притягательная сила! Какая? А вот послушайте. Однажды здесь, на берегу, мы с Верой разоткровенничались о нашей юности и молодости. И я рассказала Верочке о своей безнадёжной и трагически разорвавшейся любви к Феде Лебрехту, о своём изучении философии и языков ради Феди… Да, не вам первому я рассказала. Правда, тогда я говорила куда более горячо, но менее подробно, ведь я еще тщательно не проанализировала всё, что со мной случилось. И тогда моя милая подруга, которую я уже считала вторым Я, призналась мне, что и с ней уже пару лет происходит одна поразительная история.
— Знаешь ли ты профессора-германиста Владимира Алексеевича Судиславцева, специалиста по романтикам? — спросила она.
— О, конечно! — воскликнула я весело. — Кто же у нас его не знает? Ведь он и сам стал похож на предмет своих исследований. Сразу понятно: для своего дела он и был рождён… Об этом говорит и его сумрачный, возвышенно-задумчивый облик, и даже его тевтонский нос…
Не понимаю, почему я начала так насмешливо говорить об этом благородном и обходительном профессоре? Вера крепилась и виду не подавала, что я причиняю ей боль. Она даже объяснила:
— Это оттого, что отчасти и он… Бабушка его была остзейской немкой из Риги.
— Вот как? Ему повезло, что бабушка, а не дедушка. Что фамилия его Судиславцев, а не Беккер, не Крюгер и не Лебрехт. Благодаря этому он не в Караганде, а в Москве. Еще и профессор-германист.
Я так разгорячилась, что у меня выступили слёзы. Поэтому Вера не обиделась на меня. Она вообще была кроткой и необидчивой. Обняла меня и сказала:
— Уленька, не надо! Не говори так о нём. Ведь я… люблю его. Как ты Федю Лебрехта.
Я уставилась на неё, ошеломлённая таким известием.
— Как? Но ведь он…
— Старик, ты хочешь сказать. Это тебе кажется, что пятьдесят лет — уже глубокая старость. Но мне в мои сорок так не кажется!
Ох, и пристыдила меня моя Верочка своей кротостью! Это только вам, милый Озёрыч, кажется, что я добрая и хорошая. Но я вовсе не такова, и иногда бываю жестокой и вредной… И в ту минуту я была сурова с Верочкой, как какая-нибудь Царь-девица или амазонка. Ох, и дура я была… Мне казалось, я теряю единственного, наконец-то обретённого близкого друга, — не просто приятельницу для культурного времяпрепровождения. Что общего у нас будет с Верой, если она выйдет замуж, да ещё и — фи! — заведет ребёнка? (Тогда я ребятишек с трудом терпела. Не то что сейчас!) Так думала я тогда, так думала и потом, постепенно сводя на нет наши с Верой отношения. Да, так и получилось.
А в тот вечер у Озера Вера доверчиво поделилась со мной, как сердце её было завоёвано профессором Судиславцевым. Очень постепенно и очень издалека он и сам привязывался к своему нежному, миловидному библиотекарю. Издалека — потому что, обжегшись на молоке, он дул на воду. Потому что был разведён, причём с громким международным скандалом — в газетах писали о бегстве артистки балета с дочкой-второклассницей за рубеж. Сколько лет прошло, а шлейф этой шумной истории всё ещё тянулся за несчастным Судиславцевым. Но видно было, что не столько шумиха и скандал так угнетали этого человека, а сердечная рана. Как говорили в старину: разбитое сердце. Этим и объяснялась тень печали на его лице, в его голосе. И правда, то ли на нём так отразился предмет его исследований, немецкий романтизм, то ли природное его устроение было сродни этому предмету… Но он так привык страдать, и долго страдал, когда полюбил Верочку, и её заставлял страдать, — не решаясь прямо ухаживать за ней, боролся с собой. Я же была её наперсницей и советчицей. Нет, молодой человек, не думайте, что стародевическая ревность заставляла меня делать что-то портив развития этой настоящей любви!
— И не думаю! — промычал Озёрыч.
— Надеюсь. Какая бы я ни была ужасная, но всё-таки я не стерва! Ха-ха! У вас бокал опустел! Налить ещё чайку?
Не дожидаясь ответа, Ульяна Ивановна подлила Озёрычу воды из ещё не остывшего чайника. Озёрыч, как обычно, пил много, но как-то машинально. Он ждал только продолжения.
— Итак, я была не просто сочувствующей наперсницей, но и сама способствовала сближению двух родственных по духу, любящих одиноких людей. Думаете, я не понимала, что почти лишаюсь единственного друга? Что разница в образе жизни и в статусе нас отдалит друг от друга, отнимет у нас общее время и так далее. Всё это я прекрасно сознавала, и сознательно шла на жертву. Сила судьбы!
Как-то в консерватории исполняли Пасторальную симфонию Бетховена. Я купила два билета, а Судиславцеву сказала, что купила три. Но третья наша подруга не смогла пойти. Не согласится ли он пойти с нами вместо неё? Со мной и с Верочкой?.. Он с радостью согласился. Я вручила им билеты, а сама, естественно, не пошла. Они вдвоём слушали Пасторальную симфонию, и симфония сделал своё дело. Они ждали-ждали меня около памятника Чайковскому, а в это время из окон доносились звуки фортепиано, трубы и скрипки. фиоритуры сопрано и смех. Судиславцев с Верой так и не дождались меня и пошли в Большой зал. Бетховен вдохновил их, они вышли из зала в таком приподнятом настроении, в такой радости, что уже невозможно было скрывать надежды своего сердца. Как рассказывала Вера, из окон всё ещё раздавались звуки музыки вразнобой. Судиславцев отметил виртуозность невидимых исполнителей, Верочка же на радостях спроста выболтала ему о своей мечте о ребёнке, которому она обязательно привила бы любовь к музыке, в котором пробудила бы жажду изучать музыку и играть на каком-нибудь инструменте, может быть, и не на одном… Это признание избавило Владимира Алексеевича от последних сомнений и неуверенности в себе. Он тотчас сделал Верочке предложение, да так, что она сразу ответила «да». У неё тоже не было сомнений, она не просила времени подумать. Да и не было у неё на это времени. Ей уже было сорок лет! Когда коллеги узнали, что наша Верочка выходит замуж, да еще и за известного профессора, они язвили за глаза о юности невесты и тому подобном. Но это было из зависти! Вера хотела обвенчаться, но, к несчастью, Судиславцев не мог на это пойти. Венчались они гораздо, гораздо позднее, когда Вера начала серьёзно болеть, и Владимир Алексеевич обратился к Богу...
Ну что ж, Озёрыч, сразу скажу, что я, проявив самопожертвование, отдала этому доброму и достойному человеку своего друга. Зато все мечты Верочки были исполнены. Она ладно и мирно прожила с Владимиром Алексеевичем до конца своих дней. Бог послал им удивительную дочь, настоящего вундеркинда, которого оба они прилепили к музыке всеми мыслями. Она, ещё будучи крошкой, играла и на скрипке, и на фортепиано, — всё равно как говорила! Я шутила: точно она родилась со скрипкой в руке… А зовут её тоже Верочкой. Так отец выразил свою безграничную любовь к жене, назвав дочь её именем.
И что самое интересное: Вера привезла Владимира Алексеевича сюда, на Озеро, чтобы показать ему своё любимое место на земле. Конечно, он тоже заразился её любовью к этим берегам, к этому огромному небесному зеркалу! Они стали ездить сюда уже без меня, мечтали купить здесь дом. Но Вере не суждено было поселиться здесь. Она много лет болела самой страшной болезнью. Она боролась с раком, и уже было не до покупки дома. Когда она была побеждена болезнью и умерла, Судиславцев с дочкой купили-таки здесь дом. Причём на нашей улице! Самый красивый дом в нашем посёлке, и не только… Правда, Судиславцев не пережил Верочку надолго. И полугода не прошло после её ухода, как и сам он преставился — при переезде в новый дом. А Верочка-младшая так и осталась здесь, на нашей улице. Вышла замуж за строителя своего дома, — архитектора. У них родилось четверо детей, а Таиска — одна из их дочерей. Собственно, внучка моей Веры. Вот что такое истинная девичья дружба. А не то, о чём все судачат и о чём пишут сценарии и фарсы. И вот вся история о том, каким образом я косвенно способствовала появлению на свет этого солнечного зайчика, Таиски.

10
Наша улица

Глаза Озёрыча всё теплели, теперь же, после этих слов Ульяны Ивановны, они засияли чистой радостью.
— Спасибо вам!
— За что? За рассказ или за то, что косвенным образом?..
— И за то, и за другое! — воскликнул Озёрыч. — Однако… скажите: мы пойдём к ним в гости?
На лицо Ульяны Ивановны упала неприятная тень, оно тотчас стало каким-то отстранённым и упрямым.
— Видите ли, молодой человек… понимаете ли… Ну да ладно, если уж говорить, то признаваться во всём до конца!
Сделав паузу, подлив себе ещё чайку, Ульяна Ивановна как-то скованно заговорила:
— Дело в том, что я с Пшеницыными настолько близко не общаюсь. Мы не на столь короткой ноге, чтобы я могла вас представить Вере-младшей. Общается со мной только Таисия. Как же так получилось? Я виновата сама. Я уже говорила вам, что постепенно сводила отношения с моей Верой на нет. Первое время мы общались на работе. Я даже бывала у них в квартире. Когда родилась Верочка, я даже порой сидела с ней. Хотя при этом отчаянно томилась и изнывала. Я тогда ужасно не любила малышей. Не смотрите на меня так, говорю как на духу. У вечных дев есть пунктик. Им всё это бывает чуждо, когда духовной, в смысле благодатной доброты они ещё не приобрели… для того, чтобы видеть в этом орущем бессловесном зверьке будущего полноценного человека, личность. Для того, чтобы любить род человеческий во всех его проявлениях, что называется. Я вам открываю искренне, как я тогда всё воспринимала. Не судите меня строго, ведь и меня жизнь ломала, гнула и меняла.  Но тогда меня тяготило присутствие ребёнка рядом с нами. Вера не догадывалась, насколько мне это тягостно, и несколько раз просила меня посидеть с маленькой Верочкой. Совсем недолго! Но я решительно не знала, что мне с ней делать. Читать при ней я не могла, а развлекать её было для меня пыткой. Да и Вера старшая стала мне куда менее интересна: мне казалось, она зациклилась на своём чаде и только о дочке и говорит, только о ней и думает, все разговоры сводит на неё. Меня это стало угнетать, раздражать. Я из вежливости скрывала от Веры, насколько мне скучно слушать о малышке. И меня уже не тянуло к такому общению. Ну и, само собой, всё свелось к приятельским отношениям. Вина только моя.
Но ещё горше и страшнее вина моя стала, когда Вера тяжело заболела. Сначала это меня потрясло, я сделала попытку броситься помогать всем, чем могу. Но и этого моя любовь к подруге не выдержала. Старые девы весьма трусливы, когда дело касается чужих плотских немощей… Конечно, не все старые девы, но некоторые… Материнство и жизнь в браке меняет эту психологию. Но я-то изменилась только тогда, когда у меня заболел отец, потом слегла старенькая мама, потом спился брат. В эти годы я вынуждена была браться за свой долг и ломать себя. И я исполнила свой долг! Но до этого — о, я была совершенной трусихой и недотрогой. Поэтому болезнь Веры напугала меня и вызвала непреодолимое отвращение. Изменения, которые произошли в облике Веры, так меня задевали, так расстраивали, что я не потянула… И тут я вынуждена была отстраниться.
Озёрыч выглядел огорчённым, когда Ульяна Ивановна признавалась ему в своих слабостях! Не было в его глазах того пламенного восторга, который вспыхивал, когда Ульяна рассказывала о своей идеальной любви к Феде Лебрехту или о девичьей дружбе с Верой. Но Ульяна Ивановна уже не могла остановиться:
— Ну, раз уж начала себя обличать, пойду до конца. Верочка младшая тогда была уже молодой девушкой. Очень интересной и одарённой! Выросла замечательная красавица, умница, музыкальный гений. Но болезнь матери заставила её от всего отрешиться, отказаться от высшего музыкального образования, сосредоточиться как бы внутри себя, чтобы посвятить себя служению матери. И, знаете, Озёрыч, Вера-младшая не хотела обращаться ко мне, что я воспринимала скорее с облегчением. И она раскусила меня. Отвернулась от меня. Забыла меня. Я уже не существовала для неё в качестве любимой подруги её матери. И девочка была права: это было настоящее предательство с моей стороны. А я оказалось на него способной… Чтобы вы не считали меня святой и праведной, а знали, на что я способна. Более того. Когда Судиславцев с дочерью мне сообщили, что Верочка скончалась, я сказалась больной и не пошла на отпевание. Потому что не хотела и боялась увидеть мою Верочку в гробу. Мне хотелось запомнить её живой. Судиславцевы, конечно, решили, что, коли я так себя веду, я по-настоящему не любила покойную Веру. Но это не совсем так! Я была по-своему привязана к ней, искренне любила её. И всё-таки не так, как себя… как свою неприкосновенность. Да, больше я боялась всего неприятного, болезненного, печального, что могло бы меня огорчить и выбить из колеи.
Озёрыч качал головой, точно не мог поверить:
— Вот что такое истинная девичья дружба?.. Поэтому вы и с Федей Лебрехтом ни разу не заговорили…
— С тех пор ваша покорная слуга много работала над собой, милый Озёрыч. И болезни, и смерть всех моих близких переплавили меня и перековали в нового человека. Теперь мне ничего не стоит помочь первому встречному. Вот и вы не исключение. Но то, о чем я рассказываю, было больше двадцати лет назад.
— Понимаю, — кивнул Озёрыч. — некоторые люди способны усилием преодолевать пороги самости и обретать новое измерение, вглубь.
— Ишь ты… Вот так Озёрыч! — уже вслух удивилась Ульяна Ивановна. — А на первый взгляд кажетесь ну совершенным простецом. Вот видите, я, в моём возрасте, так и не научилась видеть людей.
Озёрыч вновь ухмыльнулся, услышав об её возрасте. И Ульяна продолжала:
— Итак, как вы понимаете, дом этот Судиславцев с Верочкой купили не потому, что на этой улице находится моё родовое гнездо. Кто-то счёл бы это совпадением, случайностью, я же считаю это Промыслом. Чтобы напоминать мне о моём предательстве. Чтобы я одумывалась. И в то же время я радуюсь, что такая прекрасная семья образовалась не без моего косвенного участия. Эти четверо детей — Таисия и прочие — росли на моих глазах. Я наблюдала за ними, пусть и со стороны. Вдруг эта девчушка пару лет назад обратилась ко мне! Сама! А ей и было-то всего пятнадцать… Мол, она слышала, что я когда-то неплохо знала древнегреческий и античную философию. И она готова брать у меня уроки и платить мне из того, что она сама зарабатывает — тут, рядом, на конюшнях. О нет, говорю я, так не пойдёт! Не такой уж я дипломированный специалист, чтобы брать с тебя плату за обучение. Я готова поделиться всем, что знаю, но только бесплатно. Дескать, как Сократ… Хотя, если честно, Озёрыч, пенсию большую я не заработала.  Самый минимум, как хочешь, так и живи… Библиотечные работники очень мало у нас получали всегда, при любой власти… И поделом же мне!
Теперь глаза Озёрыча горели живым интересом. Всё, что касалось Таисии и её семейства, казалось, не оставляло его равнодушным. Вечернее чаепитие на веранде под пение соловьёв было закончено вместе с мемуарами Ульяны Ивановны. Разошлись почивать, наметив на утро прогулку по нашей Листопадной улице.
Эта прогулка была очень кстати, потому что Ульяна Ивановна уже не знала, чем занять странного гостя на второе утро его пребывания в доме. Казалось бы, все работы в саду были переделаны, дрова аккуратно сложены под навес. Что ещё придумать? Разве что залезть на крышу и очистить водосток от осенних листьев.
На заре Озёрыч снова оделся в спортивный костюм Бориса Полийлеева, хотя его древнерусское одеяние, высушенное и аккуратное сложенное, давно лежало на веранде. На рассвете, когда сон Ульяны Ивановны был особенно крепок, Озёрыч распахнул венецианское окно, вылез на крышу и выгреб из водостока пересушенные и перемороженные за зиму берёзовые и дубовые листья. Сбросив их вниз, потихоньку выбрался во двор, сгрёб листья и перетаскал в плетёный короб для компоста. Ещё на крыше Озёрыч успел встретить воскресающее солнце, играющее в туманной дымке. Птицы не унимались и усилили свой ликующий хор, когда земля озарилась розовыми лучами.
Озёрыч ждал на скамейке у крыльца, когда изволит подняться хозяйка. Он обещал без Ульяны Ивановны не покидать её дома. Но как же не терпелось ему выйти за калитку и увидеть, что за мир простирается за дощатым забором. Мир, где ангелы в образе юных дев носятся на огненных конях. Однако ждать пришлось довольно долго: Ульяна Ивановна, из-за разговоров ложась поздно, поздно стала и просыпаться. Проснувшись же, она похвалила Озёрыча за скорое и тихое исполнение «послушания» на крыше, навязала ему завтрак и кофе, выдала ему другой комплект одежды — в которой ходят в люди, и только тогда вывела своего подопечного за ворота.
Надо сказать, по нашей улице нынче больше ездят, чем ходят пешком. И чаще спешат по делу, чем гуляют. Утро было уже позднее, дети с разноцветными рюкзаками, стайками, парами и поодиночке, уже давно прошли по улице к остановке школьного автобуса, взрослые уже отправились на работу на автомобилях. Час был довольно глухой. И за глухими заборами высились молчаливые одноэтажные и двухэтажные дома и пышно цветущие сады. Старые берёзы, сосны, ёлки и клёны рядами отделяли и прикрывали дома от улицы. И ни души! Озёрыч начал скучать, приподнятое настроение его как будто стало падать. Вдруг из какого-то двора послышался детский смех и звонкий лепет, девичий голос и пение. Среди непроницаемых стен заборов показалась вдруг лёгкая ограда из деревянных реек, сквозь которую виден был цветущий сад с купами кипящей сирени, яблонь и вишен, с белыми скамейками, с качелями и деревянной каруселькой. И здесь была жизнь, да ещё какая! На карусели крутился двухлетний кудрявый мальчик в голубом комбинезоне, он смеялся, односложно лепетал и напевал. Напевал вслед за девушкой, которая раскручивала карусель и пела «В юном месяце апреле». Ах, Озёрыч узнал её по гриве пшеничных кудрей, по звонкому голоску! Хотя она была в платье цвета майской зелени и в вязаном жилете с причудливыми застёжками.
— Таюшка, ;;;;;;;;;! — выкрикнула Ульяна Ивановна своё заветное пифагорейское приветствие.
— ;;;;;! ;;;;;, Ульяна Ивановна! — звонко отозвалась Таисия, подбегая к ограде легко, словно нимфа.
— А ты почему не в школе? — спросила старушка.
Скривив забавную гримаску, Таисия отвечала:
— Я уже свободна, как ветер. ЕГЭ сдала досрочно! Теперь решается моя судьба.
Братик соскочил с карусели и побежал к забору, взглянуть, с кем разговорилась сестра. Как они были похожи! Небольшие, но ясные и светлые глаза цвета родного Озера, светлые кудри, — везёт некоторым, собрать в себе всю мыслимую красоту. Озёрыч умилённо глядел на обоих.
— Если честно, я и так-то пару лет в гимназию почти не ходила. Наш директор велел смотреть на меня сквозь пальцы. Я просто говорила, что приболела, — и оставалась дома. Если и ездила на уроки, раз или два в неделю, не чаще. Мне пошли навстречу, сочли, что я справляюсь с программой самостоятельно.
— А что так-то? — удивилась Ульяна Ивановна.
— Такая уж я домоседка! Вся в маму! —  гордо заявила Тая. — И лентяйка! В сто раз лучше воспринимаю учение, развалясь в гамаке, в кресле или на диване, чем сидя за партой.
— Вот как? Но ты не одна такая. Я бы тоже в своё время дорого дала, чтобы не ходить на работу. Потом ничего, втянулась.
— Есть работы, на которые не надо ходить! К счастью! — весело заметила Таисия. — У моей мамы, например! Ей везёт.
— Но уж до меня-то ты, Таисьюшка, дойдёшь на занятие? Я давно жду. Чай, недалеко.
— Обязательно! Когда буду свободна от своих лошадок. Я же снова на конюшне.
— Молодец! А мама сейчас дома?
— Дома. Позвать её, может быть?..
— Нет-нет, — поспешно отвечала Ульяна Ивановна. — Я просто так спросила.
Двухлетний Ярослав тянул сестру за подол: ему наскучила женская болтовня, и он звал Таю вернуться на карусель.
— Ах, Ярославушка, ну подожди, невежливо так поступать! — увещевала она.
— Невежливо! — повторил он. — Не-веж-ли-во. Пойдём. До свидания, тётя! До свидания, дядя!
Ярослав помахал ручкой непрошенным гостям и утянул-таки сестричку от забора. Ей ничего не оставалось, как тоже помахать рукой на прощание и бежать за ним. А Ульяна Ивановна с Озёрычем пошли дальше по нашей улице. Но ничего интересного, кроме металлических заборов, деревьев и почти скрытых симпатичных домиков больше не увидели.
— А этот братик?.. — вдруг спросил Озёрыч. — И есть такой малыш, которых вы терпеть не могли?
Ульяна Ивановна сначала опешила, но быстро пришла в себя.
— О нет, как раз этот Ярославчик меня очень даже интересует. (Они остались сиротами три года назад. Отец погиб). Интересует именно потому, что Таисия решила посвятить свою юную жизнь его воспитанию. При своих-то возможностях и способностях... Поэтому мне будет обидно, если ничего путного тут не выйдет! Впрочем, у них все дети замечательные. И достойны своих родителей.
Они перешли шоссе и вступили на территорию Манежного парка. Тут был манеж, бесконечно длинная конюшня и огороженные загоны, на которых паслись разномастные лошади.
— А я был неплохим наездником, — заметил Озёрыч.
— Был? — повторила Ульяна Ивановна.
— Да. Может быть, разучился.
— Надо бы проверить, — предложила Ульяна Ивановна. — Я знаю хозяина. Попрошу его вам…
Не успела она договорить, Озёрыч шарахнулся в сторону:
— Ай, ай, что за чудище заморское?
Старушка расхохоталась:
— Вы что, верблюдов не видели? Ай да Озёрыч. Это же наша верблюдица, Блюда. Да она добрая, не пугайтесь вы так. Не такая вредная, как прочие верблюды. Её детки даже с рук морковкой кормят. Эх, жаль, у меня ничего с собой нет. Не думала, что сюда зайдём.
Но Озёрыч с опаской поглядывал на высокое «заморское чудище» и не хотел кормить его с рук. Ульяна Ивановна повела его домой по соседней улице, но и там было безлюдно, замкнуто и скучно.

11
Озёрыч набирается мужества

— Значит, Тая придёт на занятие? Завтра или послезавтра? — спросил Озёрыч за обедом.
— Надеюсь, — вздохнула Ульяна Ивановна. — И надеюсь, вы не будете скучать, пока мы занимаемся.
— Не буду скучать, — промычал Озёрыч. — Я сам послушаю с удовольствием.
— Ну уж…. Мы ведь будем читать по-древнегречески, —  возразила Ульяна Ивановна со своим непреодолимым высокомерием.
— Не беда. Если семнадцатилетняя девочка разумеет, то, небось, и я кое-что усвою, — примирительно отозвался Озёрыч.
— Э, молодой человек, вы считаете, что у неё ум птичий, память девичья, и с ней легко сравняться? Ошибаетесь.
— Я так не считаю! Я как раз думаю, Тая подобна вам, Ульяночка Ивановна.
— Сравнили! Таисия гораздо, гораздо… — Ульяна Ивановна снова глубоко вздохнула. — Нынешние дети куда как превосходят нас быстротой ума. Но и на их фоне Тая — исключительное существо. Как и вы, она всё схватывает из воздуха. Знаете, мне как-то вдруг стало казаться, что её мне больше нечему учить, что она сама знает больше меня. Тая сходу предупредила, что от живого учителя, в личном общении, перенимает знание, как хорошо настроенный приёмник принимает радиоволны. С помощью такой старомодной метафоры проиллюстрировала то, чего следует от неё ожидать. И что вы думаете, милый Озёрыч? Она на свой счёт не ошиблась. На лету подхватывала всё, что я хотела бы до неё донести. Правда, не сразу. Ей понадобилось довольно короткое время, чтобы пройти некую внутреннюю настройку. И тогда мне стало казаться, что я пытаюсь учить того, кто разбирается в этом лучше меня. Когда я дала это понять, Тая ответила: «Я знаю, что способности эти не от меня, они даны мне на время. Такой у меня период, когда я могу превзойти своих учителей. Но так будет не всегда и скоро отнимется. Особенно если я впущу хоть тень самодовольства и высокоумия».

Конечно, Ульяна Ивановна с особенным нетерпением ждала Таисию на давно отложенное занятие — в прошлый раз они не дочитали до конца диалог «Федон» и договорились пройти его после ЕГЭ. Но теперь в сердце Ульяны Ивановны закрадывалось сомнение. Присутствие в доме Озёрыча порой смущало её и наводило на мысли о том, что надо бы сначала выяснить истинную природу того восторженного обожания, какое он проявляет по отношению к её ученице. «Нет ли тут подоплёки?.. Я бы не хотела стать причиной не то что беды, но даже и малейшего огорчения для Таюшки».
На самом деле, в Озёрыче Ульяна Ивановна со своим безошибочным, тончайшим девичьим чутьём не улавливала ничего двусмысленного, тёмного, точно имела дело с семилетним ребёнком. Ясно одно, это редкий человек! Но всё-таки лучше перестраховаться. Прежде чем придёт Таисия, пусть даст понять, кто он такой. Или кем себя считает. Да, и надо развеять его иллюзии, если они у него есть…
— Знаете что, дорогой Озёрыч, вот вы называете Таисию ангелом… — начала Ульяна Ивановна наставительным тоном.
— Не только называю, но и…
— Считаете таковой, — оборвала Ульяна Ивановна. — Внешность обманчива. Я уже пыталась до вас донести, что Тая — далеко не ангел, а человек очень беспокойного духа, с сильной, непокорной волей. Вечно она чего-то хочет. А чего хочет? Никто не может понять! И это причиняет много недоумений её близким. Конечно, и радости тоже. Все, кто её знают, любят её до сумасшествия. Даже я, человек холодноватый и эгоистичный, тут не исключение. Да, она прилепляет к себе, подчиняет себе всех вокруг, с этим не поспоришь. Однако не советую вам её идеализировать на такой манер… Ну что за пошлость? «Ангел»! Фу!
— Да, она чего-то хочет… но надо просто понять, чего именно она хочет, — промычал Озёрыч, не решаясь открыто возражать хозяйке.
— Да никто не может её толком понять. По-моему, даже родная мать. И это очень огорчительно! Неужели вы считаете, что вам удастся понять её лучше прочих, знающих её с рождения?
— Может быть, — снова промычал Озёрыч.
— ???
— Вот как я понимаю, — продолжил он. — Да, она пока не ангел. Но она предназначена для того, чтобы прожить жизнь ангела в злом мире, и не меньше. Оттого-то она и стремится туда… к этой жизни. И ищет её. Ищет одобрения этой жизни с Неба.
— Что-то вы намудрили, любезный. Однако… Да, Тая сама так и говорит, когда её не понимают: «До что ж тут непонятного? Я всегда всё открыто говорю, прямым текстом. И всё, чего я ищу, зарифмовываю»… Но в этом вся загвоздка! Сколько людей за последние две тысячи лет прожили, в общем-то, равноангельную жизнь, никак не декларируя этого! Молча и смиренно.
(Ульяна Ивановна втайне причисляла и себя к таким людям).
— А Таисия декла… кларирует? — удивился Озёрыч.
— Более того! Зарифмовывает!
— Ну, не знаю. Ведь это и говорит о том, что она не совсем обычный человек? Я понял так. Как я, например, хочу жить жизнью человеческой, и ищу для этого разрешения свыше, благословления и помощи… так она стремится, — наоборот, к жизни ангельской. Думаете, это так просто? Перейти в не свойственное тебе, но предписанное состояние? Надо найти такой образ жизни… а это даётся не сразу.
— Уф, накрутили вы. Но теперь, дорогой Озёрыч, поясните поподробнее, что вы имеете в виду? Что значит, вы стремитесь… хотите жить жизнью человеческой? Разве вы животное или, прости меня Господи, ангел?..
— Э-э-э… Я давно бы всё рассказал вам, Ульяночка Ивановна. Даже с готовностью выболтал бы. Но вы мне всё равно не поверите. А это для меня опасно.  Знаю, во все времена тех, кому не поверят, считают безумными. Казнят. Или, если повезёт, лишают свободы перемещения, запирают в тесных, наихудших помещениях. Это мне пришлось изведать самому.
— Ага, почему-то я так и думала… Обещаю вам, за правду я не сделаю вам никакого зла! — заверила старушка. — Мне кажется, я сразу пойму, искренни вы или лукавите.
Озёрыч надолго задумался, потом с трудом выдавил:
— Признаться, мужества мне не хватает. Но вы доверились мне, как доверились бы родному и близкому человеку. Я обязан отплатить вам той же монетой. Что ж, предаю себя воле Неба и готов за свою откровенность принять любую участь. Думаю, она будет ненамного страшнее, чем тысячу лет назад…
— Что вы, милый Озёрыч, за тысячу лет людские нравы заметно смягчились. Хотя… и сейчас происходит много нестерпимо ужасного. Но не я, во всяком случае, подвергну вас этому.
— Хорошо. Но начать придётся издалека.
Начну я с первых дней творенья
Земли из бездны мировой,
Там Дух носился над водой,
Там Слова Отчего веленье
Делило воду от воды,
Планеты мыслью поставляло
Близ ослепительной звезды,
И Землю дивно украшало
Премудро, паче всех планет,
Законы жизни даровало,
По ней пустив потоки лет,
Числом и мерою и весом
Преобразив лице Земли…
       По ней столетья потекли.
Как непорочную невесту
Они планету повели
К делам предвечного Совета.
Установив границы света,
Дни отделяя от ночей,
Поставив грани Океана
Из вулканических печей,
В защиту суше… Как ни странно,
В те дни на землю послан был
Из бездны Света животворной
Тогда и я, слуга покорный, —
Служить земле что будет сил,
Лелеять все её творенья
И все её произведенья
Хранить от бурь и от ветров
И от небесных катастроф,
Что беспрерывно созидали
Планеты облик молодой
И лик её приукрашали
Озёр и рек живой водой,
Вечнозелёными лесами,
Невиданными древесами
Хребтами гор, холмов горбами
Ущелий узкими губами,
Равнин бескрайней глубиной.
       Всё это было предо мной,
Как незастывшая картина.
Но мне была мила равнина,
Которую я выбрал сам.
Сюда из глубины вселенной
Упал огонь, воздвигнув стены,
Пронесшийся по небесам.
И в чаше стен, почти округлой,
Вдруг зеркало возникло чудно,
Как раз над павшею звездой,
Сверкая чистою водой…
Ульяна Ивановна кашлянула, прерывая размеренную речь Озёрыча. Она уже давно похмыкивала, чтобы остановить его. Наконец, Озёрыч замолчал.
— Стоп-стоп-стоп, молодой человек. Нужна передышка. У меня мысль парит и куда-то плывёт. Я перестала что-либо понимать. Тем более, вы, кажется, с уверенностью очевидца утверждаете, что наше Озеро метеоритного происхождения! В то время как современные учёные единодушно сходятся во мнении, что оно происхождения карстового… Но неважно. Вы, наверно, и без того заметили, что я — человек сугубо прозаический. Привыкла пользоваться скорее отвлечёнными понятиями, нежели поэтическими образами. Да и, прямо говоря, поэтов я никогда не жаловала… по примеру Платона. Те, которых знала лично, оказались людьми не особенно приятными, да и не устойчивыми в соображениях разума. Впрочем, нелюбовь Платона к поэзии нынче склонны сильно преувеличивать. Однако… простите мою болтовню. Я разволновалась. Надеюсь, вы на меня не обиделись за грубое вторжение в вашу поэму?
Нет. Озёрыч не обиделся. Похоже, он поэтом себя не считал. И не было в нём свойственной литераторам самолюбивой обидчивости. Просто он изливал душу в стихах, как птица, непосредственно и самоцельно, ради тех, кто готов его слушать.
— Милый, чудесный Озёрыч, — ласково заговорила Ульяна Ивановна, видя, что он продолжает безмолвствовать, — многое стало ясно! Вот и объяснилась ваша симпатия к Таисии и к её нраву. Вы — тоже поэт, только иного склада. Скорее, эпического. Не Гомер, конечно, и даже не Вольфрам фон Эшенбах. Может, что-то вроде Мильтона или Клопштока? Вы импровизатор, этакий современный акын… Слагаете на бегу, — кое-где на слух я улавливаю стилистическую небезупречность. И стиль устарел. Уж больше века так писать у нас не принято. Сейчас это звучит, скорее, как пародия — на поэтов девятнадцатого века.
— Девятнадцатого?.. — задумчиво переспросил Озёрыч, что-то подсчитывая в уме. — А сейчас какой?
— Двадцать первый на дворе. Был с утра, — подхватила его шутку Ульяна Ивановна.
Озёрыч напряжённо молчал.
— Ну что, пойдём дальше?..
— Так как мне рассказывать-то?  — промычал Озёрыч.
— В прозе, если можно!
— В прозе?.. — он захлопал глазами.
— Ай да умница, Озёрыч! С вами приятно иметь дело. У вас большой артистический дар. Вы так убедительно представляете мсье Журдена! Да так кстати! Молодец!.. Да. В прозе. То есть так, как мы обычно разговариваем.
Рассказчик несколько раз открывал рот, но не издавал ни звука.
— А можно, я буду рассказывать в прозе, когда смогу?
— Ну хорошо. Рассказывайте, как можете. Потерплю.
— А на чём мы остановились-то? А, да. На нашем Озере…
Дано мне Озеро родное
В неотчуждаемый удел, —
Служить, следить за чистотою
Его Создатель повелел,
Блюсти его границы свято,
Не выпуская за предел,
И от рассвета до заката
Творить немало добрых дел.
Ведь берега его крутые
Создатель густо населил:
Пустил зверей в леса густые
И птиц небесных сотворил,
Наполнив воздух сладким пеньем.
И дал меня Своим твореньям
Слугой, что должен их беречь,
И население угодий
Кормить, лелеять и стеречь
Во время гроз и половодий…
Не властвовать и не гордиться
Над тварью немощной, земной,
Но ей служить, над ней трудиться.
Мне приказал Создатель мой.
       И без печали, без унынья
С тех пор я Озеру служу.
И воды свежие держу
В границах, что от века были
Даны ему. А рыб и птиц,
Зверей лесных кормлю и множу.
Я никого не уничтожу,
Не раню и не огорчу.
Как раб служу, как врач — лечу…

Ульяна Ивановна снова жестом остановила Озёрыча, прося пощады.
— Ненадолго прервёмся, дружочек. Тем более, качество вашего текста становится всё слабее и слабее… Видимо, я вас прервала, обескуражила и сбила с толку. Но это для меня такое испытание! Странная форма с самого начала мешала мне вникать в смысл ваших слов. Если сперва я слушала только как, теперь начинаю слышать — что вы говорите. Насколько я поняла, вы вжились в роль сказочного персонажа из наших местных преданий. Вы излагаете в поэтической форме от первого лица легенду об озёрном духе Мокроступе Езериче. Которая дошла до наших дней только в форме устных преданий, бабьих басен. Тут, кого ни спроси, в каждом доме бабушки рассказывали внучатам об этом Озёрыче. К сожалению, в письменном виде легенда нигде не запечатлена. Но я же просила вас поведать о себе.
Озёрыч опять не обиделся на Ульяну Ивановну за её высокомерную, хотя и не злобную насмешливость. На недоверие, на поверхностное внимание, на нежелание вникнуть в суть его речей. Не обиделся, но всё же опечалился. Он тяжело вздохнул и тихо сказал:
— Надо же. Столетия уменьшают доверие. В прошлый и позапрошлый раз мне поверили. Однако до добра меня это не довело. Потому что поверили не до конца. Не поверили, что я добр и предан, таким создан и не могу измениться в худшую сторону. Нет! Сочли, что всё зло — от меня. Пытались затворить в…
— Понимаю. В психбольнице?..
— Нет, то была не больница! А мрачное узилище. Они не понимали, что это бесполезно. А нынче, нынче, в этом двадцать первом веке… слово стало лишь поверхностным развлечением. Нет веры слову. Оно пусто, даже лучшие представители рода людского не ощущают в излияниях души ничего, кроме обмана. Получается, так…
— Поймите, друг Озёрыч, когда я просила вас рассказать о себе, хотела узнать о простых веща. Откуда вы, кто ваши родители…
— Откуда я — уже сказал, и добавить мне нечего, — поспешно отвечал Озёрыч.
Ульяна Ивановна вздохнула и заговорила с гостем мягко, как со смертельно больным:
— Озёрыч, друг мой, простите меня, Бога ради. Своими бездумными оценками, насмешливыми словами я вас огорчила. В одном я вам верю несомненно: что вы добры и тактичны, как никто. Таких, как вы, ещё поискать. И вы очень талантливы, незаурядны, не буду говорить, что хоть в чём-то гениальны. Ибо у меня представление о гении скорее античное, нежели романтическое. Я благодарна вам за вашу поэму! Но я-то обычный, ограниченный человек, прозаический, суетный, пожилой и довольно больной. Мне трудно вместить сразу то, как вы мыслите. Давайте прервёмся до завтра! На сегодня хватит. 
Озёрыч покорно поклонился и поднялся по скрипучей крутой лесенке в светёлку.

12
Библиотека

 Однако Ульяне Ивановне не спалось. За открытым окном её спаленки щёлкали, свистали, трещали соловьи. И неспокойная совесть её не спала и не замолкала. Эх, Озёрыч, Озёрыч… Зачем она надмевается, насмешничает, как запальчивый подросток? Но что за непонятный тип? Так и не получается вывести его на чистую воду. Какие-то космогонические поэмы вместо простого и честного рассказа о своём прошлом. Да к тому же сидел… по его же собственному признанию. Якобы за правду. Ну да, они все сидят за правду… Все невиновны.  Но этот, скорее всего, и впрямь сидел за свою необычность и юродивость. И куда его девать?.. Кому препоручить? Так, чтобы не навредить человеку?..
У Ульяны Ивановны не было ни страха перед ним, ни сомнений в его доброте и порядочности. Её первое впечатление о нём только укреплялось с каждым часом их общения. Ничего преступного и тёмного её внутреннее чутьё в нём не предполагало. Ей было легко иметь с ним дело. Он был ей настолько необременителен, точно у неё жил бесплотный ангел. Любой гость, даже самый желанный, всегда вызывал у Ульяны Ивановны — одиночки — острое чувство самопожертвования, самопринуждения: любой человек отнимал у неё время, внимание, физические силы, приносил материальные затраты. И долго жить, настроившись на чужую волну, она не умела. Её скоро начинало тянуть к своему одиночеству, к своему укладу, к привычной внутренней жизни. А тут… нечто совсем другое. Она не чувствовала никакого нарушения собственного духовного пространства, никакой потери времени и душевных сил, не испытывала бремени чужого вторжения.! Напротив, ей стало спокойнее и легче. Многие работы, которые она старалась откладывать на потом, делались помимо неё. Ульяна Ивановна постоянно ощущала вокруг себя какую-то свежесть и чистоту, как подле Озера в летний день.
Как же так получилось?  Может быть, потому что гость с самого начала сердечно выслушал её, проявил неподдельное сочувствие к самым сокровенным её историям? Размышляя об Озёрыче, Ульяна Ивановна словно купалась в мирном и тихом свете. Это был свет… душевного благородства! — Она нашла устаревшее слово, предельно точно определяющее личность Озёрыча. «Конечно, человек странноватый, непонятный, нестандартный, — подумала старушка. — Однако, каким бы он ни был, это — человек Божий. И обижать его грех». Подумала так — и крепко заснула.

Наутро она встала очень рано: была среда, праздник Преполовения Пятидесятницы и Георгия Победоносца. Ульяна Ивановна оделась в праздничный наряд, повязала удобный, не сползающий с головы платок и собралась на утреню и обедню. Увидев Озёрыча на скамейке под белоснежной яблоней, она вдруг вспомнила о своём «постояльце». «Надо же, как я могла за ночь о нём позабыть? — удивилась она. — Память у меня до сих пор ясная, почти как в молодости. Но, видать, виною тому не моя память, а свойства самого Озёрыча!»
— Пойдемте-ка со мной, любезный Озёрыч! Завтракать сегодня будем после службы. Одеты вы в люди, не по-домашнему, так что не будем задерживаться.
Озёрыч с готовностью, без лишних вопросов последовал за хозяйкой. Сделав несколько шагов по улице, Ульяна Ивановна остановилась:
— Так! А крест-то на вас есть?
— Крест? А как же! — Озёрыч вытащил из-под джемпера деревянный крест на тонкой верёвке, — потёртый, видавший виды большой резной крест, более похожий на параманный крест, нежели на нательный. — Сама княжна мне пожаловала.
— Какая такая княжна?
— Да княжна же, Меланья Юрьевна.
— Такой не знаю. Расскажете?
Озёрыч с готовностью кивнул. После…
Церковь во время утрени была полупустой, но к началу обедни стало весьма многолюдно и тесно: на майские праздники в свои загородные дома приехали москвичи, население нашего посёлка увеличилось вдвое. В такое время и количество прихожан удваивается.
Войдя в храм, Ульяна Ивановна предоставила Озёрычу полную свободу, но сама наблюдала за ним исподтишка. У входа он начал кланяться на все стороны и истово креститься широким крестом. Выглядело это несовременно, как будто человек прибыл из невиданной глуши. Но вскоре Озёрыч удалился в полутёмный северный придел, забился в уголок и словно бы погрузился в молитву. Его попечительница успокоилась: странного малого не надо учить, как вести себя в церкви. Отлично! Ведь это было бы ужасно скучно. Ульяна Ивановна отвлеклась на других прихожан. Вот Алевтина Петровна с нашей улицы, пенсионерка, что работала в загсе с юных лет. Вот православный англичанин Пол со своей русской женой, высокий старичок, — от нашего ничем не отличишь, лишь ломаный русский язык выдаёт его. Вот Вера Пшеницына со спокойным маленьким Ярославом на руках стоит у самой солеи, чтобы Ярославич видел сестрёнку Таю на клиросе. Таисия внятно и разумно читает часы, без плаксивых девичьих завываний. Ульяне Ивановне её чтение нравится больше чтения всех штатных пономарей. Точно слово Божие, исходя из уст Таисии, в воздухе церкви становится зримым и ясным. А вот пчеловод Гаврилыч, книгочей, самый активный читатель её приходской библиотечки. Вот ставит свечку преподобному Сергию скрипачка Тоня Лаврентович, Таискина школьная подружка, приехала на праздники из Москвы. Видимо, молится, чтобы экзамены в музучилище прошли удачно! Под конец Литургии Маша Пшеницына привела Анну Сергеевну, свекровь Веры. Благообразная старушка с яркими, не выцветшими от слёз глазами, лишилась разума вскоре после смерти любимого сына и теперь превратилась в беспокойного ребёнка, которого невозможно оставить без присмотра. Испытание для всей семьи!..
Ульяна Ивановна отметила, что в церкви, как и прежде, преобладают женщины, однако — не как обычно. Ибо всё больше и больше становится мужчин, причём молодых… Ульяна Ивановна многих даже не знала в лицо. Что-то происходит, явно что-то происходит. Вот и на Пасху, хотя было дождливо и студёно, храм наполнился молодёжью. После крестного хода, как правило, все любопытные удаляются, остаются только свои — верные. А тут… нет, как будто никто и не думал уходить! Всю ночь стояли до конца. На исповедь выстроились в бесконечную очередь! Нет… что-то явно происходит.
С такими мыслями Ульяна Ивановна раскланивалась со старыми приятелями и знакомыми, и почти забыла о своём протеже. Но Озёрыч не забыл о ней. Она и представить себе не могла, как внимательно он за ней наблюдает. Впервые он видел свою госпожу и повелительницу среди такого количества представителей людского рода.
 Не знаю, какими глазами смотрел на неё Озёрыч, но у нас Ульяну Ивановну некоторые даже побаиваются. Признавая её несомненную отзывчивость и доброту, не всякий отваживается лишний раз спросить её о чём-нибудь. И виной тому её постоянный ироничный тон. В её иронии нет остроумия и яркости, чего-то запоминающегося. Скорее, это едва уловимая отстраненность и холодок, неприятный налёт высокомерия, который Ульяна Ивановна старается скрыть, преодолеть, задушить в себе. Но она так прониклась этим духом, что он как будто стал её второй натурой. Может быть, Ульяна Ивановна столь же иронично относится и к себе самой? Однако даже со стороны видно, как она себе нравится. Будучи местной уроженкой, выглядит она пришельцем, дамой из столицы, северной или первопрестольной. Эта сухопарая пожилая дама, не признавая никакой церковной униформы, одеваясь в элегантном либо в спортивном стиле, выглядит всегда по-светски. До сих пор её лицо не утратило правильности и приятности черт, свойственной им несколько десятилетий назад. Стриженые седые волосы всё ещё кажутся густой гривой и приводят на память некоторые портреты Бетховена.
Но особенно запоминается Ульяна Ивановна своей речью. Речь её приобрела такой же нездешний лоск, как и внешний её облик. Сохраняя старомодное произношение аристократки, Ульяна Ивановна довольно многословна с теми, кого удостаивает чести своего общения. Но весьма односложна, если считает, что не стоит тратить время и силы на пустяки. Так она порой обижает окружающих и создаёт себе репутацию чопорной дамы. Поэтому иные — души в ней не чают за её отзывчивость и деятельную доброту. Другие же сторонятся её за гордость. Сама Ульяна Ивановна любит вздыхать: «Да-с, нам, людям грешным, свойственна избирательность и пристрастность в общении, и от этого никуда не денешься!»
И всё это не ускользнуло от цепких глаз Озёрыча при первом его взгляде на Ульяну Ивановну среди народа. Он приметил, что она обегает стороной Веру Пшеницыну с крошкой Ярославом, зато приветлива с её свекровью, Анной Сергеевной.
Едва закончилась служба, Ульяна Ивановна направилась в церковный дом, открывать приходскую библиотечку, чтобы читатели успели сдать книги и получить новые. Она позвала туда и Озёрыча. Библиотека представляла собой светлую комнатку с двумя южными окнами. Книги стояли здесь в простенках и вдоль всех стен. Помимо конторки библиотекаря с формулярами в библиотеке поместилось ещё два стола «читального зала» с зелёными настольными лампами. Столы эти привезли сюда стараниями Ульяны Ивановны из закрытой и заброшенной сельской школы. Маленький читальный зал пригодился для тех одиноких читателей, которым приятно было провести часок-другой вне дома, в уютном месте, с душеспасительной книжкой и в тёплой компании. Правда, собирались здесь только те, кто не слишком боялся Ульяны Ивановны и её острого язычка, те, кого она сама привечала, считая их возрастающими в премудрости, а не разносчиками бабьих басен. Баснословов разных мастей, распространяющих заразительные религиозные страшилки, Ульяна Ивановна прямолинейно не жаловала, называя их творчество «злокачественным фольклором», узколобостью, мракобесием, манихейством, приравнивающим силу сатаны силе Божией. Так называемые «зилоты» отвечали Ульяне Ивановне—«либералке» взаимным отталкиванием. Поэтому столики «читального зала» пользовалась спросом только у читателей, которые не заслуживали у библиотекаря прозвища мракобесов. С ними старушка была неизменно вежливой и приветливой, за то, что они «тянулись к свету веры и разума и бегали тьмы неведения». Порой в библиотеке для прихожан Ульяна Ивановна ставила чайник, и за чаем завязывались беседы и дискуссии.
Вот и теперь Ульяна Ивановна включила шумный чайник и бросила в чашки по чайному пакетику, пока Озёрыч озирался, бродя вдоль стеллажей.
В доме Полийлеевых книг было очень много, но почему-то Ульяна Ивановна не допускала до них Озёрыча, ни разу не приглашала его в дальние комнаты. А тут он увидел книги и ахнул. Ему показалось, что их очень много. Да… Бедный малый.
— Никогда не видел столько книг сразу, — по-детски восторженно заметил он. — Таких маленьких… А у вас… на Моховой, в фун-дамен-талке было так же много?..
— У! Сравнили, дружочек! Там книг в тысячу раз больше, должна вам сказать.
Озёрыч с наивным уважением взглянул на старушку.
— А можно?.. — Озёрыч протянул руку и взял «Слово о смерти» святителя Игнатия Брянчанинова. Полистал и разочарованно произнёс:
— То ли читать я разучился, то ли… это язык не наш? Почти ничего не разбираю.
— Как это?..
Озёрыч шарил глазами по стеллажам. Наконец просиял: Октоих и Псалтирь, Библия на церковно-славянском — он понимал их гораздо лучше! Нет, он не разучился читать, всё в порядке. Просто ваши книги написаны другими буквами, заявил он.
— Э, батенька… А я-то вас в церковь нашу ввела. Не обратила внимание, как вы крестом себя осеняете. Хм… Не из старообрядцев ли вы к нам пожаловали? — строго спросила Ульяна Ивановна.
— Нет. Даже не ведаю, кто это такие! И могу сказать: точно не из них, — твёрдо заверил Озёрыч.
— Ну раз вы так заявляете, значит, точно не из них. Иначе бы вы к нам сюда и не попали, — согласилась Ульяна Ивановна. — С чем чай будете? Вот, могу предложить мои любимые подушечки ландрин, беру в нашем сельпо. Больше нигде их не найдёшь.
Когда пили чай с ландрином, Озёрыч расспрашивал свою хозяйку о библиотеке. Ульяна Ивановна терпеливо объясняла, зачем библиотека нужна прихожанам, и как они пользуются ею.
— Что же вы поняли из рассказов о моей молодости?.. — удивлялась Ульяна. — Если вы не понимаете, для чего нужны библиотеки… например, университетская фундаменталка или Иностранка?..
Озёрыч не обиделся на выпад Ульяны Ивановны — должно быть, привык. Он отвечал, что, если в частностях чего-то не понимает, то главная мысль, сущность повествования ему ясна.
— Ладно, ещё посмотрим. Итак, милый Озёрыч, за тридцать пять лет тут собрали неплохую библиотеку. Богослужебные и святоотеческие книги, толкования на Писание, душеспасительные поучения и высочайшие шедевры мировой литературы. Выбирайте… то, что сможете прочесть.
Озёрыч развернул «Слово о смерти» и начал читать вслух, запинаясь на каждой букве.
— Как-то по-другому теперь пишут, — смущённо заметил он. — А мне бы очень хотелось это прочесть. Смерть… Это то, о чём я думаю чаще всего. Это то, что мне надо постичь.
— О, не торопитесь, молодой человек! Смерть — это то, с чем все мы познакомимся лицом к лицу.
— Вы так думаете?.. — Озёрыч тяжко вздохнул. Затем протянул Ульяне книжку и попросил:
— Начните читать вслух, а я просто погляжу на страничку.
Ульяна Ивановна пожала плечами, но исполнила его просьбу. Тяжело читать, когда так внимательно смотрят через плечо на то, что ты читаешь! Одолев половину первой страницы, Ульяна Ивановна отдала книгу Озёрычу, и тот продолжил… Да так бегло, так свободно, точно перед этим разыгрывал старушку.
— Как убедительно вы юродствуете! — улыбнулась она. — Только не понимаю, зачем вам это надо.

13
Солнечный ветер

Ульяна Ивановна разглядела в окно, как со стороны паперти к дому причта идёт пчеловод Гаврилыч, держа в руке «Правду о русском мате», взятую в воскресенье. Прочёл!
— Дорогой Озёрыч, будьте любезны, сядьте за столик, почитайте «Слово о смерти», пока я обслужу читателя.
Озёрыч послушно уселся у окна и погрузился в чтение, к которому неожиданно оказался вполне способен. В это время в библиотеку ввалился приземистый загорелый старичок с седой бородой, бывший одноклассник Ульяны Ивановны.
— На тебе, Уля, твою правду о русском мате. Ну что сказать: грешен! Нет-нет, да пчёлкам моим воскуряю бесовский словесный фимиам.
Ульяна Ивановна надменно поджала губы, и Гаврилыч отнёс её осуждающую мину к собственным грехам.
— Ну, ты-то, небось, в столице вовсе отрешилась от словаря нашей улицы… — предположил он.
— А вот и неправда, не клевещи на нашу улицу. Улица наша всегда, и в прежние времена, была на удивление благовоспитанной, — возразила Ульяна Ивановна. — Даже крестьяне избегали грязных слов. Но я не тебя осуждаю, а многоликое, глубоко свойственное нашему мышлению манихейство. Которое приравнивает силу зла к силе добра, силу ругательного слова к силе слова молитвенного, и в конце концов сатану мнит равным Богу! Поэтому нам так нравится созерцать зло и грех. Размышлять о зле на все лады.
Гаврилыч недоумённо взглянул на одноклассницу:
— То есть? Неужели ты не согласна, что выражаться матом — страшный грех?
— Разве я так сказала? Ведь я о другом. Слова — сами по себе звуки. Главное — энергия заложенного в них смысла. Любое слово, я тебе скажу, можно сделать грязным и ругательным, если наделить его новым значением!
— Что мы сейчас и наблюдаем, — закивал Гаврилыч. — Сколько нынче испоганили нормальных слов… А прежде мы произносили их без задней мысли!
— Потому что весь строй мысли делается грязным. Так можно уронить в грязь всю систему языка. Вот это грех. Из одного источника не может течь вода чистая и вода мутная . Но молитвенное слово по силе не может быть приравнено ни к ругательному слову, ни к слову проклятия. Однако мы, христиане, во все времена таковы: чтобы мы прекратили сквернословить, нас нужно как следует запугать. Тем, что наша ругань по силе равна сердечной молитве, что дух лукавый равен по силе Духу Святому., молящемуся в нас. Так напугать гораздо проще, чем объяснить, что скверными словами мы вбиваем гвоздь в руки и ноги нашего Спасителя… что сквернословием мы предаём Его любовь и глумимся над нею… Эта истина нас почему-то никогда не останавливает!
— Ох, мудрёная ты, Ульяна… всегда была. Не понимаю я твоей казуистики. Ты мне попросту скажи: ведь плохо, что я выражаюсь? Даже если никто, кроме пчёл, не слышит?
— Это отвратительно, — рассмеялась Ульяна Ивановна. — Лучше уж пой духовные стихи, — ты на это мастер.
Гаврилыч сдал брошюру и ушёл с пустыми руками: теперь не до чтения! Май!
— Да уж… май. Пока читателей почти не будет, только детишки, — сказала Ульяна Ивановна Озёрычу, когда они остались в библиотеке одни. — Наверно, можно идти домой.
Только она это произнесла, дверь распахнулась, и точно свежий солнечный ветер пронёсся по тихой комнате. Это на минуту забежала Таюшка, чтобы отдать своей наставнице томик Василия Великого в оригинале.
— Ульяночка Ивановна, а мама со своим квартетом готовит домашний концерт — у нас на террасе! — звонко объявила она.
— Да, я слышала в выходные, они репетировали. Чудеса эквилибристики. Квартетное переложение увертюры «Эгмонт», — осклабилась старушка.
— Точно, точно! Мама приглашает и вас! Если угодно, приходите вместе с… — Таисия взглядом указала на Озёрыча, который склонился над книгой, точно весь ушёл в неё. Однако он напряжённо прислушивался и наблюдал за вошедшей.
Ульяна Ивановна сделалась отрешённой и скучной:
— Ну, дожить надо…
— Мама будет вам очень-очень рада! — заверила Таисия. — Да, так она и сказала. Она знает, как вы любите музыку. Она помнит, между прочим, как вы с ней сидели, когда она была ещё младенчиком… лет трёх, четырёх. Приходите послезавтра в пять часов!
Таюшка на прощание трижды поцеловала старушку и упорхнула, оставив за собой благоуханный сноп света.
Озёрыч поднял на Ульяну Ивановну сияющие глаза и сказал:
— Вам надо пойти! Обязательно.
— Поживём, увидим…
— Нет, надо. Если стесняетесь со мной, я не пойду. Если не хотите оставлять меня в своём доме, — погуляю где-нибудь вокруг… Послушаю издалека.
Воцарилось длительное молчание. Они поменялись ролями: он как будто повелевал, она должна была соглашаться. Потому что возражать причин не было, кроме самолюбивого упрямства. Ульяна Ивановна не хотела тотчас безоговорочно соглашаться с Озёрычем. Она понимала, что всё равно когда-нибудь придётся переступить через гордость и наладить общение с Верой Пшеницыной, с той самой Верочкой, которая лет сорок назад забиралась к ней на колени, озорно заглядывала в глаза и висла на шее, как жернов… Ведь вот, теперь и Таисия притянулась к Ульяне Ивановне неведомой силой… И покорила её старое сердце своей юной и пылкой любознательностью, лёгкостью, с какой осваивала древнегреческие тексты разных эпох. Ну, не зря такое чудо появилось на свет здесь, на нашей улице, не без косвенного влияния… да-с… И свежий, радостный, светлый дух, что оставила после себя Таисия в библиотеке, тоже говорит об этом. Ведь, опять же, не всякому дано ощущать сердцем духовный аромат другого сердца и слышать его сокровенную музыку. Тут очевидно действие Промысла! Интересно, а Озёрыч ощущает, слышит сейчас, когда Таисия упорхнула?..
Озёрыч сидел у южного окна, угрюмо уткнувшись в книгу. Солнце уже светило в западное окно. Пора было собираться домой. У Ульяны Ивановны с утра маковой росинки не было во рту, и она мечтала о горячем обеде, о затемнённой спальне и послеобеденном отдыхе. Но вместо того, чтобы собираться, она спросила у Озёрыча:
— Ну вот и ваш «ангелочек» нас посетил. Что скажете, молодой человек?
— Что я не ошибся, — упрямо отозвался Озёрыч.
— То есть?.. Вы тоже почувствовали этот шлейф… этот световой сноп, который комета оставила после себя?
Взглянув на Озёрыча, Ульяна Ивановна поняла, что именно благодаря его присутствию и сама-то она всё это ощутила. «Так-так, юноша, так-так… Что бы это значило? Лучше сразу раскрыть все карты», — подумала старушка и заявила:
— Только лучше сразу вам узнать, чтобы не обольщаться. Тут вам надеяться не на что. Наша Тая глупостями не занимается. Она ещё в ранней юности замыслила всецело посвятить себя Богу.
— А я и так знал об этом, — промычал Озёрыч.
— Не может быть! Как же?.. Даже приезжий знает о Тае такие вещи? Впрочем, наша глупенькая Таюшка почему-то не делает из этого секрета. Сколько раз я ей говорила: ты должна скрывать своё намерение — не только от людей, но даже от самой себя! Если ты хочешь достойно пройти по этому пути, ты не должна говорить и думать об этом, тем более афишировать и зарифмовывать.
Озёрыч кивал, точно был согласен с опытной старушкой.
— Но Тая со мной не соглашается! — продолжала та. — «Это уж у кого как получается, Ульяночка Ивановна, — говорит. — У иных намерение посвятить себя Богу встречает такое яростное противодействие со стороны родных… даже благочестивых, что приходится идти на жертвы, облачиться в рубище и идти на улицу, — то есть заявить о своём намерении городу и миру!» Но ведь ты-то, не относишься к таким людям? И ситуация у тебя не такая острая. «Не острая, — говорит, — отнюдь не острая! Дома я нашла поддержку, а вот как быть с внешним миром, до сих пор не знаю». Честно говоря, не представляю, как ей удастся договориться с внешним миром, при этакой миловидности и горячности. Надеюсь, что вы поймёте её тоже и не будете чинить ей препятствий?
— О, за меня можете быть покойны, Ульяночка Ивановна, — примирительно отозвался Озёрыч. — Я даже готов незримо помогать ей в этом, не то что не помешаю…
— А вы не зарекайтесь! Чай, вы ещё довольно молоды…
— А, вот вы о чём?.. — усмехнулся Озёрыч. — Тут вы можете быть тем более покойны. Не так уж я и молод, как вам кажется! И у меня уже всё, всё в прошлом. Ведь я, Ульяна Ивановна, был женат. Да не единожды, а дважды! Если это можно так назвать…
— Вы?.. — удивилась Ульяна Ивановна. — Вы — женаты?.. Чего только не бывает на свете! Но как же так? И на ком же? Кто они были, как их звали?
— Одну звали просто Ёк, а вторую длинно: Меланья Юрьевна.
Любопытство вспыхнуло в женском сердце Ульяны Ивановны, и от неё Озёрычу не так легко было отделаться. Впрочем, он и не старался ничего скрывать. Он с готовностью пообещал ей рассказать об этом за обедом…
— Так чего же мы тут сидим? Быстро домой! — воскликнула Ульяна Ивановна, хватаясь за ручку двери.

14
Знакомство Озёрыча с людским родом

Домашний обед Ульяна Ивановна уплетала с аппетитом. Озёрыч тоже, если только не старался подражать ей в энтузиазме к земной пище. Поэтому обед прошёл почти в молчании. Но вот за чаем хозяйка уже потребовала от гостя обещанной автобиографической новеллы. Любопытство её не было обычным иррациональным женским любопытством. Нет, просто у неё вновь появилась надежда найти зацепку в прошлом Озёрыча и выйти на связь с какой-нибудь из его жён. Чтобы, наконец, вернуть свою находку в объятия родных и близких. Увы! Опять всё, что услышала она из уст Озёрыча, разочаровало Ульяну Ивановну.
— Начну я вновь от дней минувших,
Передо мною промелькнувших,
Как цвет садов в начале мая,
Как взмах ресниц, как взмах крыла, —
Когда природа молодая,
Как дева, чистою была,
И не тянулся род людской
К её дарам необычайным,
К её сокровищам и тайнам
Свою грубою рукой.
       Безмолвные века покоя
Легко над Озером текли,
Впадая в зеркало лесное,
Как в память неба и земли.
И помнит зеркало от века
Движенья облаков, светил…
И то, как там я счастлив был
До появленья человека…

Ульяна Ивановна зевнула, чихнула, кашлянула, пытаясь привлечь внимание говорящего, — напрасно! Тогда она тихо заметила:
— Дружочек, это всё я уже слышала… Не повторяйтесь, ближе к делу!
Озёрыч точно не слышал её насмешек и продолжал простодушно декламировать:
— Среди трудов, среди забот
Я созерцал во всём творенье
Ночных светил высокий ход
И рыб подводное движенье,
И птиц небесных умноженье,
Зверей лесных беспечный род.
       Но вот однажды в чащах диких
Топор впервые застучал,
И бык на пашне замычал.
Над гладью вод раздались крики
И пенье зычное, как вой
Волков голодных под луной.
Я изумился: что за племя?..
И что за род воздвигло Время?..
       Дотоль неведомая стая
Вторгалась, тишину сметая,
В Божественный премудрый храм.
В глубины Озера вметая
Ругательства, ненужный хлам,
И звон мечей, и горы мертвых,
И потроха кровавой жертвы,
И крови ядовитый ток.
       Я, задыхаясь, изнемог
И на высокий берег вылез
Из окровавленной воды.
— Всевышний! Что за род Ты создал?..
И взоры поднял я на звёзды.
Но в небе — ни одной звезды!
Над хижинами воскурялся
Густой и чёрный, едкий дым.
И пышный лес мой не казался
Уже нетленно молодым,
Окраденный и осквернённый
Зубами алчных топоров,
Рукою дерзкой обнажённый,
Лишённый тайны и даров.
       Я шёл по тропам, примечая
Следы испуганных зверей,
Их тёмный ужас ощущая
В груди истерзанной своей,
Отчаявшись собрать питомцев
Вокруг воды своей живой.
       И окровавленное солнце
Взлетело вдруг над головой.
И я увидел поле боя,
Безмерное, без рубежей.
Где женщины, истошно воя,
Искали братьев и мужей,
       В тот час заплакал я впервые…
И с этих пор уже не раз,
Как лава, едкие и злые
Потоки слёз текли из глаз.
Я слушал плач и дикий вой,
Терзавшие мой чистый слух.
Что видел я перед собой? —
Разумный и словесный дух
В животном беззащитном теле!
Но всё, что видел я доселе,
Сравниться с этим не могло!
Хотя вселенной становленье
Передо мною протекло…
О, что за странное творенье?
Ответь, Отец наш: кто они?..
Пришедшие в святые дни
В доверенные нам пределы —
Господствовать и обладать,
Заставив зверя покидать
Его исконные уделы?
Скажи, Творец, кто этот прах,
Который сочетает сразу
В прекрасном теле слово, разум,
Звериный нрав и рабский страх?..

Ульяна Ивановна подняла руку и воскликнула:
— Постойте, дружок. Ясно одно: толку от вас я сегодня не дождусь. Не внемлете вы моим призывам изъясняться прозой! Хотя… ваша поэма становится чуть более живой. Появляются эмоции. Однако, я вам скажу… ну и мизантроп вы, батенька! Я-то думала, что я, злая бабка, всех превзошла в мизантропии. Но вы-то, пожалуй, похлеще меня будете…
Озёрыч глухо молчал, прерванный на полуслове. О, как много он хотел открыть Ульяне Ивановне, и уже сердце его пело и раскрывалось… Но её отстранённость, её непробиваемая защита, воздвигнутая ею вокруг сердца, всё никак не допускала его в глубины и всякий раз давала внезапный отпор. Озёрыч пока не отчаялся со временем снискать доверие своей госпожи, — похоже, он был привычен к любому отношению к себе со стороны представителей человеческого рода. Он даже не обиделся за то, что он внимал Ульяне Ивановне доверчиво и сердечно, она же оставалась холодна и принимала его излияния за какую-то неведомую игру, правила которой она тщетно старалась постичь.

15
Слеза Озёрыча растапливает лёд

На следующий день летнее тепло осталось позади. Стало душно и тихо, небо затянуло свинцовым покрывалом, и повсюду разлился яркий, вдохновляющий и дурманящий дух расцветшей черёмухи. Через несколько часов резко похолодало.
— Ну всё, черёмуха распустилась! Холода цветущей черёмухи, — объявила Ульяна Ивановна.
— Есть ли для меня работа? — спросил Озёрыч.
— Пока тепло было — трава наросла. Пора бы покосить. Вот, тут у меня триммер и газонокосилка…
Озёрыч тотчас отверг электрические косилки, оглядел сарай и схватился за косу, потом заметил и серп.
— Вот это мне по руке, — сказал он. — Всё сделаю.
Однако сначала Ульяна Ивановна заставила Озёрыча сопроводить её на берег Озера, заросший старыми черёмухами. День был хмурый, арктическое вторжение заставило Ульяну Ивановну одеться в шерстяную шапку и зимний пуховик, да ещё и Озёрыча нарядить в овечий меховой жилет, хотя тот и посопротивлялся для виду.
И вот они стоят на берегу, позади них уступами высятся пенные кроны черёмух, правда, нынче аромат их приглушён холодом и принизывающим ветром. Озеро сурово-стального цвета, беспокойные колыхания волн вспенивают барашков, волны неровно накатывают на песок с угрюмым шумом. Ульяна Ивановна наблюдает за Озёрычем: тот ясными глазами цвета озёрной воды вглядывается куда-то в сердцевину водного пространства. «О чём он думает, глядя на Озеро, этот парень с сумасшедшинкой, мнящий себя хозяином Озера… или здешним genio loci , или ангелом-хранителем, кто его знает?..» — думает Ульяна Ивановна. Однако северный ветер проникает за ворот пуховика, нагло рвётся под полы, гонит с берега прочь, к домашнему теплу. Всего восемь градусов, а кажется куда холоднее.
— У-ух, ну и май, как всегда! Холоднее нынешнего марта. Черёмуха виновата, — Ульяна Ивановна сердито оглядывается на заросли белоснежных деревьев и ёжится, готовая бежать отсюда прочь. Озёрыч сочувственно наблюдает за ней. Однако Ульяна Ивановна никуда не уходит, потому что вдруг становится невероятно тепло и уютно, точно ничего и не было полминуты назад. Северный ветер продолжает гнать страшные волны и обрывки туч, шуметь в ушах, колыхать деревья. Но он уже не касается самой Ульяны Ивановны, как будто она оказалась под незримым куполом, укрывающим её от непогоды. И так естественно, так незаметно это произошло, что ей и в голову не приходит поразмышлять о причине такой перемены и связать её с чем-то определённым. И Ульяна Ивановна, радостная, вдохновлённая, долго бродит по берегу, любуясь мрачной северной стихией и цветущими деревьями. Долго водит она Озёрыча по своим любимым природным уголкам, угощая нового товарища мелкими воспоминаниями своего детства, пытаясь отыскать зарытый здесь «секретик» с серебряным фантиком и синей стекляшкой.
— Лет шестьдесят… семь назад мы зарыли здесь «секретик» с нынешним Гаврилычем, тогдашним Юркой. Он был моим пажом. Впрочем, и до сих пор… — без умолку трещит Ульяна Ивановна, превратившись в ребёнка: так ей легко на душе!
— Однако, дружочек, пойдёмте-ка обедать. Я такой аппетит нагуляла на свежем ветерке! Сейчас разогреем фрикадельки в соусе… М-м… Что-то как потеплело, не замечаете?
И вот на тёплой кухне мягко горит лампа, запахло фрикадельками… Ульяна Ивановна вытащила две белые тарелки, положила на них варёный картофель. Осталось добавить фрикаделек… Но… Что такое? Металлическая крышка так присосалась к сковородке, что и не сдвинешь. Старушка поддела её ножом: нож сломался. Стукнула сначала поварёшкой, потом молотком. Вышла на веранду и принялась стучать сковородой о деревянные ступени что было сил. Принесла кочергу и в сердцах колотила ею по металлической крышке: напрасно! Что за конфуз! Ульяна зачем-то сунула намертво замурованную сковородку в полупустую, бесхозяйственную морозилку. Потом пришлось открыть рыбные консервы и угощать гостя «чем Бог послал».
Озёрыч наблюдал за всеми Ульяниными манипуляциями с лучами вокруг глаз, с искрами смеха, однако молчал. Старушка не просила его о помощи и попыталась скрыть, как она опростоволосилась. Наконец, Озёрыч не выдержал и сам спросил:
— А фрикадельки-то будут, Ульяночка Ивановна?
— Ох, может, ближе к ужину, — угрюмо проворчала хозяйка.
— А что так?
Пришлось выложить начистоту, для чего она била кочергой по сковородке.
— Ну как же так, Ульяночка Ивановна, вы же учёная! — усмехнулся Озёрыч. — Вы же мне рассказывали про древнегреческих философов-физиков. Неужели у них не написано, почему так бывает и что надо делать?
— Конечно, не написано! — огрызнулась Ульяна Ивановна. — И сейчас я даже жалею, что научила вас шутить! Вам это не идёт! Лучше бы помогли!
Ульяна Ивановна была всё ещё голодна и злилась не на шутку. Озёрыч потребовал, чтобы она зажгла плиту и поставил непокорную сковородку на огонь. Когда внутри зашкворчало, Озёрыч приказал:
— Поднимайте крышку!
Едва Ульяна Ивановна взялась за крышку, та покорно подалась вверх.
— Вот что следовало сделать, — добродушно пояснил Озёрыч. — Нагреть снова.
— Не понимаю: зачем? — ворчала Ульяна. — Она же была раскалённая, когда я впервые попыталась открыть!
Однако уважение её к Озёрычу вдруг выросло до невероятных размеров.
— За ваши насмешки вы оштрафованы. С вас продолжение вчерашнего рассказа, — с притворной обидой приказала она. — Только, умоляю, поменьше воды, побольше деталей!
— Ладно… Попробую.
«О Боже, кто они такие, —
И хищные, и неземные?
Природе чуждый, юный род,
Творца не помнящий народ,
Отца взыскующий — и злой?..»
Так вопрошал я, дух служебный,
К земле приникнув головой,
И не умел я род враждебный
Постичь неопытным умом…
Мне был Ответ — не град, не гром,
Не молния, не знак небесный,
А голос мысленный, чудесный,
Что в сердце бьётся, как родник.
Внимая, я к нему приник.
Узнал я, что венец творенья
Увлёк, как Люцифер в паденье,
Живую землю за собой.
Творцу не смог служить он вечно!
Из-за него вся тварь конечна, —
Больна, пуглива, безответна,
Жадна и голодна, и смертна.
Сей род — причина бед земных.
Но мне терпеть его придётся,
Сей род терпением спасётся.
Ведь для него пришёл Жених,
Уже свершилось искупленье.
А мне с любовью и смиреньем
Велел служить усердно им,
Ягнятам мыслящим Своим,
Украшенным Его дарами…

Озёрыч остановился, задыхаясь. Он с опаской поднял взор на свою повелительницу: не насмехается ли она снова? Нет, Ульяна Ивановна молчала. С непроницаемым лицом, дабы скрыть свою растроганность, увлечённость рассказом, наконец-то вспыхнувшую в ней, она внимательно глядела на скальда.
— Расскажите же, в чём заключается это служение, — попросила она, потревоженная тишиной паузы.
— Не смогу я, — покачал головой Озёрыч. — Не положено… Всё то же… то же, что и прежде…  Обет смиренномудрия не велит мне раскрывать дела. Люди должны сами догадаться.
— Вот у нас бабушки сказывают, что Мокроступ Озёрыч рыбу умножает, на крючки и в сети направляет. Рыбаков от бури укрывает, от потопления спасает. От большой воды избы ограждает, дожди посылает, благорастворение воздуха сотворяет и даже от нашествия неверных избавляет…
Озёрыч с интересом выслушал её и сказал.
— Но когда-то было всё не так… То есть люди были другого мнения.
— Ах, вы меня заинтриговали, Озёрыч, обещанием рассказать о ваших жёнах! А увели совсем в другую сторону! Продолжайте же.
Естественно, Ульяна Ивановна не верила в Озёрыча, как не вверят в Деда Мороза. Но она решила потакать своему гостю, как поступают с помешанными, поддакивать и подыгрывать ему, лишь бы добиться от него определённых сведений о нём, о его близких и о его прошлом.
— Легко летели век за веком.
Был облюбован человеком
В бою добытый брег высокий…
Народ румяный, светлоокий
И мирный поселился рядом,
Себя скрывая от врагов
Надёжным деревянным градом.
Род пахарей и рыбаков,
Певцов, поэтов, колдунов…
       Живя бок о бок с этим родом,
Я пламеннее с каждым годом
Любил разумное создание,
Его дары, его сознание,
Его словесность, красоту,
Свет разума и высоту
Его разумных созерцаний,
Его сердечных излияний,
Его искусных песнопений,
Его ремёсел и умений… —
Лишь для него мои заботы!
С тех пор я думал лишь о нём!
С тех пор искал себе работы,
Горя живительным огнём.
С тех пор теплее, веселее,
Как песня, жизнь моя текла.
Всё крепче, пламенней, сильнее
Моя привязанность была.
       Но я один… И поневоле
Я обречён своей недоле —
Лишь наблюдать издалека
За жизнью обретённых братьев,
Как узник смотрит в облака!
«Ты дух служебный!» — вот заклятье,
Которое не преступить.
       Упав на землю со слезами,
Я стал Создателя молить:
«Я жажду, Отче, дай мне пить!
Я жажду у самой воды.
Позволь одним из них мне быть,
Чтоб вызволять их из беды!
Чтоб в каждом открывалось мне
Всё, что сокрыто в их зерне,
Разумном, вечном, неизменном,
Неистребимом и нетленном!
Позволь мне стать одним из них,
Таких чужих!.. Таких родных!..
Приговорённых к общей смерти…»

Озёрыч прервался. Ему не хватало дыхания. Ульяна Ивановна с изумлением увидела слёзы. Не типичную мужскую скупую слезу, а град слёз, который всё чаще и гуще роняли глубокие, прозрачные глаза Озёрыча. Вскоре этот град превратился в поток. «Что за сентиментализм! — Ульяна Ивановна удачно подвернувшимся словечком защитила своё сердце от болезненной жалости. — Впору ему носить флакончик для собирания слёз, как… как при дворе Фридриха Второго!» Впрочем, действия хозяйки разошлись с мыслями: она хотела было протянуть Озёрычу салфетку, но поняла, что этого будет недостаточно. Вытащила из комода для столового белья чистое полотенце и подала Озёрычу, который тотчас собрал слёзы в льняную ткань и смог продолжать:
— Тогда от слёз моих горячих
Полудню не хватало света,
И люди в лодочках рыбачьих,
Искали в сумраке ответа
Средь провалившегося дня,
И трепетали, как и я.
       Во мрак пробившимся лучом
На глади озарились лодки.
В Ответ — не буря и не гром,
А голос мысленный и кроткий:
— О чадо бедное Моё!
Где твоя радостная сила?
Какое острое копьё
Насквозь огнём твой дух пронзило!
Поистине, ты сам не знаешь,
Чего ты просишь и желаешь!
Ты хочешь, жалостью сражённый,
Стать теми, чья душа — в крови?..
Но лучше ошибись в любви,
Чем ненавистью ослеплённый, —
На время дав себя сроднить
С семьёй певучей и речистой,
За это будешь ты платить
Кровавой раной в сердце чистом…

Ульяна Ивановна запросила пощады:
— Давайте прервёмся… Вы тут как будто упомянули о полном затмении солнца? Уже есть зацепка, можно вычислить хотя бы год… Друг мой, мне нужно время, чтобы всё это вместить и обдумать. Что-то у меня даже сердце разболелось. Вы смогли меня оживить! Я не в состоянии больше иронизировать. Я понимаю, что за вашими словами кроется какая-то реальность… что вы пытаетесь донести до меня какие-то подлинные свои переживания. Но мне надо усвоить всё услышанное. Горе мне! Я слишком рассудочна и всегда мало внимания уделяла развитию интеллектуальной интуиции… которая превосходит рассудок и приводит к целостному пониманию мира. Вы, поэт, сейчас побеждаете меня и имеете право посмеяться надо мной! Рассудок плоско анализирует объекты познания, расщепляет, отвлекает общие понятия от каждого предмета… Но это такое жалкое основание для понимания тонких явлений духовного мира. О которых вы пытаетесь сказать мне посредством образов вашей поэмы... несколько сумбурной и спонтанной, с точки зрения формы…

16
Урок древнегреческого

Ульяна Ивановна и дальше могла бы трещать, чтобы скрыть свою взволнованность. Но тут зазвучали первые такты 41-й симфонии Моцарта «Юпитер» — телефонный звонок. Это Таисия позвонила из города. Сейчас она закончила езду по городу с инструктором и собирается к Ульяне Ивановне на урок древнегреческого. Через полчаса будет у неё.
— Как, девочка моя? Ты ездишь с инструктором?.. Уже? — удивилась старушка.
— Ну конечно! — рассмеялась Тая. — Мне уже семнадцать с половиной! Я хочу сразу в восемнадцать получить права, чтобы не быть маме обузой, самой садиться за руль и помогать ей…
— Похвально, — отозвалась Ульяна Ивановна. — Жду тебя на занятие!
Чай давно остыл. Ульяна Ивановна отправила, наконец, Озёрыча косить небольшие газончики на участке, подробно указав, что именно косить запрещено. Как раз прибежала Таисия, в тёплом белом платье и джинсовой куртке — с солнечной копной кудрей, с ясным лицом. Однако Ульяна Ивановна заметила, что на сей раз глаза её не светятся радостью. Даже веки слегка покраснели.
Озёрыч косил во дворе, а они расположились со своими книжками и тетрадками на веранде. Однако древнегреческий сегодня не шёл Тае на ум.
— Что с тобой, девочка? Инструктор огорчил тебя?
— Признаться, да… Вообще-то он добрый. Но я кого хочешь выведу из себя. Вроде, всё у меня сразу получается. Но никак не даётся задний ход! И все манёвры, связанные с задним ходом. Дяденька со мной бьётся-бьётся — впустую. Ни параллельная парковка, ни въезд в гараж и в ворота не даются мне. Всё остальное — сразу получилось. Но это… Инструктор потерял терпение и ляпнул… То есть пошутил… Что я блондинка за рулём, ходячий анекдот. Что девицы за рулём — сущее наказание.
— Фу, какая банальная глупость! Я бы на твоём месте посмеялась над собой и согласилась с ним! — попыталась успокоить свою любимицу Ульяна Ивановна. — Не принимай близко к сердцу! Ты же понимаешь, что это чушь.
— В том-то и дело, что эта чушь наступила на мою больную мозоль переходного возраста, — заявила Таисия. — Да, этот период у меня несколько задержался. Слишком долго я была сущим ребёнком. Но в последнее время началась борьба не на жизнь, а на смерть. В пятнадцать лет, когда мы с вами только начали заниматься, я была даже слегка умнее. Теперь же страшно деградировала. То есть я перестала видеть цель и смысл существования, и испытываю какие-то жуткие нападения мрака.
— Ну, это нормально, этого не избежал никто, — утешила старушка.
— Понимаете, Ульяна Ивановна, пока не знаю, как с этим жить. Я вдруг поняла, что девица — это самое жалкое и никчёмное существо во вселенной. Самое ненужное. Самое глупое и бессмысленное. Теперь, именно теперь я уже не понимаю, почему христианство так возвышает и почитает дев. Какая же должна быть глубина смирения, чтобы возрасти до этого образа? Вот творческие дарования у обычной девушки, желающей посвятить себя только Богу и ближним. Зачем они? Всё женское творчество вторично и несовершенно. Оно никому не интересно, разве что — лишь некоторым женщинам. То есть — без этого творчества человечество обойдётся и не заметит его отсутствия. На женском творчестве всегда лежит отчётливая, нескрываемая печать женственности… то есть некой особой ущербности сознания, ограниченности зрения и мышления, и ещё чего-то. Мужчины, и даже многие женщины, относятся к этому надменно, с презрением. Поэтому с помощью своего вторичного и жалкого творчества женщина или девица не сможет обрести бессмертия! Не в вечности, а в веках, среди живущих. Вы скажете: это ерунда, и зачем такое бессмертие нужно? А я вам отвечу: тогда зачем слова текут рекой, тогда зачем горит огонь, рождающий образы и мысли?.. Чтобы что?.. Заставить мучиться и страдать?
Ульяна Ивановна снисходительно улыбалась.
— Ну, во-первых, это не так. Женская литература нужна. Не всему человечеству, но хотя бы его половине.
— Да нет же! Женщинам тоже… если и нужно, то только для пустого развлечения! — горячо заспорила Тая.
— Ишь, какая спорщица! — покачала головой Ульяна Ивановна. Впрочем, ей нравилась горячность Таисии. Поначалу Таина речь и манера общаться очень забавляли Ульяну Ивановну. Но теперь она привыкла к своей необычной ученице и смогла сосредоточиться на смысле её высказываний.  — Я тебе скажу, как вижу с высоты своего опыта и семидесяти двух лет. Женский голос тоже должен прозвучать в хоре человечества, пока стоит мир. Только это должен быть чистый, прекрасный голос, искренний и непосредственный. Только голос этот должен звучать с высоты духа, из храма мысленного света, а не из смрадных подвалов тёмного и грязного подсознания. Голос разума и премудрости, голос чистоты и святыни, голос любви и милосердия. То есть голос, преисполненный всех дивных даров, коими Творец наделил Своих самых близких, самых возлюбленных… Ты знаешь, о ком я.
Ульяна Ивановна говорила так убеждённо, что заплаканные глаза расстроенной Таисии потеплели и засияли. Она пила наставления своей добровольной учительницы, как живую воду утешения.
— Вы снимаете с меня камень, снова выводите из темницы на простор! — заявила гостья. — По крайней мере, приоткрываете утраченное направление пути. Да, я начинала забывать, что есть глубина, что есть высота… Погрязла в…— Тая не договорила. — Мама утверждает, что глубина чистого сердца и есть высота. В том смысле, что созерцание совершается в глубинах чистого сердца, и их надо соблюдать…
— Согласна. Глубина нечистого сердца полна гадов и мрака. Созерцать нужно только прекрасное, доброе, чистое и высокое, чтобы восходить к нему, уподобляться ему. Ведь мы, собственно, — не только то, что мы едим. Мы — то, что мы мыслим. Соответственно, если мы без конца мыслим о предметах ничтожных или грязных, мы внутренне уподобляемся сим непривлекательным предметам. Это, надеюсь, тебе доказывать не надо? Признаться, я и сама последнее время начала забывать, что род человеческий — это словесный, прекрасный, наделённый дарами разумного света, свободы и любви род, возлюбленный Богом. Что это не только безумное, глупое, порочное стадо, которое стало хуже бессловесных скотов… Да… больше уважать собак, чем людей, — это весьма непохвально.
Гранат, который спал, свернувшись у ног хозяйки, тотчас поднял голову и осмысленно заглянул в глаза Ульяны Ивановны.
— Да, Гранатик. Ты понимаешь человеческую речь. А вот некоторые люди не понимают. Я, например. Мне уже два дня один добрый поэт, совершенно не от мира сего, пытается напомнить, что род людской достоин любви и почитания, восхищения и любования всевозможными человеческими дарованиями… проявлениями Божественного, словесного образа. А я не слышу!.. Вот беда, воспринимаю это напоминание как шутку, игру, и даже как некоторое издевательство…
Ульяна Ивановна указала в окно веранды на Озёрыча, который аккуратно и тщательно убирал траву серпом между клумбами.
— Это он — поэт? — изумилась Тая. — Откуда он взялся у вас?
— Ты не поверишь! Вылез из Озера, вечером Недели о расслабленном. Когда я провожала солнце. Сначала я приняла его за… больного на голову. За чудака, если не сказать — за придурка, прости Господи. Ещё предположила, что он потерял память. Но память у него оказалась нечеловеческая. Однако тут налицо большие проблемы с самоидентификацией личности. Он искренне считает себя Мокроступом Озёрычем, нашим гением места, ангелом нашего Озера.
— Знаю, знаю, нам баба Аня всё время рассказывала про Озёрыча, — вставила Таисия.
— Ну, представляешь, этот поэт всё-таки не в себе. Бедолага! Мне стало его жалко, я его и приютила. И одет он был, как эти ребята из городища на горе, во время реконструкций древнерусской истории. Я его привела в обычный вид, чтобы не выделялся из массы и не схлопотал себе неприятностей. Пока держу у себя, пытаюсь выяснить, кто он, откуда, куда идёт, и кто его ждёт.
— Хм… Интересно! К нам в дом тоже как-то залез один талантливый актёр, потерявший память. Только я была слишком мала, почти не помню, как это было. Он назвался Дедом Морозом и нарядился в его костюм. Потом, когда пришёл в себя, он приехал к нам и подружился с нашей семьей. Но этот ваш Озёрыч?.. Любопытно!
— Да уж, архиинтересный персонаж, — заговорщицки кивнула Ульяна Ивановна. — Главное, настоящий! Видно, что человек постоянно, как говорится, занят предельными вопросами бытия. Похоже, на этой почве и двинулся умом. Прошу его поведать о себе — он на ходу сочиняет какую-то космогоническую поэму. О себе! Якобы он помнит сотворение Земли и возникновение Озера, появление здесь и живности, и древних племён. Сейчас он мнит себя служебных духом, предназначенным служить тем, кто живет на Озере.  Служить верно, как пёс, как раб. А о том, откуда он, кто и чей — молчок. Не могу от него ничего добиться. Одно видно: это добрый человек. Искренний, глубокий человек.
— Как вы это поняли?
— Сразу! Даже не потому, что он трудолюбив и услужлив, не потому что условием своей жизни считает помощь людям, работу на благо других. Вовсе не поэтому. Я поняла это даже раньше, чем его увидела! Знаешь, ведь сразу, перед тем как он показался в воде, я впервые в жизни заметила красоту заката. Ведь я всегда была чрезмерно рассудочной. Только умом понимала, что нечто считается прекрасным. Но я не визуал, меня это не трогало. Никогда. Сколько раз я ходила смотреть на закаты, понимала, что сочетания красок восхитительно прекрасны и так далее. Но сотни других, мелких и суетных мыслей всегда параллельно теснились в голове. Никогда я всецело не отдавалась созерцанию нерукотворной красоты. И только за несколько мгновений до появления из воды Озёрыча я ощутила, как очистилось у меня сознание и на краткий миг мне открылась красота закатного водного пейзажа. Это было мгновение, но его уже не забыть. И я, например, стала обращать внимание на вот это пение соловьев, пеночек и славок. Прежде я, как книжница, лишь отмечала рассудочно: вот, дескать, птицы поют, период у них такой. Теперь душа внимает им и как будто стремиться проникнуть в природу вещей.

17
Ульяна Ивановна и Таисия начинают расследование

— Интересно, интересно, что за культурное явление такое? — загорелась Таисия. — Поэт, импровизатор, считающий себя служебным духом, гением места? А его рассказы о себе совпадают с преданием? Которое испокон веков у нас передают бабушки?
— Вполне совпадают, — поразмыслив, ответила Ульяна Ивановна. — Только вот я не слышала, чтобы наш сказочный Озёрыч был женат. А этот «Озёрыч» утверждает, что он был женат… типа того. Даже дважды!
— Ну как же вы не слышали? — возразила Тая. — Был, был он якобы женат. Об этом я сама, своими глазами читала в письменном источнике.
— Ну-ка, девочка, поподробнее! — встрепенулась Ульяна Ивановна, вспомнив, что она библиотекарь. — Что за письменный источник такой? Насколько он достоин доверия? У нас ведь все краеведы, все мифологи утверждают, что предание об Озёрыче не было зафиксировано письменно и бытовало лишь в устной форме. По крайней мере, до нас не дошли письменные свидетельства.
— А вот и нет! — глазки Таисии хитро загорелись. — Есть запись этого древнейшего, судя по всему, предания. Запись относится к первой половине девятнадцатого века. И, вы не поверите, не по-русски, а по-немецки! И опубликована она в немецком литературно-философском альманахе в 1830-е годы… Точно не помню год, но это ещё при жизни Пушкина. Представляете?
— Невероятно! Кто же записал нашу сугубо местечковую легенду?
— Наверняка, вы что-то слышали о Кристиане Готлибе Креспеле?
—  Что-то знакомое…
— Наверняка. Был такой немецкий поэт, писатель, философ, романтик, собиратель песен и сказок. Большую часть жизни прожил в России и, почти как Даль, повсюду ездил и собирал… Только не диалектные слова, а русские сказки, песни, легенды, переводил их на немецкий и посылал в Берлин на публикацию. У нас его забыли, потому что он писал по-немецки. По-русски он так и не научился писать совершенно, как на родном языке. Ведь Креспель приехал сюда он лет двадцати пяти от роду. Судя по всему, побывал и в наших краях, послушал наших прапрабабушек и изложил наши предания…
Ульяна Ивановна с удивлением смотрела на Таю:
— И откуда у тебя такие подробные сведения об этом Кристиане Креспеле?
— Да я его давным-давно знаю! — хмыкнула девочка. — Чуть ли не с детства!
— Каким образом? Понимаю, ты — внучка профессора Судиславцева, специалиста по немецкой филологии, по эпохе романтизма. Но ведь ты родилась уже после него и не успела поднабраться от него узкоспециальных знаний.
— Всё так. Но я знаю именно благодаря тому, что дедушка Володя был именно германистом. Ведь мама всю его библиотеку перевезла из Москвы сюда. У нас в доме даже есть «дедушкин кабинет», точная копия его московского кабинета, только просторней. И в этой комнате разместилась вся его библиотека. Я, когда более-менее освоила немецкий, полюбила рыться в немецкий книгах. Мне нравился готический шрифт, вот я и приохотилась читать разные старые издания. А эти берлинские альманахи, которые издавал философ фон Эспенхаузен из кружка Фарнхагена фон Энзе, — это вообще такая библиографическая ценность! Ведь они издавались ещё при жизни Пушкина, и теоретически он мог их читать.
— Уж слишком теоретически, — притворилась равнодушной Ульяна Ивановна. — Однако я тебя прошу ознакомить меня с этими альманахами. Я кое-что понимаю по-немецки. В своё время старательно его учила. Правда, с фрактурой  у меня не так хорошо, как у тебя… Но и это меня не отпугивает, уж постараюсь разобраться. В первую очередь, естественно, дай почитать Кристиана Креспеля! Об Озёрыче!
— Конечно, мы вам дадим! Завтра вы непременно придёте к нам на квартетный концерт, и мы с мамой вручим вам альманах с легендой об Озёрыче.
Ульяна Ивановна слегка опечалилась: она ещё не знала, сможет ли переступить через свою гордость и стеснение и явиться в гости к Верочке, которую когда-то нянчила, и мать которой так малодушно предала…
Озёрыч продолжал трудиться в саду, пропалывал клумбы и грядки. И не спешил вернуться в дом, чтобы не помешать уроку древнегреческого языка. Однако двум подругам, юной и старой, было не до языков. Они так увлеклись обсуждением загадки трудолюбивого пришельца, что забыли обо всём на свете.
— Мне уже сейчас не терпится узнать, что там писал Креспель об Озёрыче! — горячо воскликнула Ульяна Ивановна. — Расскажи, что помнишь? У Креспеля Озёрыч был женат, говоришь?
— Да. Сначала на мерянской язычнице, неудачно. Потом — на дочери русского князя, христианке, чуть более счастливо. Я сама когда-то хотела написать поэму об этих романтических приключениях Озёрыча. Но мне одна сведущая тётенька сказал, что его история слегка напоминает легенду о Рюбецале. И что вы думаете? Это отбило у меня желание браться за сюжет об Озёрыче.
— Княжна… Не Мелания ли Юрьевна случайно?
— Э… Кажется, да. Это он вам так сказал?
— Он. Откуда-то он знает легенду в таких подробностях, которые нам в детстве бабки не рассказывали…
Ульяна была так озадачена, что Таисия расхохоталась:
— Ульяночка Ивановна, это доказывает, что он и есть всамделишный Озёрыч! Это легко проверить. Вы ведь живёте с ним в одном доме. Он ест? Пьёт? Спит? И, простите, ходит ли в туалет? Когда люди много работают физически, они, например, устают и потеют. Как обстоит с этим у вашего Озёрыча?
Тая продолжала хохотать, играя фантазией. Однако с каждой Таиной шуткой Ульяна Ивановна становилась всё серьёзнее.
— Послушай-ка, Таюша! Стой. Мне стало не до смеха! Я ведь, действительно, не видела никаких его человеческих проявлений… кроме слёз! Да, плакать-то он плачет, но не как люди, а потоками, водопадами слёз! Он в своей поэме сообщил, что приобрёл эту способность, когда впервые увидел, как род человеческий занимается самоистреблением. Но вот ест он только для виду… Пить-то он пьёт… И много. Глядя на него, можно безоговорочно поверить, что человек на восемьдесят процентов состоит из воды. Но вот после этого что бывает, я не обратила внимания. И не видела, как он спит. И ни разу не ощущала никакого чуждого запаха в доме. Наоборот, с его появлением воздух стал каким-то свежим, лёгким. Знаешь, он вообще лёгкий, необременительный, ненавязчивый. И впрямь, как будто ангел какой у меня завёлся… Прости меня, Господи…
— О, Ульяночка Ивановна, я обязательно передам смиренному поэту, какого вы о нём высокого мнения! — хохотала Тая, глаза у неё искрились детским весельем. — Ну вы насмешили!
— Не смей ничего ему говорить! Ты что, с ума сошла?
— Нет! Скажу! А то он такой печальный! Надо человека как-то подбодрить!
— Не смей, я сказала!
Ульяна Ивановна схватила Таю за руку, увидев, что Озёрыч идёт с серпом и косою к дому. Уже начало темнеть. Соловьи, славки, пеночки, скворцы и даже сороки устроили свой симфонический концерт, несмотря на резкое похолодание. Таисия собрала свои тетрадки и книжки и собралась домой.
— Вот так мы позанимались, — смеялась она, когда Озёрыч взошел на веранду. — Плодотворно! Продвинулись, как никогда! Только о вас и говорили.
— Правда? Надеюсь, лихом не поминали?
— Напротив! Ульяночка Ивановна сказала, что вы в её глазах настоящий ангел!
Ульяна Ивановна сжала руку Таи до боли.
— Ну, так видеть может только человек, который имеет в себе нечто от ангела, — улыбнулся Озёрыч.
— Ну уж, это я-то ангел? — сурово оборвала старушка. — Я злая и насмешливая бабка, мизантроп! Таюшка, ну-ка быстро домой, тебя ждут-не дождутся!
Тая повесила рюкзачок на плечи и уже в дверях сказала Озёрычу, рассыпая весёлые искры:
— А вот мне вы показались очень похожим на Бетховена. Не внешне, конечно. А ваш внутренний благородный облик роднит вас с этим великим гением.
Помахав на прощание рукой, Таюшка убежала вприпрыжку.

18
Первая жизнь Озёрыча на суше

Наутро Ульяна Ивановна проснулась ни свет ни заря, так была взволнована в ожидании камерного концерта на террасе дома Пшеницыных. Она привычно перебирала платья на вешалках в платяном шкафу, как книги на стеллаже. При таком похолодании устроить концерт на открытом воздухе… Квартет Глинки под пение соловьёв! Что за странные фантазии! Ульяна Ивановна нашла самое тёплое шерстяное платье. «Если сверху будет джемпер и тёплый пуховик, может быть, и не замёрзну. Тогда нужны ещё и зимние ботинки! А если они всё-таки одумаются и устроят концерт в гостиной, тогда в этом платье будет слишком жарко…» Отложив на потом решение вопроса о вечерней одежде, Ульяна Ивановна вышла на кухню, и только тут вспомнила, что у неё в доме гостит поэт: Озёрыч пытался сварить кофе в турке. «Определённо, у меня появились провалы в памяти! Уже не первое утро совершенно забываю про бедного Озёрыча. Или это всё-таки не свойство моей памяти, а его личное свойство: умело тушеваться?..» — размышляла Ульяна Ивановна, когда они вдвоём пили кофе.
— Что я должен сделать сегодня? — спросил Озёрыч.
Прозрачные глаза его, устремлённые на повелительницу, всё-таки не были пёсьими глазами. В них светился разум, почтение и свобода, а не слепая собачья преданность.
— Дружочек, сегодня у нас день отдыха. Вы уже всё сделали! Да и погода так испортилась, что не грех отдохнуть. А вечером мы идём с вами в дом по соседству, на концерт. К Пшеницыным.
Озёрыч даже вскочил от радости и захлопал в ладоши. Ну точно, бородатый семилетний мальчик...
— Концерт! Никогда не был. А что это?
— Несколько человек будут играть музыку, а остальные будут слушать, — подыграла Ульяна Ивановна своеобразному гостю, а про себя усмехнулась: «То ли он так тщательно выдерживает свою роль, то ли я уже совсем рехнулась, и мне явился настоящий Озёрыч».
— Однако, молодой человек, поскольку у нас нет никаких планов до вечера, а интернет у нас заглушили из-за атаки дронов, а телевизора у меня нет, — я прошу продолжить ваш рассказ о днях минувших.
— Да я с радостью! — и Озёрыч начал: — Итак,
Я получил благословенье
Соткать свой образ из стихии,
Дабы понять, кто вы такие,
Из праха взятое творенье,
Отцу любезный род избранный,
Превыше ангелов венчанный…
Мы вам обязаны служить.
И для того, чтоб с вами жить,
Я был обязан так смириться:
Явиться в образе раба,
Безропотно терпеть, трудиться…
Мне предназначена судьба
Ничтожнейшего из ничтожных:
Иначе просто невозможно
Пришельцу стать одним из вас.
       Однажды вышел я на берег
И сел у города, при дверех,
В такой же предзакатный час.
        Меня спросил привратник старый…
О чём — я сам не понимал.
Но свет Божественного дара
Я очень быстро постигал
И речь людей перенимал.
Меня, окликнув у колодца,
О роде-племени спросив,
Привратник счёл за инородца.
Я был в ту пору нем, гугнив,
Одет неправильно и странно,
Неповоротлив и ленив:
Земная тяжесть несказанно
Мой дух и волю угнетала,
И я уже скорбел немало,
Что дал покорности обет,
Терпения и подчиненья.
А мне не подчинялось зренье
И ослеплял закатный свет.
       И старый страж, заметив это,
Пенькою руки мне связал,
Пленил меня и до рассвета
Отправил спать на сеновал.
Но я, в тревоге и унынии,
Конечно, до утра не спал.
— Ты пленник мой и раб отныне, —
Старик наутро мне сказал.
       О, как учился я работать,
Топить очаг, варить, стирать,
Дрова рубить, колоть до пота
И дымным воздухом дышать…
Смеяться… говорить, как люди…
Как пёс, притворно подъедать
Объедки в глиняной посуде.
Но для начала научиться
Я должен был вас понимать,
Терпеть, смиряться и прощать
И к лучшей доле не стремиться.
       Старик хитёр был, но не зол
И не жесток, как те — иные
Хозяева, князья земные,
Придумавшие произвол.
Я наблюдал… Прошло три дня
Моей неволи. Понял я,
Зачем старик пленил меня…

Озёрыч остановился, как будто погрузившись в воспоминания. Ульяна Ивановна тоже почтительно молчала. Она забыла, что можно безнаказанно поиронизировать над устаревшим слогом этой порой неуклюжей, но свободно изливавшейся поэмы. Сейчас, когда лирический герой Озёрыча спустился с небесных сфер в яму грязного быта, она оценила это расстояние, этот контраст и глубину ежедневного смирения.
— Милый Озёрыч, я вам так благодарна. Я не знаю, кто вы, что вы. Но, независимо от этого, мне есть за что благодарить вас. Мы нынче привыкли к бесконечному разделению и раздроблению, которое нас измельчает и перемалывает до бесконечности, после вавилонского столпотворения. Кругозор и память современного человека стали не шире и не глубже, чем у навозного жука. Вы своим живым словом, непосредственным воздействием меняете мой угол зрения на наш род людской. На его единство и предназначение. Прежде были художники, которые взирали на человеческий род не в подробностях его повседневной, бытовой или политической жизни. Они смотрели в целом, на все поколения от сотворения мира, — даже не с высоты птичьего полёта, и даже не из космоса, а с высоты вечного неба. Из сфер, принадлежащих иерархии разумных духов. Может быть, и в вас есть такое эстетическое стремление?.. Может быть, не зря Таисия сравнила вас с Бетховеном. Не по масштабу, я думаю, но по этому углу зрения. Хотя удивительно, ведь она с вами не разговаривала, а я, понятное дело, не могла передать ей того, о чём вы рассказываете стихами. Да, рыбак рыбака видит издалека! Истинно так.
Озёрыч просиял. Засмеялся, как мальчик. И упоминание о Таисии, и — наконец-то! — более-менее серьёзное обращение к нему Ульяны Ивановны вдохновило его. Ульяна Ивановна чувствовала это. Она понимала, что говорит слишком мудрёно для него, но снова он каким-то непостижимым образом её понимает до конца. «Да-с, всё-таки поэты — удивительные люди! Платон немного недооценивал их когнитивные способности, приписывая всё лишь потусторонним силам!» — весело подумала старушка. Она уже с жадностью ждала продолжения поэмы.
— Итак, дружочек, мы остановились на чём?.. Как старик взял Озёрыча в рабство. Продолжим? Зачем же он пленил его?
— Зачем… Всё просто!
У старика была жена
С зелёными, как лес, глазами
И с огненными волосами.
И родила ему она
Трёх дочерей, себе подобных,
Прекрасных, кротких и беззлобных.
Старик любил своих родных
И всё мечтал избавить их
От изнурительных работ
И бремени земных забот
В убогой хижине своей.
       Тут подвернулся я на счастье,
Господской покорился власти
И рабьей участи моей.
А образ принял я пригожий.
Меньшая дочь при свете дня
Всё любовалась на меня…
Мы чем-то были с ней похожи.
Я видел — в первый день слегка
В меня красавица влюбилась
И обликом моим пленилась,
Обманчивым, как облака…
Её влекла ко мне природа.
Её привязанность росла
Неотвратимо, год от года.
       В работе жизнь моя текла,
Я — раб, и глаз поднять не смел.
Она — открыться не умела.
А я — напомнить не хотел
Бесправье моего удела.
Признаться, сладко было мне
Её невинное вниманье.
Мне всюду чудилось в огне
Её волос очарованье,
А в ветерке — её дыханье,
В листве — сияние очей,
В ручье — журчание речей,
А в снеге — белизна чела.
Но для меня во тьме ночей
Живая девушка была
Бесплотным образом, душою,
И самой милой мне сестрою.
       Казалось ей: я слишком строг
К её несмелым притязаньям.
Но я ответить ей не мог
И уступить её желаньям.
Девица сделалась больна.
От слёз и бдения бледна,
Из кроткой сделалась спесивой,
Холодной, дерзкою и злой,
Насмешливой, нетерпеливой.
И, не в ладах сама с собой,
Она мне навредить старалась.
За мной следила, придиралась
И жаловалась понапрасну.
И ей, влюблённой и прекрасной,
Я всё прощал, её любил
И бесконечно снисходил.
       Однажды в ночь солнцестоянья
Она увлечь меня пыталась,
Зажечь ответное желанье
При свете жертвенных костров.
«Мой сочный плод упасть готов», —
Так пела, но не прикасалась
Ко мне, смирённая уздой
Своей невинности младой.
Иначе бы уже тогда
Она мою раскрыла тайну,
Что я — лишь воздух и вода,
Слуга любви необычайной…

19
Домашний концерт

Приключения лирического героя поглотили всё внимание Ульяны Ивановны. Часы пасмурного дня летели стремительно. Стрелка часов внезапно перескочила ближе к половине пятого.
— Ах! Что же мы сидим? Неудобно опаздывать на концерт! — Ульяна Ивановна бросилась переодеваться. Она надела присмотренное утром шерстяное платье, а от свитера и зимних ботинок Озёрыч её отговорил.
— Там не будет настолько холодно, вот увидите. И не опоздаем, — убеждённо заверил он.
Вспомнив, как они гуляли по Озеру в промозглый день, когда тёплое облако осенило их, Ульяна Ивановна махнула рукой и не стала возражать. В конце концов, за своими страхами перед майской стужей старушка маскировала подлинный страх столкнуться с холодностью Веры Пшеницыной… Той самой Веры, которая когда-то, лет сорок назад, ползала по хребту Ульяны Ивановны и буквально садилась ей на шею, вызывая у своей временной нянюшки унылую, нетерпеливую покорность перед детской глупостью… И Озёрыч заметил страхи своей госпожи и повелительницы.
— Всё это пустое, — с той же убеждённостью отрезал он.
И оказался прав. Они не только не опоздали, но пришли минут на пятнадцать раньше положенного, когда терраса была почти безлюдна. Вера со скрипкой в руках приняла «публику» на террасе, где уже горели на столах и на парапете стеклянные фонарики со свечками. А трое участников струнного квартета всё ещё сидели после репетиции на своих стульчиках и подстраивали инструменты. Вера положила скрипку на свой стул и обняла Ульяну Ивановну так, точно ещё вчера та сидела с ней, малышкой, и рассказывала ей про Курочку Рябу без купюр и цензуры, пока Вера ползала по сутулой Ульяниной спине и метила оседлать шею верхом.
— Ульяна Ивановна, мы вас давно, давно ждали! — только и сказала Вера, трижды крепко поцеловав бывшую нянюшку. Ульяна Ивановна не нашлась, чем на это ответить, кроме усиленного объятия. Вера усадила старушку на лучшее место. Ульяна тотчас положила свой «ридикюльчик» на соседний стул, дабы приберечь местечко для своего незадачливого поэта. Музыканты встали и удалились в дом. Гости ещё не собрались в полном составе. Ульяна Ивановна озиралась, чувствуя себя инопланетянкой. Как ей хотелось познакомиться со всеми! «Надеюсь, со временем…» — думала она. Одиночка и эгоцентрик, она сторонилась компаний, общества, сборищ, гостей. Но тут ей почему-то захотелось, чтобы и её существование было замечено, чтобы её жизнь пригодилась кому-то… Много чего захотелось.
А Озёрыч между тем не скучал. Напротив! Таюшка порхала по дому и опекала гостей. Едва завидев протеже Ульяны Ивановны, она тотчас подлетела к нему и втянула в беседу, как в водоворот.
У Таи, несмотря на её семнадцать с половиной лет, сохранилась детская бесцеремонная манера — болтать с разбегу с малознакомыми гостями, ошарашивая их градом многословия и недетскими темами. Теперь, когда Таисия выглядела взрослой, она стала более сдержанной, чему помогли несколько неприятных для её чувствительности инцидентов, когда малознакомые люди оказывались суровы к ней за её инфантильное поведение. Но Озёрыча Таисия почему-то не смущалась; и не стала от него прятать своей детской непосредственности.
— Вы — поэт? Ульяна Ивановна сказала, что вы — поэт, — с налёта начала Тая. — Я вот что всё хочу у вас спросить: не казалось ли вам когда-нибудь, что изображение в литературе страстей, преступлений, отклонений и душевного нездоровья себя полностью исчерпало?.. За последние столетия мы перестали рассматривать действие страстей как владычество слепого Рока.
— А кто это — мы? — недоумённо промычал Озёрыч.
— Мы… то есть человечество, — запнулась Тая. — Ну, хотя бы христианская его часть.
Озёрыч только развёл руками. Но Таю это не остановило:
— Художники начали препарировать преступные страсти, как энтомологи своих бабочек и стрекоз. Рассматривать под микроскопом. Этот путь, на мой взгляд, уже вполне исчерпан, приведя в самые глубокие подвалы подсознания.
Озёрыч вновь что-то невнятно промычал. Оно должно было означать: «Мне хочется думать, что вы правы…»
— Как я рада, что и вы так думаете! Знаете, я ищу единомышленников. Пару лет назад у меня возникла идея: не пора ли сменить парадигму?.. Хотя бы в словесной культуре народа, который не отрицает своих христианских корней… то есть полностью изменить эстетический предмет и избрать новую цель эстетического воплощения — не преступления, не грех и страсти, а святость? Причём форма не суть важна. Она может быть архаичной, устаревшей… или авангардной, лишь бы не мешала содержанию. Да, изображать не мир преступников и грешников, а мир святых людей. Род избранный, царственное священство, народ святой . После Шекспира, Гёте, Байрона и Достоевского реалистично изобразить грешника любой дурак, извините, сможет…
Озёрыч не возражал, хотя и не отвечал ничего. Но с самозабвенным вниманием слушал болтовню Таисии. Тут она осеклась:
— Ох, простите. Конечно, не любой дурак. Но от Ульяны Ивановны я знаю, что вы сочиняете космогонические поэмы, об ангелах, о Божественном предназначении и одарённости человеческого рода?
Тут Озёрыч выразил согласие, и Тая приободрилась:
— Так вот. Сменить парадигму… Вот попробовал бы кто написать святых людей так, чтобы они были живыми, действующими, прорывались в реальность, цепляли за душу, оставались рядом с читателем, как некие живые сущности! Конечно, я имею в виду не сюсю-масю. (Не слащавую религиозную картинку, пустую и плоскую, как плакат, хотя и благонамеренную…) Это задача, которую я придумала… по крайней мере — для себя! — Тая подвела итог своей длинной речи. — Вот зачем ищу я творческих единомышленников. Один в поле не воин.
— Святые люди — это кто? — спросил Озёрыч. — Записанные в святцах?
— Имею в виду тех, которых выдумает художник, его героев. Причём я имею в виду не безгрешных, а непрестанно ходящих перед Богом, не индифферентных… не тепло-хладных. 
В этот пасмурный день для Озёрыча от Таисии исходил чудесный свет; он жмурился, как кот на майском солнышке. Она ждала ответа, и он заговорил:
— Конечно, я согласен: воспевать Божественную красоту святости необходимо. Причём воспевать так, чтобы эта невидимая красота стала понятной, очевидной для людей внешних… Так, чтобы они возлюбили святость и перестали считать её безумием и «искажением природы».
— Я знала, что мы с вами найдём общий язык! — обрадовалась Тая.
— Но на этом пути надо забыть о внешнем успехе, — продолжал Озёрыч. — К широкому признанию он не приведёт. Но могу сказать точно: зато приведёт к вечным встречам. Сейчас будет много изголодавшихся по вневременному, по истинному. По благоуханию непорочности и по разумному свету. Ведь это тоже заложено в роде сем. Не только влечение к греху и мраку.
Они уже сели рядом с Ульяной Ивановной и продолжали разговор. Старушка спросила свою ученицу:
— А можешь ли ты себе объяснить, зачем ты пишешь?
— Постараюсь, — без раздумий ответила Таисия, летевшая на всех парусах. — Я пишу… пишу для некоего синтеза. У меня начала складываться, как здание, философская система, и мне надо найти форму для её изложения.
Ульяна Ивановна развеселилась:
— Ха-ха, какая же ты забавная, наша маленькая Таиска! Философская система! Даже вундеркинд Шеллинг в свои семнадцать лет не дерзнул бы заявить об этом, да ещё с такой самоуверенностью!
— Я понимаю, — без смущения и обиды, живо, как встречный огонь, подхватила Таисия. — Кстати, о вашем Шеллинге! Он же считал именно искусство органоном всей вообще философии. Вот я и решила воспользоваться словесным искусство как инструментом выражения системы идей. Единственным искусством, подвластным мне вполне. По сути, создавая свои штучки, я пишу единый текст. Но вижу свою ограниченность и слабость, и не претендую на совершенство. Делаю это скорее для себя. Ведь у меня нет никакого образования. А с миром отвлечённых понятий я не в таких ладах, как с поэтическими образами.
— Кстати, Тая, не забыла ли ты о своём обещании? — завершила Ульяна Ивановна непонятную для Озёрыча беседу.
— Альманах с публикацией Кристиана Креспеля? Я его приготовила для вас!
Тая упорхнула сквозь стеклянные двери, и через несколько секунд вынесла на террасу пожелтевшую книжку немецкого альманаха, завёрнутую в пакет.
— Почитайте. Я вставила закладку. Однако это раритет, он издан при жизни Алексансергеича. Его надо беречь, как зеницу ока.
Ульяна Ивановна бережно приняла прозрачный свёрток и строго осведомилась:
— А ты маме сказала, что собираешься дать мне почитать такую ценность?
— О, не сомневайтесь! И мама ответила: как же… мол, великому библиотекарю земли Русской как не дать? Мама вас очень любит! Жаль, что не совсем взаимно.
Ульяна Ивановна не успела возразить. Вышли музыканты, и альтист Василий Панарин объявил, что нынешний домашний концерт посвящён завтрашнему празднику, дню Великой Победы над абсолютным злом, инфернальным злом, до которого способно докатиться человечество.
Играли первый квартет Глинки и Седьмой «русский» квартет Бетховена. Сердце Ульяны Ивановны трепетало от счастья: Верочка, её маленькая Верочка, которая сейчас так задушевно играет на скрипке, — всё ещё любит её, свою няньку. И не помнит обид, Ульяниной гордости и отчуждения. Тая и прежде говорила об этом самолюбивой старушке, но та пропускала её слова мимо ушей, мимо сердца. И вот Ульяна Ивановна смотрит на Веру и узнаёт в её миловидности свою подругу. Лицо с ренессансных полотен, строгий чистый лоб. Временами Вера поднимает светлые глаза, направляет взгляд прямо на Ульяну Ивановну, и так от этого тепло! И чего боялась столько лет?.. А ведь, правда, на этой террасе стало уютно, гораздо теплее, чем на улице. Удивительно! Должно быть, ветер с другой стороны.
Ульяна Ивановна почти не слушает музыку. Она всегда любила музыку, но как чистый теоретик, проникала в неё умом, а не сердцем. Ульяна Ивановна озиралась на гостей и на хозяев дома. Вот Лиза, старшая дочь Веры, пианистка, сидит у стеклянных дверей, с Ярославчиком на коленях. Приехала из Москвы на праздник, помочь матери. А старший сын, Глеб Пшеницын, в армии… Вот юноша, живущий по соседству, Ян Лаврентович, жених Лизы. Жена альтиста Опарина Зоя Фотиадис, музыкальный педагог. Таюшка берёт у неё уроки по вокалу, только потому что поёт на клиросе. Было здесь ещё несколько знакомых, примелькавшихся лиц. Наконец, глаза Ульяны Ивановны упёрлись в Озёрыча, сидевшего рядом. «Может быть, благодаря ему нам всем так тепло здесь?» — озорно подумала Ульяна. И была поражена: по лицу Озёрыча словно прокатывались волны, в глазах пробегали облака, застилающие ясность взгляда и вновь отворяющие прозрачную глубину. По щекам катились крупные слёзы, — впрочем, их Ульяна Ивановна видела уже не раз: поначалу этот поэт отлично умел лить слёзы, а шутить и смеяться не умел вовсе. И вот какое воздействие оказывает на него музыка! Как будто он слышит нечто подобное впервые в жизни. Неудивительно: нынче в России сотни тысяч людей сроду не слыхивали живой классической музыки — немодно это. О её существовании многие никогда и не вспоминают. Интересно, из какой среды этот Озёрыч?
Мысли об Озёрыче пронеслись мимо, и вдруг музыка заняла всё внимание Ульяны Ивановны. Уже исполняли Седьмой квартет Бетховена (опус 59, № 1). То разгорающийся, то затухающий тематический огонь первой части впервые в жизни ошеломил Ульяну Ивановну, ибо струнные майские птицы вторили живым соловьям и дроздам в саду и в перелеске, за парапетом террасы! Тонкий аромат яблонь и вишен перебивал яркий, опьяняющей дух черёмухи, растущей за оврагом. Облака над крышей террасы расступались и вместе с модуляциями в минор сгущались перед солнечным ликом…  в такой-то монотонный, пасмурный день! Голоса птиц и инструментов вдруг превратились в торжественный благодарственный гимн. Ульяна Ивановна забыла о пасторальном, архаичном бурдоне, о драматургии сонатной формы первой части, о тональном плане, потому что оказалась в ином мире, не покидая этого. «Не он ли меня сюда протащил?» — покосившись на Озёрыча, по привычке иронично подумала она, когда звучало Скерцо. И к этому её сподвигли темы Скерцо, то скорбные, то юмористические, смех сквозь слёзы. Но вот Адажио — многогранное услаждение утешительным плачем, рыдающими вздохами. Не глядя на Озёрыча, Ульяна Ивановна знала, какие потоки слёз он испускает под эту музыку. Она заметила, как Таисия достала из кармана куртки носовой платочек и протянула его Озёрычу. Тот развернул платок и зарылся в него лицом. «Теперь наш романтический поэт будет хранить сей платок, как святыню!» — ухмыльнулась Ульяна Ивановна с какой-то материнской нежностью к несчастному. Наконец, слёзное жалобное Адажио через птичью трель преобразилось в русский плясовой полифонический водопад. Световая энергия финала внезапно осушила слёзы Озёрыча. Когда музыканты завершили концерт, Озёрыч был невероятно счастлив.

20
Дом Пшеницыных

— Ну что, друг Озёрыч? Я вижу, вы узнали, что такое концерт на практике, и весьма рады новому опыту, — весело заметила Ульяна Ивановна. — Может быть, у вас появится желание повторять этот опыт снова и снова. Итак, за последние три дня вы увидели, что такое библиотека и что такое концерт… Хотя, когда слушали мои мемуары о Феде Лебрехте, не задавались этим вопросом, что очень странно…
— Тогда это было не суть важно, — кротко отвечал Озёрыч.
Ульяна Ивановна покачала головой, впрочем, довольно добродушно. Оставив пятисотку на блюде для пожертвований музыкантам, она тянула Озёрыча по ступенькам террасы вниз, чтобы удалиться «по-английски». Однако Озёрыч не торопился последовать за нею. Тут её манёвр заметила Вера Пшеницына, провожавшая гостей. Она поспешила к Ульяне Ивановне и стала уговаривать её остаться поужинать с её детьми и с исполнителями. Адреналин после концерта, как подумала Ульяна Ивановна, заставил светиться лицо Веры изнутри нездешним сиянием, от которого нельзя было оторвать глаз. Гордая старушка сделала последнюю попытку посопротивляться Вериному гостеприимству, но буквально была взята в плен. Вера легко соскочила вниз по ступенькам и схватилась руками за перила с обеих сторон:
— Как хотите, Ульяночка Ивановна, но я вас пока не выпущу!
— Но я не одна… — упрямая гостья кивнула на Озёрыча, чьи глаза были исполнены смиренной мольбы.
— Тем лучше!
Сквозь ажурный портал стеклянных дверей Ульяна Ивановна, наконец, оказалась внутри дома, о котором давно и безнадёжно мечтала. Чистое благоухание смолистой древесины, берёзовых дров, сушёной мелиссы, иван-чая встретило её в белой студии, освещённой матовыми низкими торшерами. Белая резная кухня, где накрыт обширный овальный стол. В эркере за лёгкими книжными стеллажами темнеет открытый рояль. На бархатистом диване возлегает красный сеттер, подняв глазастую морду в сторону дверей террасы. Так Ульяна Ивановна и думала: здесь всё так, как ей мечталось. Наконец, она попала за многолюдный стол, где сидела одесную хозяйки. Но распоряжалась застольем не Вера, а жена альтиста Зоя Фотиадис. Помимо музыкантов, дочерей Веры и Ярославчика на высоком стульчике, тут был и будущий зять Веры Ян Лаврентович, и будущая невестка — Серафима Осташкова с соседней улицы. Оба в одинаковых круглых очёчках, они были чем-то похожи. Неприступная Серафима, по слухам, ждала Глеба из армии и собиралась подавать документы в Бауманский университет. Это была миниатюрная девушка с роскошной каштановой косой до колен, со строгим и глубоким взором за оправой. «Да, немыслимо красивые глаза!» — подумала Ульяна Ивановна и покосилась на Озёрыча. Её всё волновал вопрос, насколько он поддаётся очарованию девичьей красоты.
Однако всё внимание Озёрыч направлял на говорящего, и теперь оно было поглощено Верой. Вера отвечала на следующий развёрнутый вопрос Серафимы:
— Прозвучали два квартета, русский и немецкий. Бетховен писал свой, как вы говорите, году в 1806-м. Как же он мог знать, что скоро у нас зазвучит наша, самобытная музыка? Как он предвидел пути её естественного развития? Я понимаю, что на это нет ответа… Но так хочется понимать.
— Сима, на это есть ответ самого Бетховена, — радостно возразила Вера. — Он как раз на тему предвидения путей искусства писал в письме десятилетней девочке Эмилии в Гамбург. «Истинному артисту чужда гордость. Увы, он видит, что у искусства нет границ; он смутно чувствует, сколь далеко ему до цели…он печалится о том, что не дошёл туда, куда путь ему, словно далёкое солнце, освещает высший гений». И это не пустые слова. За ними кроется живая реальность.
Лиза, пианистка, улыбнулась:
— Если возникают вопросы к Бетховену, мама всегда умудряется говорить устами Бетховена, не от себя. Она помнит все его письма.
— Ну, не все, — заметила Вера. — Самые простосердечно-откровенные строки о творчестве он, как правило, писал особам женского пола, девочке Эмилии, Терезе Мальфатти, Йозефине Дейм, и другу своему Францу Брунсвику. Он знал, кому что можно и нужно писать. Прочим адресатам — не так повезло.
Озёрыч прошептал на ухо Ульяне Ивановне:
— А кто этот… про которого говорят? Бетховен?
Ульяна Ивановна поперхнулась: сначала показалось, что Озёрыч так шутит. Но нет, взгляд его был такой напряжённо-вопрошающий, что сомнений в его серьёзности не оставалось.
— Ну, батенька, вы умеете удивлять, — прошептала Ульяна. — Это немец, который сочинил ту музыку, которую играли сейчас, под конец концерта.
— Таисия говорила, что я напоминаю его, — улыбнулся Озёрыч.
Ульяна Ивановна пожала плечами: дескать, ей виднее. И тут Вера обратила всё своё внимание на гостью справа: как рада она видеть Ульяну Ивановну! И приглашает её заранее на все концерты, да и просто в гости, в любое время, запросто, по-соседски.
— Хорошо. Времени у меня теперь много! Да и с малышнёй я стала на более короткую ногу, чем во времена твоего детства, Верочка. Пришла пора уподобиться им. Ты помнишь, какая из меня была негодная мамка-нянька…
— Да что вы говорите! Лучше вас няньки невозможно представить! — совершенно искренне воскликнула Вера. — Я вас обожала.
— Ах, знала бы ты, что было на самом деле… как мне было непросто, — призналась старушка. — Но теперь я созрела. Если ты захочешь доверить мне Ярослава Ярославича… — она кивнула на болтливого малыша на высоком стульчике. Тот мотал головой из стороны в сторону и тряс белыми отросшими кудрями, чем очень забавлялся.
Это зрелище растопило сердце старой девицы, теперь-то ей не хотелось одёрнуть малыша и заставить его вести себя по-взрослому. Теперь ей нравилось, что даже Тая всё ещё сохраняет по-детски непосредственные манеры в своём кругу. А старшая, Лиза, тоже очень интересовала Ульяну Ивановну.
— Знаешь, Верочка, хоть я и не решалась приблизиться к вашему дому, даже когда Тая нашла меня и стала брать уроки… но я пристально наблюдала за всеми вами. Я смотрю и пересматриваю все ролики с твоими лекциями-концертами. Я смотрю все записи выступлений Лизы. Знаешь, она настоящая твоя ученица. Каждым касанием она открывает… Ей свойственно то, что по-немецки называется Immerlichkeit. Как это ещё назвать? Самоуглублённость? Не совсем точно. Лизу ни с кем не спутаешь.
— Но самое удивительное, нынче не часто встречающееся её дарование, — отозвалась Вера, — это способность к живым и каким-то зримым импровизациям, совершенно не банальным, захватывающим свободным фантазиям. Обычно классические музыканты — начётчики и привязаны к нотным текстам. Я не знаю, как Лизе удалось одолеть этот изъян исполнительского искусства. Этому я не могла её научить, потому как сама не способна к таким фантазиям. Лиза уверяет, что своё умение переняла в детстве от Яна.
Ульяна Ивановна жадно слушала Веру:
— Полцарства отдала бы, чтобы услышать, как Лиза фантазирует!
— Ну что ж, думаю, полцарства не понадобится, — Вера обернулась к Лизе и просто спросила: — Ярославна, не желаешь ли немного пофантазировать?
 Не ломаясь, не возражая, Лиза с готовность встала из-за стола и направилась к роялю. Ян последовал за ней и уселся напротив, в кресле под деревцем гибискуса. Устроившись на банкетке перед роялем, Лиза оглянулась на Ульяну Ивановну:
— Может быть, вам угодно задать тему?
От неожиданности гостья не смогла вспомнить ни одной уже существующей мелодии и промычала семь нот в ми-миноре. Лиза несколько секунд глядела на клавиши, затем правая рука её повторила заданную унылую тему, после чего тема начала разбегаться стреттой, увеличиваться, обращаться и тому подобное. Напоминало Глинку, который хотел повенчать русскую песню с немецкой фугой. Сначала Ульяна Ивановна думала: «Ну и что тут такого? Любой изучивший контрапункт студент музучилища сможет так «импровизировать» до бесконечности!» Потом начала прислушиваться, не поймает ли каких ошибок, сбоев, банальностей. Однако водоворот фугато и гармоний становился всё сложней и богаче, уследить становилось затруднительно, Ульяна Ивановна устала и начала просто слушать фантазию. И вот, успокоившись, она забыла обо всём, музыка звучала в воздухе просторной белой студии, но стала вдруг зримой и осязаемой. Фантазия то становилась страшной в своей печальной безысходности, то вдруг просветлялась, как солнце, и духовной сладостью текла в крови, сердце тоже билось сладко и мирно, полное любви. Главное, мысли были так ясны, прозрачны и видимы, — например, как слова псалмов, когда Тая читает в церкви… И Лиза, преображая тему, общаясь и играя с ней, никогда не теряла её. А Ульяна Ивановна знала, что это важный принцип классического варьирования. Потом она снова забыла о теме, и мысли её погружались в глубины эпох, охватывая их как будто с высоты птичьего полёта, поднимаясь выше, видя всё шире и глубже. Пока Лиза фантазировала, пока гости по-прежнему сидели за столом на своих местах, здесь сменилось несколько столетий. Наконец, здесь наступил тёмный хаос и война, плач, ужас и смятение народов. Тут Яник встал, сел на другую банкетку рядом с Лизой и присоединился к её фантазии. И тогда ужасы войны были изгнаны смиренной темой надежды, которой Лиза и завершила свою фантазию. Все молчали, даже Ярославчик на коленях у Таисии глядел в окно широко раскрытыми глазами и сохранял тишину. Потом все аплодировали, кто-то крикнул: «Брава!» И Ульяна Ивановна тоже хлопала от души. Озёрыч просто ладоши отбил, выражая свою радость и восхищение: ему эта музыка тоже многое, должно быть, открыла…
Когда ужин был закончен, Ульяна Ивановна подошла к Лизе:
— Лиза, спасибо! Я так поражена… Так много хочу сказать, но пока не нашла слов.
— Ну что вы, Ульяночка Ивановна. Это меня Яник научил ещё в детстве. Он тоже не хуже умеет импровизировать, только при посторонних стесняется! Потому что привык подвывать и подпевать во время игры, — глаза Лизы просияли радостной любовью, которую она не собиралась скрывать от Ульяны Ивановны. — Знаете, Яник садится неподалёку и как будто передаёт мне и мысли, и идеи… Как бы вам объяснить? Как будто не я одна фантазирую, а мы вместе единодушно развиваем тему. Знаете, у нас ещё всё впереди, чтобы быть вместе. Но у нас уже одни мысли, одни идеи. Одно сердце.
— Я вижу, — отозвалась Ульяна Ивановна. — Но можно я дерзну спросить о «кухне»? Как рождаются эти идеи? Из каких областей ты их черпаешь? Ведь они такие ощутимые и видимые — как какие-то воздушные кристаллы.
— Вот как? — удивилась Лиза. — Поверьте, далеко не для всех! Просто мы с вами, скорей всего, находимся в каком-то общем русле…
— Даже не зная об этом?
— Даже не зная. Скорее всего, виновницей тому моя мама. Она, например, приучила меня слушать музыку не столько с помощью эмоций, сколько с радостью разума.
— Так и я. Но это ничего мне никогда не давало! До сего дня.
— Сейчас попробую объяснить. Музыка во все эпохи слегка запаздывает. Но я, слыша музыку, созданную в эпоху барокко, как будто вижу идеи предшествующих ей десятилетий, механицизм Ньютона, Лапласа и тому подобное. Слыша Гайдна и Моцарта, как не увидеть систему Вольфа и одновременно идеи Руссо? Слыша ранних романтиков, понимаете, вы видите не идеи Фихте, а их порождение — философский романтизм. Ибо тут разум уже не в чести, он только инструмент. Ну, а затем настаёт эпоха совершенного иррационализма, и ваше ухо погружается, вместе с сердечными чувствами, в подземные застенки души всё глубже. Русская музыка сначала стоит особняком, она ещё не сорвана с народного корня, как в своё время и венский классицизм, но потом идеи века сего проникают и в неё.
— Лиза, ты не упомянула Бетховена… Чьи идеи там? Кант? Руссо? Шиллер? Шеллинг?
— О, всё так! Но этим он не исчерпывается. Он и сам по себе философ и генератор идей, причём не застывший, а восходящий от силы в силу и набирающий разум, — восхищённо ответила Лиза. — И в конце концов пришедший к созерцательному высокому богословию.
— Для меня это неожиданно! — заметила Ульяна Ивановна. — Хотя я не вдавалась слишком глубоко в содержание музыки. Тут я обычно довольствуюсь общепринятыми мнениями… Однако сегодня, Лиза, я увидела, что можно быть не только исполнителем, но и музыкальным мыслителем. Поэтому твоё мнение я полностью принимаю.
— Ах, Ульяна Ивановна! Это не моё мнение. Скорее, это опыт мамы. Который стал нашим общим опытом.
Часов в одиннадцать вечера, когда маленький Ярослав уже глубоко спал за резной решёткой своей кроватки, под васильковым одеяльцем, когда почти все гости разошлись, Ульяна Ивановна с Озёрычем с неохотой покинули этот чистый, благоуханный дом. Они шли по нашей, цветущей яблонями и вишнями, улице, под пение соловьёв, но вечер был чрезвычайно студёный. Ульяна Ивановна была в такой эйфории, точно за вечер сбросила лет шестьдесят-семьдесят, отчего стало легко и радостно.
— Ну, дражайший Озёрыч, поделитесь-ка вашими впечатлениями от всего, что вы видели и слышали.
— Это — дом ваших родных, — уверенно отвечал Озёрыч. — Всё равно что ваш дом.
— Вы ошибаетесь, — заметила Ульяна, хотя была польщена. — Ну а музыка? Доводилось ли вам слышать когда-нибудь нечто подобное?
— Нет! В прежние времена музыка здесь была совсем иной, и прежде никто не стал бы неподвижно и молча, сидеть и слушать её, — заметил Озёрыч. — Нужно было бы петь или плясать, не иначе.
— Но вам понравилось то, что вы услышали?
— Не то слово! Сначала, когда играла Вера со своими друзьями, я был так потрясён, не понимал, откуда это взялось, возникло, что это такое, почему оно так действует на меня, и что с этим делать. Для меня была буря… А потом, когда после ужина играла Лиза, она мне всё разъяснила, всё встало на свои места.
— Так… Что вы имеете в виду? Вы же с Лизой так и не решились побеседовать. Или я что-то пропустила?
— Не решился, потому что она и без того ответила на все мои вопросы и недоумения. Когда она играла, она мне рассказала всю историю этого дивного искусства. Я понял, что это — тоже язык, который мне дано усвоить. Он уже становится для меня вполне прозрачным и ясным.
— Что, что вы имеете в виду? — сгорая от нетерпения, вопрошала Ульяна Ивановна. — Какую историю искусства? Ничего подобного я не услышала!
— Значит, вы поняли что-то нужное вам, — успокоил её Озёрыч. — Это такой язык, который отвечает каждому сердцу.
— Хм… Похоже на правду. Но вам-то, если не секрет, что объяснилось?
— Да какой же секрет? Стало ясным то, для чего я опять нахожусь здесь. Я хотел понять, какой путь прошёл за минувшие века разум и дух человеческий, то есть разум рода сего.
— Ох, результаты эти неутешительны, это вам кто угодно скажет, — печально заметила Ульяна Ивановна.
— На этот счёт у меня свои соображения, — ушёл от дискуссии Озёрыч и замолчал.
— Нельзя судить об успехах человечества по игре удивительно одарённых людей, по вершинам искусства, — назидательно начала Ульяна Ивановна. — Мы никогда ещё не находились в таком опасном положении! У нас добро и зло перемешались, переплелись, наш разум прогнил, наша биологическая природа отдана на откуп адским силам. В нашей борьбе с силами зла нет воевод. Мы на краю гибели, а вы тут прекраснодушничаете!
— Всё так. Но ведь существует и эта музыка, и этот поистине Божественный музыкальный язык. И дух человеческий, созидающий такую музыку на этом языке. И музыка, которая говорит о сокровенных тайнах человека. А ведь было время, когда не было у вас этого языка…
— У кого — у вас? — подловила Ульяна Ивановна Озёрыча. «Ишь, как вжился в роль своего лирического героя!» — пронеслось у неё. Но Озёрыч смиренно смолчал. Выдерживает роль до конца…
В ещё не одетом листвой осиннике за оврагом трещал дергач. Ульяна Ивановна шла в густых сумерках, прижимая к груди пожелтевший альманах с готическими буквами.
— В голове не укладывается! — подумала она вслух. — Завтра день Победы, а я иду домой с прусским альманахом, где по-немецки напечатана история нашего Озёрыча! Послушав Глинку и Бетховена. Хорошо хоть альтист перед концертом не говорил ни о каком «примирении». С абсолютным злом не может быть примирения! Не вбили ему осиновый кол в сердце, не вбили!..
 
21
Как Озёрыч спас дочь господина

Дома Ульяна Ивановна тотчас отправила Озёрыча спать, и он повиновался. Она же долго не могла забыться сном, от обилия впечатлений и от вдохновенной радости, забытой со времён молодости. Старушка зажгла лампу, надела белые тканевые перчатки и взяла с прикроватного столика старинный немецкий альманах. Бумага была такая хрупкая, что Ульяна Ивановна боялась дышать в её сторону. Однако вид готических букв и даже сам немецкий язык снова вызвал у старушки приступ дурноты и отвращения.
— Озёрыч, родной, как же я буду про тебя читать на этом… страшном языке? Сегодня, за пять минут до нуля часов 9 мая, этот язык почему-то с особой силой ужасает меня. Хотя омерзение проникло в меня ещё с молоком матери… По понятным причинам. Когда я родилась, не прошло и десяти лет после Победы. Слишком всё было живо! Конечно, надо трезвиться и брать себя в руки. Негоже так поддаваться иррациональным порывам.
Она отыскала имя Кристиана Креспеля в оглавлении, открыла его публикацию, но читать так и не смогла. Хотя на гравюре был очень хороший портрет автора — ещё молодого, весьма миловидного и приятного человека, большую часть жизни прожившего в России, собиравшего русские сказки, песни и легенды.
— Нет, сегодня не могу! Прости меня, Кристиан Готлиб Креспель! — Ульяна Ивановна захлопнула альманах и выключила свет, чтобы не видеть фрактуры. — Я обязательно почитаю, но не сейчас. Конечно, глупо поддаваться иррациональным инстинктам, надо быть выше. Фриц Ницше, этот Доктор Фаустус с поражённым мозгом, принёс много зла, отрицая власть разума в пользу инстинкта и естественного отбора. Как будто на земле когда-нибудь была власть разума!  Э, нет, у подавляющего большинства представителей сего рода разум всегда был подавлен тёмными инстинктами, извращённой волей и корыстью! Эстетизируя человеческие жертвоприношения и преступления, философия довела немцев до… О, Боже! И это теперь называется философией!.. Сократ и Платон в гробу бы перевернулись…
Думая так, Ульяна Ивановна, наконец, утонула в тумане сновидений.

Утро дня Победы выдалось холодным. Ульяна Ивановна велела Озёрычу натопить печку, чтобы не включать котёл, и в старом доме Полийлеевых стало сухо, тепло и уютно. Посмотрев трансляцию парада, Ульяна Ивановна выдала Озёрычу чистую рубаху и повела его в церковь, на панихиду по героям и жертвам прошлой и нынешней войны. Озёрыч стеснялся задавать вопросы, и Ульяна Ивановна рассказывала ему о Великой Отечественной войне, точно он был трёхлетним ребёнком. Очевидно, он ничего не помнил из того, что известно самой тёмной, непросвещённой молодёжи. Отдохнув за ночь, старушка уже не так раздражалась на нелепую ролевую игру своего гостя, ведь он истово молился за панихидой. После панихиды поехали в центр города на народны гуляния, видели сытеньких юнармейцев и худеньких солдат-срочников, идущих колоннами по площади. Ели гречневую кашу из полевой кухни. Затем убежали от неимоверно громких звуков начавшегося концерта, в поисках благоговейной тишины. У Озера усиленные звуки празднующего города не исчезли совсем, но доносились приглушённо и как будто из иного мира. Зато соловьи и дрозды господствовали в холодном майском воздухе. Ульяна Ивановна плакала крайне редко, однако сегодня такая теснота была в сердце, что невольно выступали слёзы.
— Наше Озеро помнит всех, — заметила Ульяна Ивановна, глядя на сильно взволнованную стальную гладь с редкими барашками.
— Откуда вы знаете? — спросил Озёрыч, заглядывая ей в глаза.
— Не знаю, но чувствую всем существом. И меня будет помнить, никчёмную. Ну что ж, дружочек, поехали домой, греться. Вы избу так натопили, что, должно быть, до сих пор не простыла. Я уже соскучилась по вашей поэме! Как вспомню о ней, на душе теплеет. Умудрились вы расположить меня и к ней, и к своему незадачливому Озёрычу.
За обедом Озёрыч подчинился желанию хозяйки послушать продолжение истории, и вот что поведал ей:
— Ну, хорошо, если вы помните, на чём мы вчера остановились!
…Хозяин мой разбогател
Благодаря моим стараньям.
Двух старших дочек, между дел,
Отдал, согласно их желаньям,
За двух завидных молодцов,
Пригожих, статных удальцов.
       Меньшая в девушках сидела,
О браке слышать не хотела.
Старик не знал, что делать с ней,
С любимой агницей своей.
Отец её не понимал,
И в ослеплении не стал
Во мне одном искать причины
Её болезни и кручины.
Старик меня щадил, берёг:
Полезен, потому и мил.
Меня мой сторож не стерёг,
Как мог, по-своему любил.
Я мог бы убежать и скрыться,
Когда бы не моя любовь
Ко всем домашним… А девица
Сама себе травила кровь
Злым ядом страсти безнадежной,
Больной, пылающей, безбрежной.
Но никому в безумной страсти
Ни разу не призналась вслух.
      Так жил я, раб, в ярме несчастий
Смиряя свой могучий дух.

Ульяна Ивановна покачала головой:
— Какой же ваш герой нерешительный! Имея возможность, не сбежал. Мучил бедную девушку. Что за «любовь» такая к семье своего хозяина?.. Нет, тут что-то не то. Наверно, всё-таки Озёрыч тоже был в неё слегка влюблён… Простите. Продолжайте.
— Однажды дева, до рассвета
Покинув хижину, ушла.
Осенний ветер бился с летом…
Луна за тучами плыла —
Зловещий соглядатай бледный…
       Как верный пёс, за девой бедной
Я тенью крался вдоль оград.
Но вот она, покинув град
Сквозь щель в бревенчатой стене,
Бегом пустилась при луне
На берег Озёра родного.
И я за нею. Вот она
Кричит наверх: «Прощай, луна!
Прощайте, ночь, вода и тучи!
Прощайте, ветер и рассвет!
Прощай, заря и солнца лучик!
Прощай навеки, белый свет!
Прощайте, матушка, отец!
Прощайте, сёстры! Мне конец!
Мне гордость едко сердце жжёт,
Как угли… змий меня грызёт…
Огня я больше не стерплю!
Я низкого раба люблю,
Милей очей на свете нет,
Мне опостылел целый свет.
Презренного раба желаю!
Без сожаленья погибаю».
       На воды бурные легла
И как русалка поплыла,
Одолевая круговерть,
В волнах найти желая смерть.
Я плыл за ней. Она устала,
С волнами биться перестала,
И камнем под воду ушла.
Но мной подхвачена была.
Я вынес деву из воды…
Так довела моя затея,
Не хуже злого чародея,
Моих любимых до беды.
Зачем, зачем пришёл я к ним,
К таким чужим… таким родным?..
       Над нею плача в покаянье,
Я возвратил её дыханье,
Ей воду выжал из волос
И в город с Озера отнёс.
Уже высоко солнце встало.
И петель трижды прокричал.
Уже девицу мать искала,
А господин — меня искал.
И вот вдвоём мы с ней явились…
— И где носило вас всю ночь?
Купались в Озере? Резвились?.. —
Ругал старик больную дочь,
Иззябшую, едва живую.
Она шептала: — Близок час
Открыться вам, как я тоскую,
Какие муки я терплю
И как неистово люблю
Того, кто этой ночью спас
Меня от смерти самочинной!..
Отец, не раз ты говорил,
Что раб не может быть мужчиной.
И этот раб меня любил
Как непослушного ребёнка,
Как любит глупую сестрёнку
Разумный, добрый старший брат.
Отец! Верни меня назад,
Верни в обитель осуждённых!
Верни в объятья вод студёных!
Они угасят мой пожар.
Они развеют мой угар.
Меня уже не удержать.
Мне только он, — наш раб безгласный,
Мой ненаглядный, мой прекрасный, —
Остаться может приказать!
       — Ты бредишь, дочь моя, очнись! —
Рыдала мать. Отец ярился
И бил меня. Но вдруг смирился:
— Родная, только поднимись!
Вернись к скорбящему отцу!
Не погуби свою ты младость!
А мы вернём былую радость
И поведём тебя к венцу…
— Нет! Лучше смерть, чем быть не с ним,
С другим, постылым и чужим.
Нет, лучше смерть, чем быть с прекрасным,
С рабом бесправным и несчастным.
Отец, ведь он меня не хочет!
Мне эта жизнь одно пророчит.
Мне путь один!.. В пучину вод…

22
Как Озёрыч впервые стал женихом

Ульяна Ивановна налила Озёрычу чайку, прервав его взволнованную декламацию:
— Постойте, милый Озёрыч! Да что ж вы так разбежались? Я как редактор заявляю: так нельзя. Что ещё за «младость-радость», а? Хоть вы мне друг, но истина дороже! Я уже начала привыкать к вашей романтической музыке. Но такие пошлости, как «младость-радость», — это уже перебор. И я не могу смолчать. Простите за прямоту.
Озёрыч, похоже, не понял, почему так нельзя, и вдобавок не обиделся на придирки. На всякий случай, чтобы смягчить его сердце, Ульяна Ивановна решила добавить ложку мёда:
— Но… но… но… признаться, ваша героиня смогла вызвать у меня сочувствие. Конечно, я её ничуть не понимаю, но мне её искренне жаль. Видно, верное сердце! Что же за развязка будет у этой печальной истории? Знаете, Озёрыч… по крайней мере, должны знать. В позапрошлом веке уже была рассказана подобная история. О том, как в Россию явился молодой человек с похожими странными задатками. И для него, и для всех вокруг это очень плохо кончилось. Правда, он заблудился в двух соснах. То есть в него одновременно и так же неистово влюбились две красавицы. Он вовремя не мог остановиться на одной из них. В результате вышло худо и для него, и для всех остальных!
— Нет… такой истории я не слыхал, — заверил Озёрыч. — А как его звали, этого человека?
— Да наверняка слышали! Князь Мышкин, Лев Николаевич.
— Князь? Нет, такого князя я не знал, — с очень натуральным простодушием отвечал Озёрыч.
— Ох… Не знаете своего двойника? Ну вы даёте… Да у нас его знают все самые необ… Впрочем, я в этом теперь не уверена! Откуда же вы, в самом деле?.. Признавайтесь.
— Я признался, — удручённо промычал Озёрыч.
— Ну как хотите. Партизан вы этакой. Откуда бы вы ни были, кем бы вы ни были, но способ познания мира сего, рода сего вы тоже выбрали не самый удачный. Как и этот князь. Впутываться в сердечные истории, чтобы тут что-то понять?.. Никогда этого не понимала. Это слишком односторонне. И, мягко говоря, не годится для антропологических исследований. Вы же не барышня.
— Это была не только сердечная история, — возразил Озёрыч. — Меня всё-таки сделали женихом! К моему вящему несчастью. И к несчастью милой девушки.
— Из рабов сразу в женихи? Простите, что перебила. Горю желанием услышать, что было дальше.
Озёрыч продолжал:
— Не сразу в женихи. Сначала меня освободили от рабского состояния.
…Старик в подклет ко мне спустился,
Где я, привязанный, томился
Без света и воды, как пёс.
Он весть нежданную принёс,
Которая меня пугала
Не меньше сумрака подвала. 
— Мой верный раб! Моё решенье:
Дарю тебе освобожденье.
Отныне ты не раб, а сын.
Пред всем народом ты один —
Наследник мой и господин
Всего, что я теперь имею
Благодаря твоим трудам!
Я ничего не пожалею!
Своё сокровище отдам,
Меньшую дочь, в придачу к дому,
В придачу к землям и двору.
Отныне ты, её спаситель,
Супруг ей будешь и хранитель…
       Вот так мне милую сестру
Внезапно предложили в жёны.
Как мог сказать я, что — нельзя,
Что узы эти незаконны,      
Что с ней мы будем лишь друзья?
Как мог сказать я, что во мне
Преемства нет от первой пары?
Что я соткался в глубине,
Возник из воздуха и пара?
Что я летуч, как облака,
Что плоть прозрачна и легка,
Что я — лишь вечный добрый дух?..
Старик ко мне остался глух.
— Пойдём! Она тебя просила,
Она тебя зовёт и ждёт…
       И я, — лишь видимость и сила
Для добрых дел и для работ, —
По-прежнему как раб безгласный,
Стал женихом в тот час несчастный.
И понял я, что миром правит,
Не разум, не любовь, а воля.
Лишь воля, что гнетёт и давит,
Которой дела нет до боли,
Слепая воля и желанье,
Лишь представленье и мечтанье…

— Ха-ха-ха! — рассмеялась Ульяна Ивановна. — Забавный же вы, друг Озёрыч! Про князя Мышкина, значит, не слыхали, а Шопенгауэра знаете? Не разум!.. Мир как Воля и Представление. Что за причуды!
— Нет, про… Шопенгауэра не слышал, — возразил Озёрыч.
— Эх, ещё услышите! Ведь ему тоже познание человеческого рода досталось не с самой выгодной стороны. Ну, что там дальше?
— А дальше совершилось чудо.
С одра болезни дева встала.
Глаза её как изумруды
Сияли, и заря сияла
Разгорячённо на щеках,
И как рубин уста сияли.
       О свадьбе нашей возвещали
На рынках и на площадях.
Подавленный и безучастный,
Я был одет в наряд прекрасный, —
Наследник, сын и зять, жених
Любимой дочери господ…
Итак, я стал одним из них, —
Зачем, покинув свежесть вод,
Я пыльным воздухом дышал,
Труды и зной претерпевал!

— Озёрыч, уже очень поздно, — Ульяна Ивановна указала на древние ходики с охрипшей, тихой кукушкой. Они показывали первый час ночи. — Девятое мая позади. У меня очень много впечатлений за пару дней… Да и всё, что было до того, тоже едва укладывается в голове. Я ужасно хочу знать, чем закончилась ваша история. Но, похоже, вы способны ткать своё полотно до бесконечности.
— Нет, не до бесконечности, — промычал Озёрыч. — Развязка уже близка.
— Давайте продолжим утром, после службы, за полуденным кофейком?

23
Первая свадьба Озёрыча и её последствия

Едва коснувшись подушки, Ульяна Ивановна крепко заснула. Когда пробудилась, солнце было высоко. На прикроватном столике до сих пор лежал пожелтевший немецкий альманах, и отталкивающий, и привлекающий старого библиотекаря. Сложность непривычного чтения отталкивала «ленивые старые мозги», но содержание легенды, изложенной Кристианом Креспелем ещё при жизни Пушкина, разжигала любопытство. «Ладно, потом, — подумала Ульяна Ивановна. — Как можно тратить время на такое мучительное для  мозгов дело, когда тут живой скальд воспевает нашего Озёрыча? А потом, в конце концов, попрошу свою ученицу помочь разбираться с этим изумительным Креспелем. У Таюшки головка молодая, быстрая, память хваткая».
Побывав с Озёрычем на воскресной обедне, Ульяна Ивановна направилась в свою приходскую библиотечку, чтобы обслужить читателей, а протеже своего отпустила домой. Когда она вернулась, Озёрыч уже перемыл вчерашнюю посуду, сварил кофе в большой турке и поджидал хозяйку на прохладной веранде. Казалось, ему самому хотелось поскорей поделиться историей.
— …На брачный пир отец созвал
Гостей на праздник урожая…
Невеста, дочь его меньшая,
К обряду убрана была.
О, как она была мила
В венке высоком золотом
Из листьев и цветов осенних!
Светились волосы огнём…
Среди печальных песнопений
Подружек юных и старух
Невеста радость источала.
Увы, она пока не знала,
Что я — бессмертный умный дух.
«О да! — сказала. — Я согласна!»
А я? Увы, кивнул безгласно.
Я малодушно поступил
И преступленье совершил.
       За пиром свадебным она
В сиянье золотом сидела,
Ко мне очей поднять не смела,
Чтоб не очнуться ото сна, —
Как будто солнце я земное,
Сошедшее в их скромный дом.
Но вот нас отвели в покои
И там оставили вдвоём.
Она бестрепетно рассталась
С осенним свадебным венцом
И долго, жадно любовалась
Моим обманчивым лицом.
Моей любви она желала,
Ждала ответного огня.
Доверчиво обняв меня,
Она к груди моей припала.
Ей нега замутила очи.
Она нашла мои уста.
Но что это? Во мраке ночи
В её руках — лишь пустота!
Её объятий крепкий жар
Сквозь свежесть облака проник
И губ коснулся лёгкий пар…
Её внезапный дикий крик
Доселе для меня звучит!
Вскричав, она упала вдруг.
Её сразил немой испуг.
Часы идут — она молчит!
Уединенный наш покой
Никто не смеет навещать:
Мол, девам свойственно кричать,
Мол, разберутся меж собой…
       Я безучастную девицу
На ложе брачном уложил,
Водою свежей напоил.
Седой рассвет проник в светлицу.
Немало протекло часов!
И, времени не замечая,
Свою невесту утешая,
Я говорил немало слов
Любви бессмертной, как светила.
И, наконец, моя любовь
Её в сознанье возвратила.
Глаза её ожили вновь,
И плечи снова потеплели.
Я их овчиной укрывал,
А сердце словом согревал.
Златое солнце осветило
Глубины брачного покоя.
Моя жена меня спросила:
— Скажи мне, что же ты такое?
Что вижу я перед собой?
Такой желанный и родной,
Ты для очей моих отрада;
Речей медовая услада
Меня покоит и живит.
Но плоть твоя меня страшит
До помрачения сознанья.
И отчего твой чудный вид
Не поддаётся осязанью?
Ты из страны ушедших душ?
Признайся, кто ты, кроткий муж?
Безмолвный, добрый и покорный?..
— Я — дух бессмертный, дух озёрный,
Который любит род людской.
Прости! Нарушив твой покой,
Я преступленье совершил,
И в этом нет мне оправданья!
Прошу, прими мои признанья!
       Я откровенно изложил
Ей всё, что вам теперь известно.
Моя несчастная невеста
Рыдать и биться начала:
— О горе мне! Какое горе,
Что я оправилась от хвори!
Что я ещё не умерла!
Что я к кудеснику ходила!
Что я гадала, ворожила!
И горе мне, что получила
Я сразу всё, о чем просила!
Что мне грядущее сулит?
Бездетность! Девство! Этот вид
Пригожий обманул меня!
За столько лет при свете дня
Увидеть правды не сумела!
Любить прекрасный дух без тела?
Нет! Я не этого хотела!
       И огорчённая девица,
Как разъярённая волчица,
На стены кидалась от злости.
И вот родители и гости
Сбежались разом в нашу клеть,
На новобрачных посмотреть,
Узнать причину нашей ссоры.
Она, поднять не смея взоры,
Всё рассказала обо мне:
— Он мне не муж! Не раб покорный!
Он — дух бесплотный, дух озёрный!
       Её оставив в тишине,
На попеченье добрых нянек,
Меня на площадь отвели,
Где долго розгами секли
И упражнялись в истязаньях.
— А, дух озёрный! Водяной!
Явился к нам, так получай!
Из-за тебя здесь сушь и зной,
Падёж скота, неурожай!
Из-за тебя здесь глад и мор!
Явился, якобы любя!
Мы проживём и без тебя!
Ведь как-то жили до сих пор!
       Они в меня плевали… Били,
Натешившись, приговорили
Меня мучительно казнить:
К утру на части разорвать.
К коням за ноги привязать,
И разом врозь коней пустить…
Затем в зловонную темницу
Меня до казни заточили,
Заставили мой дух томиться,
Водой ни разу не поили.
О, как оплакивал я их,
Слепых мучителей моих
И оскорблённую девицу!

— Ваш Озёрыч сам во всём виноват! — ядовито заметила Ульяна Ивановна, хотя перед этим уж было схватилась за сердце. — Ишь, род людской ему не понравился. У нас девушек обманывать не полагается!.. Но… надеюсь, беднягу не казнили? Его же невозможно казнить?
— Как видите, меня не казнили, — кротко отвечал Озёрыч.
…Я возопил: — О мой Творец!
Взгляни и вспомни обо мне!
Ты мне по-прежнему Отец!
В озёрной чистой глубине
Отныне Ты меня оставь,
От рода грешного избавь.
Я всё, что мог, о них узнал.
Увидел, кто они такие.
Нет, рыбы мне милей немые,
И звери ближе мне лесные.
От них я злобы не видал…
       Я скорбь свою в слезах излил
Творцу с любовью и надеждой.
И образ тонкий растворил,
Как пар. Лишь брачные одежды
И узы крепкие мои
Оставил здесь — на суд земли.
И, наконец, вернулся снова
В пучины Озера родного,
В Божественную тишину,
Оставив скорбную жену…

Ульяна Ивановна возмущённо зацокала языком:
— Ну и рыцарь, ну и ангел места, слов нет. Нагрешил же ваш Озёрыч, наломал дров на земле, как князь Мышкин! И концы в воду!
— По неведению здешних дел! — печально ответил Озёрыч.
…Нет, я её не покидал, —
Она меня не забывала, —
Её незримо утешал,
Когда на берег прибегала
И слёзы в Озеро лила:
— Мне жизнь без друга не мила!
Вернись ко мне, любимый мой,
Мой ненаглядный, мой родной,
Единственный, незаменимый!
Я за другого не пойду,
И от тоски невыносимой
В воде забвение найду!
Прими в объятия свои!.. —
И в волны бурные бросалась.
Не раз, не два она пыталась
Покончить с жизнью. Как-то раз
Её из проруби я спас.
Нигде ей не было покоя,
И в городе её тоска
Была особенно резка.
       Проникнув в девичьи покои,
Я ей навеял сновиденье,
Ей даровавшее забвенье
Её любви, её страданий, —
Как будто горьких испытаний
Она не знала никогда.
И, как дитя, она проснулась,
Златому солнцу улыбнулась.
И в сердце свежая вода
Журчала вместо жаркой боли.
Она свободна от неволи
Своих страстей, своих обил.
       Народ не предавал забвенью
Её девичье приключенье.
Несчастье женихов страшит,
И дом, охваченный тоской,
Сваты обходят стороной…
Но с этих пор позор людской
Не нарушал её покой…

— Ох! Бедная девочка! — Ульяна Ивановна прервала повествование. — В наше время ей бы быстро помогли таблеточками, укольчиками. Присвоили бы ей какой-нибудь маниакально-депрессивный психоз, за её суицидальные наклонности. Но вот вопрос: почему ваш Озёрыч раньше не избавил её от этой напасти?
Озёрыч резонно отвечал:
— Пока я был одним из вас, не было у меня власти над её сердцем и умом. Я должен был претерпевать до конца всё, что со мной случится среди вас…
— Ну-ну, «одним из вас», «среди вас»…
— Может быть, это и хорошо, что вы мне не верите… — заметил Озёрыч. — А не то снова я попал бы в темницу, на истязания и на суд. Кто знает?..
Ульяна Ивановна возразила:
— О нет, в наше время, если бы каким-то чудом Озёрычу кто-нибудь и поверил… его бы не заточили, а превратили бы в оракула. Толпами бы стекались к нему за советом, исцелением и помощью. Слишком много утрат, скорбей и болезней. Знаете, идёт страшная война. Истребляется народ, гнев Божий не утихает. Чтобы проснулся голод слова Божия, правды Божией. Однако… уже некогда. Быстренько расскажите в двух словах, что стало с несчастной женой Озёрыча! Иначе не найду себе места от любопытства! Она так и осталась старой девой?
— Хорошо, в двух словах… — кивнул Озёрыч. —
…Девица стала, наконец,
Смирна, покойна и тиха.
Весною любящий отец
Отдал её за пастуха.
Пастух, весёлый и живой,
Жену всем сердцем полюбил.
За все страданья ей с лихвой
Своей любовью отплатил.
А я им втайне помогал
В болезнях, нуждах и скорбях,
И никогда не покидал.
Порою взором в облаках
Невидимо встречался с ней,
С подругой давнею моей, —
Когда она по брегу шла
В часы полуденной жары,
Обед на пастбище несла
В кругу крикливой детворы.
До тихой старости она
Любила к Озеру одна
Прийти и проводить закат,
В пространство вод необозримых
С надеждой погружая взгляд…

24
Обед у Пшеницыных

— Ох, дружочек, очень печальная история, но с хорошим концом, — прервала Ульяна Ивановна. — Хотя… для хэппи-энда Озёрычу пришлось очистить память девицы и стереть все вредные файлы. — Озёрыч вопросительно поднял брови. Но старушка продолжала: — Засиделись мы с вами, милый скальд. Мне Тая написала, чтобы к трём пришли к ним обедать, без лишних церемоний. Пора!
«Без лишних церемоний» у Ульяны Ивановны означало нарядиться в твидовый костюм с нежно-голубой блузкой, а Озёрычу выдать самый приличный джемпер брата Бориса. И прихватить в подарок горшок с геранью редкого цвета.
Когда они подходили к красивому дому Пшеницыных, все окна его, из-за необычайно холодной погоды, были плотно закрыты. Но из-за них приглушённо доносился шум: разрозненные звуки рояля, собачий вой, взрывы звонкого смеха. Гости прошли сквозь незапертую калитку, входная дверь тоже подалась, и они оказались в просторной натопленной студии. Здесь первое, что бросалось в глаза, был полыхающий огонь за ажурными стёклами изящной чугунной печи. За роялем сидела Тая с Ярославчиком на коленях. Малыш брал квинты, кварты, терции, секунды. Фиделька — красный ирландский сеттер, — вытянув морду, истошно завывала на все лады. Дети громко смеялись, хохотала даже Вера, стоя у кухонной плиты, и соучаствовала в глупом детском развлечении. Сначала никто не заметил появления гостей. Ульяна Ивановна по очень старой привычке нахмурилась и зажала уши ладонями. Но бесшабашно весёлая атмосфера в доме смягчила её сердце. Она и сама начала хихикать, слушая оперные собачьи фиоритуры в диапазоне от баритона до высокого сопрано. Тая оставила Ярослава на банкетке и подскочила к гостям. Она приняла подарок — пышно цветущую герань, и нашла ей место на окне эркера рядом с роялем.
— Мы учим Фидельку петь, — объяснила Вера. — Она так реагирует только на игру Ярослава Ярославича.
— Вот мы и решили дать ей урок пения! — подхватила Тая. — Что скажете, Ульяна Ивановна? Как вам эти собачьи хроматические глиссандо в разных регистрах?
— Хм… Хм…  — только и ответила Ульяна Ивановна.
Но Тая не заметила её строго сдвинутых бровей:
— Фиделька, голос!
Собака слабо тявкнула.
— Голос! Голос! — властно повторяла Тая. И с каждым разом собачий лай становился всё полновеснее. Наконец, набрав полные лёгкие, расширив мощную грудную клетку, собака выдала максимальную громкость.
— Вы видели, Ульяночка Ивановна? — Таисия обняла Фидельку. — Видели, как она раздувала меха? Мама шутит, что орган придумали словно бы благодаря наблюдению за принципом собачьего лая. Заметили, что для громкости звука важен объём воздуха. Ну ничего мы, люди, своего не можем изобрести! Только подражаем природе! Правда, мам?
Вера уже накрыла на стол. Когда расселись, Фиделька стояла перед Озёрычем и просительно заглядывала ему в глаза. Явно, его она выбрала своим фаворитом.
— Мой Гранат тоже сразу полюбил Озёрыча, — заметила Ульяна Ивановна. — Звери к нему явно неравнодушны. И немудрено.
— Чувствуют подлинную доброту, — подтвердила Вера. — Да и мы чувствуем!
Озёрыч здесь просто блаженствовал. Он слушал, смотрел во все глаза. Ел мало. Ему то и дело подливали в стаканчик минеральной воды. Ярослав Ярославич со своего высокого стульчика без конца переглядывался с ним, точно разговаривал взглядами. После обеда Озёрыч пошел с малышом к роялю, где оба они начали нажимать на клавиши. Озёрыч учился у мальчика брать консонантные созвучия. Пользуясь тем, что Озёрыч не прислушивается к разговору взрослых, Ульяна Ивановна сказала:
— Верочка, надеюсь, ты знаешь?.. Ваш альманах Эспенхаузена у меня!  Тая дала его мне. Обращаюсь с ним аккуратно, как с реликвией! Храню в недоступном для детей месте. — Ульяна Ивановна жестом подчеркнула, что шутит.
— Знаю, не волнуйтесь. Уж кто, как не сотрудник таких богатых столичных библиотек, сохранит…
— И приумножит… Однако, мои дорогие Тая и Вера, я так и не смогла взяться за этот загадочный текст Кристиана Креспеля. Вынуждена просить у вас поддержки, ведь я давненько не читала по-немецки, да ещё такой старый текст. И вообще, я не думаю, что многие у нас его читали за последние лет сто пятьдесят, как минимум. Однако кое-кто, судя по всему, знает всё, что говорится у Кристиана Креспеля, и излагает с такими подробностями, словно ему всё известно. — Ульяна Ивановна указала глазами на Озёрыча. — Это — настоящий скальд, импровизатор. На ходу выдаёт довольно гладенькую по ритму романтическую поэму, несколько устаревшим языком. Языком как раз той эпохи, к которой относится альманах. Удивительное совпадение… Хотя при этом молодой человек не знает элементарных вещей. Я никак не могу оценить уровень его познаний. С одной стороны, он поэт и находится в традиции. С другой — Достоевского не знает, «Идиота» не только не читал, но ничего и не слыхал о князе Мышкине. Как такое может быть? В концертах не бывал ни разу, даже не слышал о них. До позавчерашнего вечера. В библиотеке публичной — у меня — впервые побывал на днях. Не понимаю, куда его отправить. Ведь его хватятся родные!
— Да, всё это странно. Тая мне рассказала о нём, — согласилась Вера. — Но по всему видно, что это необыкновенный человек.
— Скажи прямо, мам: Божий человек, — подсказала Тая.
— Спорить не могу, — согласилась Ульяна Ивановна. — Иногда думаю: может, это бродячий послушник или монах? Очень уж зациклен на выполнении «послушаний», на трудах. Постник абсолютный. Не понимаю, чем питается! С другой стороны, настоящий монах не стал бы сочинять смачные романтические поэмы. Не пристало!..
— Да что же за поэма такая? — воскликнули Вера и Таисия в один голос.
— Да разве же я могу на память воспроизвести? Я же сказала: нечто в духе «младость-радость». Всё-таки у меня сложилось впечатление, что он не подражает Пушкину, — может быть, даже и не знает о нём ничего! Просто как будто подключился к музыке той эпохи и шпарит, и поёт в этой тональности. К тому же Озёрыч умудрился втянуть меня в свой мир так, что я всё время ждала продолжения, как тётки ждут своих сериалов.
— Вы нас заинтриговали, мы тоже хотим познакомиться с этой поэмой!
Ульяна Ивановна развела руками:
— Прекрасно. Если Озёрыч согласится поделиться своей историей не только со мной… Я буду очень рада! У меня даже была идея — устроить в библиотеке вечер поэзии для желающих. Но не знаю, сможет ли он импровизировать при посторонних. И если вас не смущает его архаичная речь…
— Смущает? Да напротив, привлекает, — возразила Вера.
Тая тоже вмешалась:
— Ах, Ульяна Ивановна! Знали бы вы, как мы устали от нынешнего выхолощенного языка, плоского, как картон. Эксперименты над народом сделали своё дело. Язык измельчал вместе с духом. За словами не стало глубины! Они сухие, как почва в пустыне. Они нуждаются в живительных соках…
— Ох и максимализм, Таюша! Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Слова остались прежними, а смысл их измельчал. Дело не в сочетании гласных и согласных звуков, не в самих словах, а в источниках, откуда они исходят. В культурных источниках.
— Значит, источники…
Тая не успела договорить, Ульяна Ивановна завершила:
— Источники фундируются в культуре… пардон за мой прононс, имеют основание в культурном контексте. Культуру надо возвратить, оживить. Что-то надо предпринимать…
Все трое были так увлечены разговором, что перестали слышать собачий вой, восхищённые возгласы Ярослава, консонантные и диссонантные интервалы и аккорды. О самом Озёрыче позабыли, помнили только о его поэме и языке. Но маленький Ярослав подбежал к Вере, схватил её за платье и повлёк к роялю:
— Мама, научил дяденьку! Я научил!
Он подвёл Веру к роялю, где Озёрыч упоённо, ничего не видя вокруг, каскадами брал аккорды, арпеджио, и так у него бойко получалось, точно он всю жизнь имел дело с клавишами. Однако пальцы у него заплетались, выглядели нелепо вывернутыми, как будто уверенные звуки, исходящие из-под них, не имели к пальцам никакого отношения. Вера удивлённо схватилась за голову.
— Я научил! — самодовольно заявил малыш.
Озёрыч поднял на Веру ясные, горящие радостью глаза:
— Я понял закон! Раньше я не видел таких гуслей. У них свой закон, и я понял их закон.
— Сами? Вы раньше не играли?
— Даже не видел…
— Я полагаю, у него частичная амнезия, — шепнула Ульяна Ивановна Вере на ухо. — Он явно когда-то чему-то учился.
Но Вера, глядя на его руки, отрицательно покачала головой.
— Хочу играть, как Лиза, — промычал Озёрыч, уже удивлённый тем, что у него получалось.
— Ну-у, дружочек, для этого надо лет пятнадцать учиться у лучших педагогов, — осадила Ульяна Ивановна своего протеже, озадаченная его самонадеянностью. — Вы, конечно, гений, но вам уже поздновато учиться.
— А мы всё-таки немного попробуем, — успокоила Вера опечаленного Озёрыча.
Тот просиял. Но вмешалась Тая:
— А за это, дорогой Озёрыч, вы и нам расскажете вашу поэму, о которой мы столько слышали. Если наше присутствие вам не помешает сочинять!
Конечно, не помешает! Озёрыч был счастлив это сделать! На том и порешили. Завтра

25
Поэты и всадники

После обеда у Пшеницыных, Ульяна Ивановна решила чем-то занять своего «послушника» и велела растопить печь, поддерживать огонь, чтобы стало так же уютно, как в том доме, откуда они пришли. А сама затворилась в своей спаленке, надела белые архивные перчатки и погрузилась в чтение «Легенды об Озёрыче» Кристиана Креспеля. Шрифт сначала отвлекал её, но Ульяна Ивановна вглядывалась в него до тех пор, пока не привыкла к причудливым буквам, и незаметно они перестали служить преткновением. Конечно, напряжение ума с непривычки утомляло, но это было радостное утомление.
Тем более, после сытного обеда у Пшеницыных, отведав вкусной еды, Ульяна Ивановна благодушествовала, и энергии у неё было хоть отбавляй. Всё познаётся в сравнении. Только теперь она заметила, как мало значения стала придавать пище тленной после смерти мамы. И прежде кухонная плита не была у неё в чести. Оставшись же в полном одиночестве, Ульяна Ивановна вовсе забыла о кулинарной стороне жизни и занималась ею от случая к случаю. Озёрыч был равнодушным малоежкой, и она совсем расслабилась. Но, Господи, как же хорошо, когда в тёплом доме тебя накормят земной пищей, приготовленной с любовью!.. На душе становится легко, ум свободен для свершений.
Ульяна Ивановна сидела под настольной лампой, рядом в полутьме светился планшет, который теперь играл роль немецко-русского словаря. Было забыто всё: усталость, неудобный шрифт, старинное многословие Креспеля. Вдруг, как слабое свечение, начали проступать смыслы.
Итак, странный Озёрыч в своей поэме довольно точно изложил записанную Креспелем легенду, которую Креспель услышал и записал в бытность свою на *** Озере в городе *** в 1836 году. Похоже, в ту пору легенда об Озёрыче была в памяти сказителей более подробной и полной, нежели в советские годы, когда бабушка рассказывала маленькой Ульяне об Озёрыче. О жёнах Озёрыча тогда было уже позабыто… «Странно, самое интересное выпало из памяти народа!  — удивилась Ульяна Ивановна. — Однако наш бродячий скальд, получается, всё ещё помнит эти забытые эпизоды. По крайней мере, из первой части легенды. Кристиан Креспель приводит даже имя первой жены Озёрыча, мерянской девы, и называет её die ;kk, нарочно с артиклем перед именем собственным, как в каком-нибудь гессенском диалекте… А вот наш скальд в поэме ни разу не упоминает её имя. Стоп… Но в разговоре-то он как-то упомянул, что одну из жён звали просто Ёк, а другую — княжна Меланья Юрьевна. Не может быть!.. Он и это знает!.. А Креспель знал?» Ульяна Ивановна пролистала вперёд: на странице замелькало: Prinzessin Melanie Jurjewna… Prinzessin… Prinzessin… «Да не мог же наш скальд прочитать эту никому не известную, допотопную книжечку!.. Значит, и у Креспеля, и у нашего Озёрыча был один и тот же источник. Кто? Кто?..»
Ульяна Ивановна неслышно вышла в гостиную, где у разгоревшейся кафельной печки крутился Озёрыч. Он, кстати, очень умело справлялся с разными печными устройствами, даже если им сто лет.
— Озёрыч, дружочек, спасибо вам! Так стало уютно!
Озёрыч обернулся, ясные прозрачные глаза излучали радость.
— Но скажите, наконец, от кого вы слышали легенду об Озёрыче? Кто вам её рассказывал? Когда?
У Озёрыча вдруг опустились руки, глаза стали грустными, умоляющими:
— Я же вам всё сказал. Вы просили меня, в свою очередь, поведать мою историю. Мне нечего добавить.
— Ну, не хотите, как хотите. Всё тайное всё равно станет явным. — вздохнула Ульяна Ивановна.
Озёрыч только махнул рукой. Его глубокие глаза по-прежнему лучились.
— Вы к тому же сегодня влюблены, сударь мой! — съязвила Ульяна Ивановна. — В прекрасную Веру, в Таисию и немножко в неугомонного Ярослава. Даже в Фидельку.
— И в эти гусли! — кивнул Озёрыч. — В рояль!
Ульяна Ивановна удалилась, чтобы продолжить чтение. К полуночи она одолела часть легенды о первом визите Мокроступа Озёрыча на сушу, до возвращения в Озеро — из темницы, в ночь перед казнью. «Надо же! Никаких противоречий и расхождений с поэмой нашего Озёрыча! Хотя у Кристиана Креспеля это достаточно многословная романтическая проза, у Озёрыча же всё зарифмовано, ритмично, у него своя образность. Нет, не подражание. Как жаль, что я устала! И не могу свободно проглотить эту легенду целиком! Скорее бы завтра!» Ощущение было, как в детстве, когда с интересом и жадностью ждёшь следующего дня и стараешься заснуть, чтобы быстрее наступило желанное утро.

На следующий день майские холода начали сдаваться. После полудня заметно потеплело. И Озёрыч, и Ульяна Ивановна с нетерпением ждали раннего вечера, когда Тая должна была закончить работу в Манежном парке и вернуться домой, чтобы услышать вместе со всеми поэму Озёрыча. Но ожидание этого часа было так томительно, что Ульяна Ивановна повела Озёрыча через дорогу от посёлка, к конюшням и загонам. Они шли вдоль загонов, лошади тотчас брели к оградам, надеясь на угощение. Верблюдица Блюда дала погладить себя по серому носу. Тая в ковбойской шляпе и в клетчатой блузе возилась с какой-то несчастной лошадкой, одетой в попону и в маску с шорами.
— Что за чудо в противогазе? — удивилась Ульяна Ивановна.
— Наша Пенелопа приболела. Всё-то у неё чешется. Какая-то аллергия открылась. То ли на укусы, то ли на какую-то пыльцу. Пока я одела её, чтобы защитить, до выяснения причин.
— Странно! Неужели такое бывает?
— Прежде такого не было, — покачал головой Озёрыч.
— Как это не было? — удивилась Таисия. — Когда не было?
— Раньше. Лет девятьсот назад, — запросто, кротко ответил Озёрыч.
— Ну, это мы проверить не можем. Остаётся только поверить, — отозвалась Тая.
— Да-да, наш скальд в своём амплуа. Не могу дождаться, когда он нам расскажет, как было девятьсот лет назад! — воскликнула старушка.
— Хотите покататься? — вдруг предложила Тая Озёрычу. — Сейчас соберу для вас Эйду! Она, конечно, не такая стрела, как моя Эра, но тоже хороша!
Ждали долго. Наконец, Тая вывела Эйду вместе со своей огненной Эрой, обеих в полной конской амуниции. Сама Таисия была в чёрном бархатном шлеме для верховой езды, и такой же протянула Озёрычу. Тот поначалу отнекивался, но Тая твёрдо заявила:
— Или соблюдаем правила, или не катаемся. Покажите же, дорогой наш Озёрыч, что вы не просто поэт, покажите свою ангельскую сущность и послушание!
Такой банальный риторический приём сразил непривычного Озёрыча. И он нацепил шлем на свою косматую русую голову. Оба вскочили на лошадей, — и Ульяна Ивановна заметила, что Озёрыч в этом деле настоящий профессионал, не хуже Таи. Эйда покорялась ему, точно слышала его мысли. Шагом повела Тая своего нового товарища за конюшни, за пределы Манежного парка, откуда открывались сказочные просторы, круглый холм идеальной формы, как курган, за ним деревенька за перелеском, ослепительный купол церкви в Староселье, за грядой холмов, а с другой стороны — шар обсерватории стратегических ракетчиков.
Ульяна Ивановна села на скамейку, которая стояла в этом дивном амфитеатре, как в зрительном зале, и принялась наблюдать за скачками. Ульяна Ивановна не сомневалась, что Таисия пустится наперегонки, проверяя мастерство своего друга. «Ах, лишь бы в раже не перегнули палку! Кто знает, что у Озёрыча в голове! Не хватало, чтобы он, вдобавок ко всем своим необычайностям, получил ещё и травму головы, или всего остального!» С тревогой смотрела Ульяна Ивановна, как в чистом поле неслись две лошади – огненная игреневая и серая в яблоках. И — надо же! — серая неслась легко, точно на ней не было седока! Уж на что Таисия была подвижной, лёгкой и тонкой, но всё-таки она кое-что весила, и Эра ощущала всадницу на себе. А вот ощущала ли Озёрыча Эйда? Она постоянно опережала стремительную Эру. «Глазам своим не верю!» — думала Ульяна Ивановна. Наконец, юная всадница пощадила свою давнюю подругу и повернула к Манежному парку.
— Ну что, на какую лошадь вы ставили? — крикнула она Ульяне Ивановне на скаку. — Если на Эйду, получите выигрыш! Озёрыч гораздо искуснее меня. Надо признать, ему нет равных.
— Звери вообще его любят! — прокричала Ульяна Ивановна в ответ.
Тая была разгорячённой, порозовевшей от азарта скачки, говорила громче обычного, движения её всё ещё оставались энергичными. Озёрыч же сохранял невозмутимость и был флегматичен, как всегда.
— Где же вы этому научились? — спросила его Тая.
— Об этом я и хочу сегодня рассказать…
После шести вечера все трое вернулись в посёлок, в дом Пшеницыных. Ульяна Ивановна уединилась с Верой на кухне. Тая сделала своё дело, исполнила несбыточную мечту старушки: вернуть расположение Веры, восстановить их отношения. И теперь Тая оставила их в покое, пока они резали овощи к ужину. Девочка усадила Озёрыча на террасе за обеденный стол и начала беседу:
— Скажите, пожалуйста, Озёрыч, вы здешний? Здесь ваша малая родина?
Озёрыч сначала подробно выяснил значение этих понятий, затем с готовностью согласился, что, да, он считает себя местным. Каким же ещё?
— И ваша настоящая фамилия Озёрыч? Или это всё-таки творческий псевдоним?
Вновь последовало дотошное выяснение понятий, после которого Озёрыч заверил, что других фамилий у него никогда не было.
— Я спрашиваю не из праздного любопытства, — таинственно заявила Таисия. — Мне нужно заручиться поддержкой местных авторитетных людей. Если и вы уроженец наших мест, вы можете понять меня. Вы знаете, когда мы растём в определённом месте… то оно и его окрестности исполнены для нас тех смыслов и воспоминаний, которые нигде больше для нас не повторятся. Это просто невозможно! Только когда мы растём и познаём земную действительность, острота нашего пробуждающегося разума и наших чувств предельна. Они никогда уже не обретут интенсивности детского и отроческого возраста. Именно поэтому дороже нашей малой родины ничего быть не может! Понимаете?
Озёрыч кивнул.
— Так вот. Хочу поделиться с вами своими давними страхами. Я боюсь, что жизнь вынудит меня расстаться с моим родным домом, с нашим Озером, с нашей улицей, с городом. Теперь, когда я закончила школу, мне придётся выбирать место и способ учёбы. Все вокруг считают, что я не должна лишать себя высшего образования, то есть я должна покинуть дорогое место. Вопрос, который прежде пугал меня и откладывался, теперь встал ребром.
— Я понимаю. Ты хочешь жить у себя дома. И ты ищешь моей поддержки, — отозвался Озёрыч. — Я поддерживаю. Но что ты должна для этого сделать?
— Я должна учиться самостоятельно, не покидая дома. Всего-навсего! Вы, кажется, истинный поэт. Вы можете понять, что поэта невозможно заставить делать то, к чему у него не лежит душа. Даже если это самый трудолюбивый человек на земле… Я тоже, как и вы, готова копаться в чужих огородах, колоть чужие дрова. (У Таи были такие острые плечи и худые руки, что Озёрыч с сомнением покачал головой). Лишь бы мысли мои оставались свободными. Лишь бы меня не принуждали получать систему знаний, которую не я сама создала… то есть не выработала внутренним стремлением. А в университете именно принуждение и грозит. Взрослые считают, что это моя детская глупость. Но, уверяю вас, принудительная учёба мертвит мой дух. Но страхи — пустяки! Не опасения заставляют меня оставаться здесь, а любовь! Я слишком привязана, слишком люблю дом, Озеро, посёлок и город. Без них я высохну, как пересаженное в чужеродную почву дерево. Только человек, чуждый мира, поэт, вполне может посочувствовать мне. А если останусь здесь, поддержите меня… я имею в виду, молитвенно. Как человек, которого слышит Бог.
Озёрыч приложил руку к груди. Глаза у него сейчас были тёплые, ясные и яркие, как Озеро в солнечный день.
— Тая, я понимаю эту любовь. Ты не должна покидать это место: оно отвечает тебе взаимностью. Без тебя здесь станет пусто, всё изменится. Не покидай своё Озеро. Увидишь, здесь всё будет идти тебе навстречу. Здесь твой разум будет светлым, живым, ищущим, сердце будет полно жизни и мира. И зло, грозящее в больших городах, будет обходить тебя стороной. Уж поверь мне, так и будет.
Таисия просияла:
— Не зря я попросила вашей поддержки. Ваши слова для меня — как голос свыше. Такая отрада! Значит, это у меня не простая — земная — привязанность к дому и к месту… привязанность, не угодная Богу, за которую якобы постигают лишения и утраты. (Так считает мой старший брат).
— Утраты и лишения неизбежны и без того, — вставил Озёрыч. — Но здесь для твоих ран всегда будет болеутоляющий источник.
У Таи стало легко на сердце. Она понеслась в дом. Вечер после тёплого дня снова выдался холодным. Ужинать на свежем воздухе под пение соловьев, было невозможно. Пришлось накрыть в доме, поужинать в тепле, да ещё и послушать поэму!

26
Второй визит Озёрыча на сушу

После лёгкого ужина, во время которого Озёрыч выпил литра два свежей воды, все смотрели на него с ожиданием. Даже маленький Ярослав с высокого стульчика объявил:
— Дяденька расскажет сказку!
И Озёрыч начал… Все слушали его декламацию внимательно, — все, кроме Ульяны Ивановны. Здесь, в доме Пшеницыных, внимание её рассеивалось. Она была здесь всего несколько раз, и ещё не успела привыкнуть к этому дому, на который десятки лет взирала с тоской, с мечтой оказаться внутри. И вот теперь, когда мечта неожиданно осуществилась, тут её охватывало необыкновенное чувство, которое испытывают те, кто впервые оказался в алтаре. Ульяна невольно впитывала ароматы дома, не могла насытиться простой красотой его обстановки. Резная сосновая мебель, которую своими руками смастерил героически погибший Ярослав Пшеницын, белые дощатые стены с фотографиями и с портретами композиторов, всегда открытый рояль, красная собака на дощатом полу винного цвета, цветущий гибискус в эркере, на фоне белых занавесок и Озера, — всё было слишком ново для Ульяны Ивановны. Всё она жадно исследовала взглядом, отвлекаясь от импровизаций Озёрыча, который уже не был для неё такой новостью, как дом Веры, — её Веры.
Озёрыч, между тем, тихо и размеренно произносил:
— …Прошло на свете триста лет,
И утекло воды немало.
И вновь земля меня пленяла,
И влёк меня надземный свет.
Я знал: пришёл другой народ
На берегов крутые склоны.
И я с тех пор над толщей вод
Улавливал святые звоны.
Там созидался новый град
С узорчатыми теремами,
С величьем княжеских палат
И глав, увенчанных крестами.
А вместо капищ на холме
Возникла строгая обитель.
       И я взмолился: — О, Зиждитель!
Теперь сей род Тебя познал,
Ты — их Господь, Ты — их Спаситель.
Я триста лет по ним скучал!
За триста лет, что здесь минуло,
Я видел свет и обновленье,
В водах крещенье, просвещенье,
И к людям вновь меня тянуло.
Дозволь мне снова слиться с ними,
Святыми чадами Твоими,
Дозволь мне стать одним из них,
Пожить среди овец Твоих,
Ценою Крови обретённых,
Благою вестью просвещённых!
       И вновь меня предостерёг
Создатель мой от искушений,
От необдуманных стремлений, —
Но я одуматься не смог
И облик вновь себе соткал,
Лишённый прелести лица.
Ведь красота — уже я знал, —
Прельщает женские сердца.
Хотел я неприметным стать,
Обличьем юным не пленять
Обманом не стяжать успех.
Мой лик, уже немолодой,
С густою русой бородой,
Казалось, был похож на всех,
Кто на брегах отныне жил,
Кто рыбу в Озере удил,
Кто стены града возводил,
       Я вышел и смотрел с холма:
На новом месте град построен.
Язык другой, и всё другое.
И вместо хижин — терема,
И храмы вместо истуканов.
Молитвы льются непрестанно.
Их фимиам окутал град
На месте дыма жертв кровавых.
А подле княжеских палат —
Собор во имя Божьей Славы
       Увидел я, что мой народ,
Которому служил я прежде,
Смешался с нынешним, в надежде,
Что от захватчиков спасёт
Их сила мирного соседа,
А наказания и беды
Христова вера отведёт.
И ради общего спасенья,
Они забыли свой язык.
Народ в четвёртом поколенье
К сознанью новому привык.
Народы кровно побратались
И вместе Русью прозывались.
И только ведьмы и волхвы
Непокорённые, лихие
Ушли во мрак, в леса глухие…

— Дорогой Озёрыч! — Ульяна Ивановна вдруг нарушила тишину, царившую в гостиной Пшеницыных, — тишину, к которой с почтением отнёсся даже крошка Ярослав Ярославич, задремавший на плече у Веры. — Дорогой Озёрыч, всё время вы начинаете с каких-то скучных общих мест. Вы решили для нас в рифму перепеть детские учебники истории? Давайте больше деталей личной судьбы лирического героя! Пожалуйста! Иначе мы все заснём, как Ярослав Ярославич.
— Ульяночка Ивановна, уж очень вы суровы к скальду, — удивились Вера и Тая. — Нелегко ему приходится.
— Когда нет поединка скальдов, конкурса, — поэты теряют нерв повествования и начинают лить много воды, — съязвила Ульяна Ивановна.
Однако Озёрыч не обиделся и даже не заострил внимания на шутках своей госпожи и повелительницы. Он слишком привык к её манере общения.
— …Дабы я смог на суше жить,
Мне повеленье вновь дано:
— Ты должен соблюсти одно:
Ты должен кротко всем служить!
       Дабы иметь подобье плоти,
Я снова был уничижён, —
К телесной принуждён работе
И власти над людьми лишён,
Над их студёными сердцами,
Над их горящими умами…
       Не сразу вверился я им, —
Теперь я знал людские нравы, —
Но затерялся у заставы,
Смешался с людом трудовым.
И, как прилежный ученик,
Я впитывал чужой язык,
Доколе он не прояснился,
Доколе я не научился
По-древнерусски понимать,
Шутить, браниться и болтать,
Петь, рассуждать, читать, молиться.
       Так день до вечера протёк.
Я прочь от города, в лесок
Ушёл (дабы от стражи скрыться),
Где ночь короткую провёл.
А на заре вдруг громкий рог
Туманный оглашает дол.
Собачий лай и топот ног,
И стук копыт, и зычный крик,
И свист стрелы, и звон копья,
Отчаянный испуг зверья
(Я понимал его язык)…
       О горе! Сей народ избранный,
Священство царское, удел
Христов, бессмертьем увенчанный,
Не отошёл от прежних дел!
Охота князя — что неволя.
Простор богатый, лес и поле
Разорены его забавой,
Игрой азартной и кровавой.
Я понял: всё как было прежде!
Не так светло, как мнилось мне!
       И вдруг — в сияющей одежде
Сам князь на вороном коне
Возник внезапно предо мной!
Князь ясноокий, молодой.
Со мной, в глухом лесном углу,
Он оказался вдруг один.
— Ну что стоишь? Ищи стрелу! —
Велел мне властно господин.
Я возмущенье позабыл!
Тотчас ему стрелу поднёс.
И стрелы ловко находил
Чутьём сверхчувственным, как пёс.
       С тех пор я князю был слугой
И всюду следовал за ним.
Он взял меня к себе в покой,
К ближайшим отрокам своим.
На ратных играх, на пирах,
На Божьих службах, на охоте —
Всегда при нём, всегда в работе.
Ему служил я не за страх.
       Князь Юрий был благочестив,
Разумен, властен, справедлив
И не задирист, как иные
Честолюбивые меньшие.
Веселье больше он любил.
Междоусобиц избегал,
На братьев первым не ходил,
Но дерзость тотчас отражал
И крепко свой престол держал.

— Но… как же так? Ведь ваш Озёрыч был ангельским духом, или Божьим человеком? Как же он мог воевать?.. — воскликнула Таисия.
Озёрыч помотал головой:
—  Меня мой князь считал блаженным
И человеком невоенным,
И воевать не заставлял.
Оружья в руки я не брал!
Он заставлял ему читать
Псалтирь, Апостол, часослов,
И в дебрях стрелы подбирать,
И холить лошадей и псов.
Князь редко предавался грусти.
Однажды он мне подарил
На Пасху звончатые гусли
И научиться попросил
Игре и сладостному пенью.
С тех пор играл я, как Давид,
Как нам Писанье говорит,
И пел свои произведенья.
Подчас на берегу высоком
Я вдохновенье собирал,
В небесном зеркале глубоком
Веков глубины созерцал,
Времён минувших отраженья,
Ночных светил перемещенья,
Луны изменчивой обличья,
И пенье звёзд, и пенье птичье,
Дуги мерцанье в облаках,
Свечу заката на волнах…
О, сколько небылей и былей
Картины эти мне дарили!..
Какие сладкие лады
Дарило пение звезды!
       Так протекло немало лет.
Меня Озёрычем прозвали.
Всё было: радости, печали,
Ведь жизни здесь без горя нет.

— Надо же, всё-таки довольно благостная картинка получается! Просто лубок модерна какой-то. Васнецов. Билибин,— снова сострила Ульяна Ивановна. — По контрасту с тем ужасом, который довелось услышать мне. Про Озёрыча среди племени меря. Очень ангажированный скальд!
Однако Вера и Тая не разделяли её шутливого настроения. Они были захвачены новым знакомством — с человеком, имеющим столь живое воображение. Озёрыч произносил стихи так самоуглублённо, извлекал их из такого существенного источника, точно для него они были не пустой рифмованной риторикой, а рассказом очевидца. Это слышалось в его голосе.
Однако часы, отбивающие «Ave Maria» Шуберта каждый час, пробили одиннадцать раз.
— Дорогой Озёрыч, пора нам и честь знать, — наконец-то добродушно заметила Ульяна Ивановна. — Уж очень мы засиделись! Маленького Ярослава пора укладывать в кроватку. Он уже смотрит десятые сны! А о горестях Озёрыча в волшебной сказке послушаем вдругорядь.

27
Третий визит Озёрыча в город

Наутро, погуляв с Гранатом, Ульяна Ивановна с Озёрычем вышли на трассу у въезда в Манежный парк и на жёлтом рейсовом автобусе отправились в город за покупками. До города было километров пять, и прежде Ульяна Ивановна ходила туда и обратно только пешком. Но теперь считала, что в её возрасте хотя бы в один конец можно и проехаться. Дорога шла вдоль Озера, и заросли огромных цветущих черёмух порой полностью скрывали обширную водную гладь. И вдруг открылось зеленовато-серое, переливчатое, неспокойное зеркало, отражающее тени подвижных облаков.
— Привет, привет, Озёрыч! Как ты там поживаешь? — озорно помахала рукой Ульяна Ивановна. — Это я не вам, а тому, настоящему Озёрычу, — пояснила она своему спутнику, кивнув на Озеро. — Заметили, черёмуха-то отцветает. Наконец-то! То-то так потеплело. Теперь пойдёт сирень, весь город и пригороды утонут в сирени. У меня у самой весь дом окутан разноцветной сиренью.  Не грустите, что яблони и вишни тоже отцветают. Я заметила, утром вы посмотрели на них с жалостью.
— Они из-за заморозков заболели, — ответил Озёрыч. — У двух вишенок почти не будет завязей. Но ветви не засохнут, я их вылечил.
— Каким же это образом?
Озёрыч пожал плечами и не нашелся, что ответить.
— Поэт, поэт! Воображение работает без утомления и отдыха! — вздохнула Ульяна Ивановна.
В городе она привела Озёрыча в «Пятёрочку», набрала в пластиковую корзину продуктов, расплатилась у кассы самообслуживания рядом с кофейным аппаратом. Как всегда, налила себе самого дешёвого американо, заодно взяла стаканчик и для Озёрыча. Они присели за высокий столик у большого окна и, водрузившись на насесты барных стульев, не спеша потягивали душистый кофе с сахаром.
— Значит, теперь торжище выглядит так? — спросил Озёрыч, оглядывая причудливо освещённый торговый зал с полными стеллажами.
— Нет, подобия рынков в архаичной форме существуют и теперь, — бросила Ульяна Ивановна, подыграв его недоумению.
Вскоре она вновь забыла о присутствии Озёрыча и занялась отстранённым наблюдением за посетителями магазина. Сначала она замечала в большое окно подъезжающие на парковку автомобили, пары и целые семейства, выходящие из них. Провожала взглядом, затем встречала их, проходящих сквозь самораздвигающиеся стеклянные двери. Оценивала, как они одеты, и сразу определяла, с какими номерами машины, на которых они подъехали. Ей нравились старомодные, простые и бедные земляки: рядом с ними ей было спокойно. Но вот эти странновато и богемно наряженные столичные гости! Некоторые из них приезжали за продуктами в пижамах и неглиже, потому что они наш город за город не считают… Забавны были их дети: они деловито бросали в тележку всё, что им заблагорассудится. В то время как наши, здешние дети, канючили у взрослых то одно, то другое.
Вот две маленькие школьницы в чёрно-белой форме, подошли к кофейному аппарату и поспешно набили карманы сахарными свёрточками. Ульяна Ивановна вздохнула: а вдруг по камерах определят, и будут у бабушек этих двух дурочек неприятности?.. Увидеть скандал Ульяна Ивановна не желала. Она заглянула в стаканчик Озёрыча: уже пустой. Бросив стаканчики в корзину, она поспешно вывела своего спутника сквозь услужливые стеклянные врата на улицу. Озёрыч с изумлением оглядывался на подвижные умные двери. Люди же с интересом разглядывали этого пришельца не от мира сего. Как выделялся он из толпы! Не был он похож ни на местных мужичков, ни тем более на столичных дачников и туристов. Что-то вневременное было во всём его облике.
Озёрыч нёс пакет с продуктами. Ульяна Ивановна вела его не на остановку, — до автобуса в их сторону было не меньше часа. Она повела Озёрыча по безлюдной улице в сторону Озера. Над водой реяли яркие парашюты. Когда Озёрыч и его покровительница уселись на скамеечку и уставились на вечную красоту пейзажа, Ульяна Ивановна доверительно заговорила:
— Смотрю я на себя: наблюдаю за людьми отстранённо, точно чужая всем. И землякам, и москвичам. Хотя, казалось бы, могу по праву быть своей и тем, и другим… Что со мной не так? Раньше меня это вполне устраивало. Но, знаете, Озёрыч, с вашим появлением вдруг всё настолько изменилось! Недавно я осиротела, похоронила маму. И вдруг у меня как будто появилась большая семья, о которой я отныне буду думать и заботиться. Семья, которая будет думать и обо мне! Я так чувствую… Вы открыли для меня дом Пшеницыных. Два года чудесная Таисия не могла сделать этого, — я всё не решалась переступить через пропасть… то есть через свою адскую гордость. Но вы это сделали! И я буду не я, если не выскажу вам за это свою глубокую благодарность!
— А так у вас больше не осталось родных по крови? — участливо спросил Озёрыч.
— Есть двое племянников в Москве. И сколько-то внучатых племянников… даже точно не знаю, сколько именно. Понимаете, у брата Бори осталось два сына, это уже большие дяденьки, далеко за сорок. Детьми и подростками они часто гостили здесь, в нашем старинном доме, у бабушки с дедушкой. Но потом совсем оторвались. Поссорились с Борей за его пьянство. Я подслушала Борин разговор с одним из сыновей по телефону… Когда мама наша слегла, Боря ощутил, что и ему недолго осталось, и пытался зазвать сыновей сюда. Я слышала, как по громкой связи мой племянничек сказал отцу: «Что мне там делать? Смотреть, как ты бухаешь? Бухай на здоровье, только без меня». «Да я уже год не пил! Язва мне не даёт! — умолял Борис. — Приезжай, бабушка ждёт. И тётя Ульяна будет рада тебя видеть!» И вот что услышала я о своей персоне: «Эта нудная старая дева будет рада? Да она никогда и никому, кроме себя самой, не радовалась. Ей никогда не было дела ни до нас, ни до наших детей, ну а нам нет дела до неё!» Так племянники и не приехали. Один из них показался на похоронах Бориса. Другой — на похоронах бабушки. Исполнили долг по очереди и по уговору. Да-с, ну и я так и не пыталась с ними связаться. Они всегда ощущали, что от людей семейных меня отделяет ограниченность моего познания жизни. Я не знакома с элементарными жизненными вещами. За это старых дев всегда, во все времена, презирали.
Ульяна Ивановна несколько притворно всхлипнула.
— Но зато вам известно кое-что в других областях, в разумных сферах, — попытался её утешить Озёрыч.
— Но у моих племянников эти сферы не вызывают почтения, — хмыкнула Ульяна Ивановна. — Может быть, и у вас с вашими родственниками похожая ситуация? Может быть, и вас ваши кровные родные не считают своим? — вдруг пошла в атаку Ульяна Ивановна. Она и затеяла весь этот жалостливый разговор о себе не без корысти. Она искала слабую точку, нажав на которую, заставит Озёрыча проговориться о его семье, о кровной  родне.
— Нет, ничего похожего мне познать не довелось, — просто отвечал Озёрыч. — Ведь вы знаете: я совершенно один, может быть, к счастью. Я свободен от той радости и той боли, которые может приносить родственная любовь.
«Снова промах. Прямо профессиональный разведчик, такой и во сне, и в бреду себя не выдаст», — подумала Ульяна Ивановна.
— Хотя и я, как все люди, узнал горечь утраты и смертной разлуки, — искренне продолжал Озёрыч. — И я много, много слёз пролил из-за разлуки, из-за того, что существует смерть. Как Господь Иисус Христос лил слёзы у гроба друга Своего Лазаря…
— Расскажете?
— Обязательно, но не сейчас. Лучше, когда Пшеницыны позовут нас к себе, — обещал Озёрыч.
— Конечно, мы теперь одна банда.
Они подошли к парапету полукруглой набережной, глубоко выдающейся в толщу воды. И отсюда казалось, что Озеро окружает их со всех сторон, что есть только безграничное небо с быстрыми изменчивыми тучами и беспокойное зеркало неба, по серо-зелёной ряби которого бежали небесные тени. Несмотря на суровую северную погоду, все скамейки на набережной были заняты майскими туристами.
— Третий раз я здесь. Может быть, и последний… — задумчиво заметил Озёрыч себе под нос.
— Почему последний? — ласково, как тяжело больного человека, спросила Ульяна Ивановна.
— Потому что… перед тем, как я впервые увидел вас, казалось, конец уже близ. При дверех. Мне уже нечем дышать там, — Озёрыч указал то ли на взволнованные водные пространства, то ли на туманно проступающий дальний берег. — Рыба погибает от смрада. Зловоние нечисти в водах умножается. Я тружусь неустанно, но… ничего уже не могу сделать!
— Хм… Понятно. Согласна с вами! Я и сама озабочена экологической обстановкой в нашем национальном парке. Даже связалась с активистами, обиваем пороги, боремся с чинушами, предаём огласке все их схемы. Незаконное строительство, слив канализации в акваторию Озера, бесхозная плотина на речке, которая и творит столько бед в Озере… Вызываем экспертов, журналистов. Иногда нам кое-что удаётся. Но это капля в море.
— Простите, я и половины пока не понял… из того, что вы сказали, — виновато заметил Озёрыч. — Но дело не только в этих вещах. Люди с Озером обращались не по-хозяйски во все времена, но я их всегда пересиливал. Они не могли меня задушить. Нынче же не то! Враг, овладевший господами, теперь становится сильнее меня, и я… и мне иногда приходится испытывать состояние Богооставленности, знакомое только людям и Богочеловеку. Когда я вышел к вашим ногам, там, на берегу… у меня как раз было такое отчаянное состояние. Я вышел на берег, чтобы не задохнуться. Я должен разобраться, что происходит. Уже не любознательность и не любовь вынудили меня прийти сюда в третий раз. А тревога, ощущение катастрофы.
Озёрыч опирался на парапет, глядя вдаль тревожными ясными глазами цвета Озера. Ульяна Ивановна заглядывала ему в глаза, и насмешничать уже не хотелось. В его искреннем голосе было столько горя, столько энергии пережитых тревог, что отвечать обыденно было просто стыдно. Ульяна Ивановна молча повела Озёрыча по улочке, на которой ладные домики в три окна, дома в традиционном стиле перемежались со смешными чудовищами, похожими либо на крематории третьего Рейха, либо на рекламу пластиковых изделий. В палисадниках и дворах уже начинала цвести сирень всех оттенков. Ульяну Ивановну всегда охватывало здесь чувство провала во времени, как будто её окутывал дух иных веков, и неэстетичные постройки последних лет не могли истребить незримого присутствия тех, кто ходил по этим улочкам сотни лет назад.
— Здесь жили рыбаки, — вдруг ответил Озёрыч на мысли Ульяны Ивановны. — Люди мужественные и рисковые. Верующие не понаслышке. И спасённые много раз, по вере их.
— Я в курсе, — кивнула она. — А теперь, знаете, кто здесь живёт, помимо рыбаков? Состоятельные москвичи. Рыбаки-любители. С сегодняшнего дня, кстати, разрешена ловля. Поэтому так много народу и машин. Ещё тут живут художники, скульпторы, поэты, профессора. А вот один из них идёт нам навстречу.
Действительно, ещё довольно далеко, обходя обширные лужи, по тротуару шёл старичок в старомодном плаще. След в след за ним петляла супруга, благообразная пожилая дама в модных широких джинсах.
— Видите, милый Озёрыч, это профессор-филолог Курциус с женой. Нынче он директор здешней православной гимназии, которую нынче закончила наша Таисия. Я познакомилась с ними в Москве, ещё в бытность мою в библиотеке Иностранной литературы. Представляете, как тесен мир! Эти супруги тоже когда-то были москвичами. Заметьте, ширина женских джинсов нынче служит признаком модного писка и удалённости от глубинки. Следовательно, мы не глубинка, коли у нас проживают такие модные дамы, — иронично пояснила Ульяна Ивановна.
Однако на лице её при этих словах была самая приветливая улыбка. И когда знакомая пара приблизилась, Ульяна первая поздоровалась:
— Елена Павловна! Иван Фёдорович! Добрый день! Почти хорошая погода, наконец-то!
— Да уж! Темновато, ветрено, но хотя бы дождя нет, — звонким молодым голосом отозвалась Елена Павловна Курциус.
— Гуляете? — осведомилась любопытная Ульяна Ивановна.
— Какое там! Разгар рабочего дня, — ответил Курциус. — Самая жаркая пора. Мы выскочили на обед, тут недалеко недорогое приятное кафе, с видом на Озеро.
— А мы вот возвращаемся с набережной, — сказала Ульяна Ивановна.
Пара педагогов с любопытством вглядывалась в необычное лицо Озёрыча.
— Позвольте представить: поэт-импровизатор Озёрыч. Возможно, в недалёком будущем станет нашей местной знаменитостью.
— Очень приятно. Ваше лицо кажется таким знакомым! — заметил Курциус. — Как будто вы уже известный в городе человек.
— Местные уроженцы узнают обо мне с колыбели, если у них есть бабушки… — смиренно произнёс Озёрыч странную, горделивую фразу.
Курциусы переглянулись между собой с понимающей улыбкой. Ибо они привыкли к тому, что некоторые поэты ведут себя странновато: в их гимназии был большой урожай юных поэтов, но больше — поэтесс. Одной из которых была Таисия Пшеницына. Всё это Курциус и сообщил, пусть и в более мягких выражениях.
— Для филологов, знаете ли, для педагогов-гуманитариев это большая и… приятная неожиданность, — улыбнулся директор гимназии. — Скажу вам банальнейшую вещь. Нынче подлинные гуманитарии, в старинном смысле этого слова, пиететом не пользуются. «Физики» и «лирики» сталкивались лбами ещё во времена нашего детства. Но нынче «физики» окончательно победили! Точнее, технари, айтишники и тому подобное. Понятие прогресса свелось лишь к техническому развитию. «Лириков» нынче считают анахронизмом, необязательным довеском, если только оные не создают злободневных плакатов…
Вся компания свернула в переулок, ведущий к любимому кафе Курциусов. Елена Павловна предложила Ульяне Ивановне и её спутнику к ним присоединиться.
— Мы только что выпили кофе натощак, — отвечала Ульяна Ивановна. — Как вы, любезный Озёрыч, не против пообедать с видом на Озеро?
Озёрыч внимательно вглядывался и вслушивался, новые люди интересовали его несомненно. Естественно, он согласился. И вот они сидят на закрытой от ветра террасе и смотрят на вечный и переменчивый пейзаж. Вот юноша, почти подросток, приносит каждому по дымящемуся горшочку борща с ложкой сметаны. А разговор о гуманитариях всё не угасает. Елена Павловна тоже решает высказаться:
— Физики, лирики! Эти «антонимы» так набили оскомину ещё во времена детства. Я вот что скажу: если человек с техническим образованием решит приобрести гуманитарные знания, он и здесь мгновенно преуспеет. Сколько знаю я первоклассных инженеров или физиков с отменным эстетическим вкусом и чутьём, наизусть знающих «Евгения Онегина», играющих Бетховена на фортепиано, или в оригинале по кругу читающих Данте. И почти не знаю филологов, поэтов и писателей, по-настоящему разбирающихся в высшей математике или в квантовой физике. Какое там! Знаю забывших школьный курс по всем дисциплинам! Выбросивших из памяти таблицу умножения! Поэтому уважаю иной, чем у меня, склад ума, как имеющий большие возможности.
Елена Павловна была лингвистом, специалистом по языкам германской группы. Ульяна Ивановна, простой библиотекарь, вступилась за «своих» — философов.
— Э, нет, я не стану умалять значение гуманитарного знания, сравнивая его с чем-то ещё. Ведь любомудрие, устремлённость к свету Логоса — это вещь первичная, это зерно, солнце, из которого рождаются узкие лучи знания. Для меня спора физиков и лириков не существовало никогда. Потому что я давно привыкла заглядывать в самую колыбель отвлечённого мышления — в ту эпоху, которую недавно называли «досократической», а теперь сочли это название унизительным для досократиков.
Озёрыч жадно пил простую воду из стакана. Он услышал знакомое слово и навострил уши, как собака.
— Как же вы правы, Ульяна Ивановна! — ободрил Курциус. — Но что думает о физиках и лириках поэт?
Все взоры обратились к Озёрычу. Он смущённо поставил стакан на стол.
— Э… Я смогу ответить, если мне разъяснят смысл понятий. Что значит «физики» и «лирики»?
Курциусы приняли странную просьбу поэта за сократический, майевтический приём, призывающий к углублению спора  через пристальное рассмотрение первоначального смысла понятий. Они были удивлены, когда Ульяна Ивановна на полном серьёзе стала разъяснять поэту значение слов, как маленькому ребёнку. Озёрыч кивнул: понял. И стал отвечать:
— Раньше никаких физиков не было. А певцы были. И без физиков могли жить, певцы же были очень нужны: они хранили память о великих событиях. И это было нужно всем.
— Когда — раньше? — уточнила Елена Павловна.
— Лет девятьсот назад.
Ульяна Ивановна улыбнулась:
— Получается, наш поэт не считает физиками физиков досократического периода. И правильно делает. Ибо они были лириками!
Озёрыч был приятно удивлён: совсем недавно Ульяна Ивановна выказывала к чистым «лирикам» лёгкую неприязнь, считала поэтов людьми ненадёжными и нездоровыми. Не делала исключения даже для своей любимицы, Таи Пшеницыной! По сравнению с философами, Ульяна поэтов за достойных людей почти не считала, якобы — как Платон и Сократ. Об образности поэтического мышления отзывалась пренебрежительно. И вдруг древних мыслителей причисляет к лирикам.
— Что, в общем-то, совершенно справедливо, — заметила Ульяна Ивановна, угадав мысли Озёрыча.

28
Шторм в доме Пшеницыных

Через сутки Ульяна Ивановна с Озёрычем спешили к Пшеницыным, предвкушая радость, какая давалось обоим в этом сказочном доме. Когда они приблизились, дом был охвачен непривычной глухой тишиной. Фасад его тонул в разноцветной сирени — белой, красной, фиолетовой, бледно-розовой, — но, казалось, в этом саду сейчас даже соловьи замолчали. Калитка была отперта. Ульяна Ивановна не позвонила, а постучала в окно эркера, чтобы не будить меньшого Ярославича. Отворила притихшая Вера. Сияние, свойственное ей в глазах Ульяны Ивановны, было притушено. Слегка припухшие веки покраснели. Неужели Вера опять плакала? Её веки были такими два, три года назад, когда погиб её муж, её возлюбленный. Но потом, нечаянно встречая Веру в церкви и на улице и церемонно раскланиваясь, Ульяна Ивановна всегда отмечала тихий свет на её спокойном лице.
— Мы пришли продолжать поэму об Озёрыче, как и договаривались, — после приветствий заявила Ульяна Ивановна.
Вера, прижав палец к губам, впустила их в дом:
— Ярослав спит. А Таисии нет дома.
Последние слова Вера произнесла слабым, дрожащим голосом. Похоже, виновницей печали была именно Таисия.
— Да что случилось? Она же знает, что мы придём. Она ждала Озёрыча и его поэму с таким нетерпением…
Вера развела руками. Она решила быть откровенной со своей старой нянюшкой:
— Тая как следует повздорила со мной, ещё до обеда. Пошумела, похлопала дверьми и убежала. Дозвониться не могу: сбрасывает звонки.
— Где же она? Может, у лошадок?
— Сегодня у неё выходной, — Вера закрыла лицо руками. — Но мы с Ярославичем всё же побывали там, в Манежном парке. Надеялись увидеть её. Она там сегодня даже не появлялась. Ни у Тони Лаврентович, ни у Осташковых, ни у Авдотьи Знаменской мы её тоже не нашли.
Ульяна Ивановна возмущённо цокнула языком и многозначительно взглянула на Озёрыча. Она тактично сохраняла молчание, однако Озёрыч и без слов понял её взгляд: «Ага! Вот вам ваш ангел! Ваш идеал! Говорила я вам?..» и так далее. Озёрыч пожал плечами: мол, с кем не бывает. Люди Божии — не безгрешные, а кающиеся! Гордой перфекционистке Ульяне Ивановне всё это было не по нраву.
— Ничего, Вера, это переходный возраст, будь он неладен. Не принимай так близко к сердцу. Повзрослеет – выровняется.
Вера через силу улыбнулась:
— Очень надеюсь. Озёрыч, дорогой, мы с вами хотели сначала заняться музыкой. Может, сейчас и самое время… раз Таи нет… Но нет, не смогу! Все мысли о ней. О том, что произошло!
Все трое уселись в кресла и на диван подле чугунной печи.
— Да что случилось-то? — допытывалась Ульяна Ивановна.
— Собственно, ничего не случилось, — подумав, ответила Вера. — Тая и прежде была вспыльчива. Но вот и её настиг чудесный переходный возраст. Он запоздал, как и у Лизы. Чуть что: «Меня тут никто не понимает!» Мол, несть пророка в дому своем . Мама — враг! Вот владыка Елисей, дескать, мой союзник — да, ни больше ни меньше! Просто война!.. Тётя Зоя Фотиадис, дескать, меня поддерживает. Писатель Знаменский поддерживает. Даже поэт Озёрыч меня поддерживает и молится за меня. А мама, мол, нет!
Ульяна Ивановна оглянулась на Озёрыча. Тот кивнул:
— Она говорила мне, что не желает покидать свой дом и своё Озеро. Я сказал, что понимаю её.
— Хм… И только-то? —  спросила Ульяна Ивановна.
— Нет, ещё заверил её, что здесь ей всегда будет и помощь, и утешение, и покров небесный.
Вера закивала:
— Вот и я говорю ей о том же! Но Тая забрала в голову, что мы — вся семья — непременно хотим выпроводить её в Москву. В МГУ или в Консерваторию.
— Хотя… это было бы полезно для её житейского опыта, — вставила Ульяна.
— Но мы даже так не считаем! — возразила Вера. — Тая умеет учиться. Она живёт здесь в своём поэтическом и сказочном мире, и для неё это важнее всех практических целей и соображений. Значит, ломать её через колено не имеет смысла. Владыка Елисей, её главный авторитет, духовный наставник, тоже считает: невольник — не богомольник. И всё равно бывают ссоры из-за мелочей. Чуть Таюшке не по нраву мои слова, мои просьбы — всё! Вы такие сякие, хотите спровадить меня. Хотите выжить из дому, сделать мою жизнь здесь невыносимой, чтобы я сама убралась прочь. Слёзы, крики.
— Знакомо. Все ангелы так себя ведут, — съязвила Ульяна Ивановна.
— Утром я просто передала Тае предложение Курциуса, директора гимназии, с августа годик поработать в школьной библиотеке, чтобы подумать, что делать дальше. Тая так и вскинулась на дыбы: «Годик? А потом что? МГУ?» Разбушевалась, убежала. А я утра не могу успокоиться. Не могу жить не в ладах.
Голос Веры дрожал, слёзы заблестели на ресницах. Вдруг из спальни Веры раздался высокий голосок Ярославича. Он проснулся и звал мать. Вера поспешила на зов.
— Ну, романтический поэт, что я вам говорила? — холодно осведомилась старушка. — Вот они, наши земные ангелы. Самовлюблённые и своевольные. Я не осуждаю, но… У всего есть обратная сторона. Это же надо — доставлять матери такие стрессы.
— Да, — вздохнул Озёрыч, — трудно, трудно пройти меж двух огней и не испариться… ой, то есть — не опалиться. Когда умному и чистому человеку очень много дано, и он всегда созерцает красоту своего Божественного образа, красоту своих дарований и своего лица… О, сколько подобает смириться! Человеку простому неведома глупость людей одарённых.
Вера вышла из затемнённой спаленки с Ярославом на руках. Увидев гостей, малыш воскликнул:
— А! Прозрачный дяденька!
Он потянулся к Озёрычу, но Вера унесла его умываться.
— Прозрачный? Хм… — удивилась Ульяна Ивановна. —Это что ещё такое?
Уселись пить чай. Вдруг входная дверь энергично распахнулась. Как огонь, влетела радостная, солнечная Тая:
— Привет всем! Опоздала? Вы уже слушаете Озёрыча? Нет? Ура, успела! Мамулька, я голодней волков! Полжизни за кусок хлеба!
Вера уже смеялась в объятиях дочери, которая держала себя как ни в чём не бывало.
— Донюшка, Маленькая! Где ж ты была целый день? Мы с Ярославичем тебя искали.
— Где искали? Зачем? Я же была тут, рядом, в перелеске, на своём опрокинутом стволе. То есть почти на нашем участке. Писала никому не нужную поэму,
Где правда с вымыслом сплелась
В нерасторжимое единство.
— Правда? — обрадовалась Вера, хотя слёзы её ещё не высохли. — Что же за поэма?
— Естественно, об Озёрыче, — с апломбом ответила Таисия. — Это мой вариант легенды, хотя и в духе нашего дорогого гостя. Ужасно жаль, что его импровизация исчезнет для прочих людей! Позавчера я тайком попыталась записать его на видео. Но не на то нажала, и ничего не записалось. Никогда со мной такого не бывало! Всё это очень странно, правда?
Тая болтала беспечно, будто не была причиной недавнего громкого скандала и маминого расстройства. Ульяна Ивановна, глядя на неё, без конца качала головой. Наконец, Тая заметила, осеклась, пригляделась ко всем присутствующим, даже к меньшому Ярославичу. А братец, подражая Ульяне Ивановне, тоже хмурился и качал белой курчавой головкой.
— В чём дело? — спросила Тая. — Хотите сказать, что писать поэмы сейчас — анахронизм? Что нация, в массе своей обладающая клиповым мышлением, и восьми стихотворных строк прочесть не потрудится? Это я уже слышала и согласна с вами. Мы с Озёрычем не знаем, зачем и для кого поём. Как птицы — поём, потому что не можем не петь, природа у нас такая. Правда ведь, Озёрыч?
Однако Озёрыч не поддержал Таисию. На лице его отражалось глубокое огорчение, глаза были сумрачны, как Озеро в самый пасмурный день.
— Что? Что? — Тая снова обвела всех взглядом. Мама была бледна, как никогда, веки опухли от слёз. Только теперь Таисии стало всё ясно. Не стесняясь гостей, Тая приникла к маме, прижала её заплаканное лицо к своей груди.
— Мамочка, прости, прости, прости! Я забыла попросить прощения. Думала, ты и без того меня простила.
— Я и простила.
— Но, кроме тебя, больше никто не простил. Господь, значит, тоже. Боже, какая же у меня незрелая совесть!
— Да уж. Хотя пару лет назад ты гораздо быстрей осознавала, что творишь! — подтвердила Вера.
Однако Озёрыч оставался подавленным, печальным, и не мог начать свою поэтическую импровизацию.
— В чём же дело? — спросила Таисия. — Или я и вас успела обидеть?
Озёрыч укоризненно заметил:
— Тая, оказывается, ты продолжаешь сочинять, что тебе придётся покинуть родной дом. Что все хотят твоего отъезда.
— Да уж, это моя паранойя, — согласилась Таисия со смехом. — Хотя я и заручилась поддержкой таких людей, как вы. И как епископ Елисей, который живёт в лесу. Да, от мамы я не скрыла, что вы считаете, будто моя судьба оставаться здесь.
Ульяна Ивановна строго сказала:
— Да, он так считает. А вот ты не доверяешь ему. Веришь духу сомнения и продолжаешь мучить свою маму, маловерная.
Тая заполыхала:
— Не понимаю, что заставляет меня повторять одни и те же скандалы по кругу. Мама в такой безумной атмосфере жить не может. У неё и без меня хватает больших и мелких неприятностей. Они наваливаются лавиной. Она не успевает их разгребать. С тех пор, как Глеб ушёл в армию… Но она гордая — молчит и не просит помощи. Сама ищет выхода.
— Так, Верочка, выкладывай всё. Может быть, мы с Озёрычем пригодимся хоть чем-нибудь, — попросила Ульяна Ивановна.
Вера вздохнула:
— В самом деле, неполадки почему-то следуют пачками. За эти дни гидроаккумулятор в очередной раз «сдулся», упало давление. Бак под замену! В тот же день перестал включаться мой рабочий ноутбук — системный сбой. К счастью, Таюшкин меня выручает, и я не задерживаю работу. Через день в одном из арендных домиков собачонка постояльцев изодрала в клочья несколько занавесок, — придётся шить новые, всё менять. У машины прогорел резонатор, тоже только менять. Ещё одна статья расходов. Придётся взять в долг, чтобы исправить все эти неполадки. Пока летний сезон не принесёт дохода от постояльцев арендных домов. Ну вот, всё рассказала. Не пора ли от прозы жизни перейти к поэзии? — Вера подняла глаза на Озёрыча.
— Нет, проза, оказывается, нужней, — возразил Озёрыч. — А что такое этот… ноутбук? Можно взглянуть?
Вера улыбнулась, повела странного поэта в «дедушкин», то есть в свой кабинет, показывать настоящий ноутбук.
— Ну и ну! — заговорщицки подмигнула Тая Ульяне Ивановне. — Вот человек, который никогда не видел ноутбуков!
— Или просто потерял память и забыл, что это такое, — вставила Ульяна Ивановна.
— Не знаю… А вдруг он в самом деле взаправдашний Озёрыч, тот самый, не понарошку? — мечтательно протянула Таисия.
— У вас семейство музыкантов, поэтов и поэтесс, — ухмыльнулась Ульяна Ивановна. — Такая буйная у вас фантазия. Сейчас маленький Ярославич увидел Озёрыча и приветствовал его… знаешь как? «А! Прозрачный дяденька!» Я диву далась — его словарному запасу и воображению. Откуда у него такие эпитеты, а?
— Почём я знаю… — хмыкнула Таисия. — Может быть, Ярослав так его и видит, нашего Озёрыча? А нам, грешным взрослым, этого уже не дано?
Ярослав со своего высокого стульчика, как со сторожевой башни, внимательно следил за диалогом старшей сестры и Ульяны Ивановны. Уловив знакомые слова, закивал:
— Прозрачный дяденька. Озёрыч прозрачный дяденька.
— Детский лепет, — скривила губы Ульяна Ивановна. — Итак, Таюша, я тебя умоляю: не расстраивай мать!
— Вы правы, я жутко необузданная, — начала было Тая с готовностью, ибо разговор вернулся к её персоне. Но из кабинета вышли Вера с Озёрычем.
— Не поверите! Какое-то чудо. Ноутбук заработал! — вскричала Вера. — Я включила его, чтобы показать Озёрычу. Ноут попыхтел, подумал, посопротивлялся, и включился в конце концов.
— А покажите мне этот… который сдулся, — торопливо попросил Озёрыч.
— Гидроаккумулятор? Ну смотрите, — Вера распахнула дверцу под лестницей на второй этаж.
Озёрыч в полутьме, не зажигая света, ощупал синий бак, похожий на хрюшку.
— Вода! Там вода! — радостно, как ребёнок, вскричал он. — Груша плохая стала, если давление поднимать, вот-вот лопнет. Вода её испортила, вода и вылечит. Ну, теперь включите воду на кухне.
Вера подняла кран. Ровная, с хорошим напором струя ударила в дно мойки.
— Должно быть, он был сантехником, до того, как частично потерял память, — тихо сказала Ульяна Ивановна.
— Или компьютерщиком, — так же тихо добавила Вера.
Озёрыч затворил дверцу под лестницей и сообщил:
— А теперь я вам расскажу, что со мною было дальше.

28
Как Озёрыч ещё раз стал женихом

— …Да, жизни здесь без горя нет!
Порой и мне надземный свет
Кручину сердца приносил.
И слёз немало я пролил.
Средь княжьих отроков я был
У князя на счету особом.
Меня он другом называл.
Я воспевал его особу!
От сердца, искренне, не лгал.
Я князем нашим восхищался,
За добродетели любил,
Ошибки видя, не скрывался
И правду в очи говорил.
Князь, обличеньем оскорблённый
Меня во гневе изгонял,
Но вскоре, кротостью смирённый,
Всегда с любовью возвращал
И осыпал меня дарами:
То новый плащ, то пояс красный,
Расшитый старшими княжнами.
— Не помни зла, наш сокол ясный!
С обидой нас не покидай.
Возьми-ка гусли, забряцай,
Воспой минувших дней сраженья,
Врагов престола пораженья,
Победы славные мои
И славу Русския земли.
Воспой Святой Руси доброту,
Леса, озёра и холмы,
Воспой весёлую охоту,
Забавы лета и зимы!
       Я пел о том, что любо князю,
Потехи княжеской дружины.
Но я познал, что зависть грязью
Обмазать может без причины.
Да, жизни здесь без горя нет.
И что ни день — донос, навет.
Однако князь был мудрым змием.
И к смутным проискам привык.
За чашей хмеля не впервые
Лжецу развязывал язык.
Когда он козни раскрывал,
Меня сильнее уважал…

Ульяна Ивановна слегка морщилась, слушая Озёрыча, однако не прерывала его задумчивой декламации и молчала. Сегодня у неё не было настроения без конца острить и язвить, да и не очень интересно было слушать общие места романтической поэмы: но, видимо, такой уж у Озёрыча способ изложения. Сначала всегда льёт много воды, чтобы поймать мысль, и только тогда приступает к более живому повествованию… Ульяна Ивановна слушала невнимательно, разглядывая в приглушённом вечернем свете лица Пшеницыных. Она уже не испытывала эйфории, опьянявшей её в первые посещения их дома. Не было у неё той же радости, что была позавчера и третьего дня. Увидев материнские слёзы Веры, Ульяна Ивановна поняла, что и в этом сказочном доме течёт обычная жизнь, с неприятностями и тяготами, ссорами и страстями… иногда и с трагедиями, как три года назад.
И всё-таки… Как же здесь хорошо! Как спокойно! Хочется прикусить острый язычок и уже не отпускать на волю. Даже меньшой Ярославич не слишком раздражал, хотя он порой слезал с высокого стульчика или с материнских колен, бегал по студии, барабаня ножками, нажимал на клавиши рояля, что-нибудь ронял, двигал, шумно разрывал. И при всём при этом он был для Ульяны Ивановны не как прочие маленькие дети. Он казался необыкновенным ребёнком, родным её мальчиком, очень нужным ей. Удивительно.
Озёрыч мерно произносил:
— …У князя скорбь была большая.
У князя дочь была хромая —
Его любимая, меньшая
С короткой ножкой родилась.
Как горевал мой добрый князь!
Ребёнок светел был лицом.
Умён, приветлив и прекрасен.
Но путь грядущий был неясен.
Варяжским обладать венцом.
Родниться с киевским престолом
Княжна надежды не имела,
Ей путь один был — в монастырь.
И сызмальства нашли ей дело:
Читать Октоих и Псалтырь.
Малютка у окна сидела
И в небо вольное глядела.
Душа её, чиста, легка,
Взлетала ввысь, за облака
Из тесной девичьей светлицы,
Вслед перевёрнутой страницы.
И дух её святые Силы
К Престолу света возносили,
Ей возвещали об Отце,
О Слове Отчем и о Свете
Нетварном, точно на монете,
На нежном девичьем лице
Оставившем Свою печать.
       А в это время за окном
В саду весеннем молодом
Княжата звали поиграть
Свою любимую сестрицу.
Отставив лёгкий аналой,
Покинув душную светлицу,
Она спускалась в сад густой.
Княжата деву окружали,
И звонкий смех её и шутки
Не отдыхали ни минутки.
Порой меня княжата звали:
       — Озёрыч, расскажи нам сказку!
Теперь загадку загадай!
Но только честно, без подсказки!
Теперь на гуслях нам сыграй!
       Так я с княжатами водился.
Я их учил, у них учился
И, как умел, их забавлял.
На гуслях часто им играл
И пел им небыли и были.
О, как они меня любили!
Но больше всех — моя княжна,
Меланья Юрьевна меньшая.
Своими думами она
Со мной делилась, вопрошая,
От Бога ли они пришли,
Или прельстил коварный враг?..
       Пока я пел, года текли.
И княжьи дети подросли.
Вот старшая вступила в брак,
Черниговской княгиней стала.
Другой княжне пора настала
Заморской зваться королевой.
Меланья оставалась девой.
И братья старшие её
Хранили как зеницу ока.
       — Отец, пора дитя твоё
Отправить в монастырь далёкой!
Отец, как нам расстаться с ней,
С голубкой белою твоей?..
       Князь Юрий всё не мог решиться.
Всё ждал, ещё не молвил слово.
Княжна — разумная девица,
Она и змий, и голубица.
Она к любой судьбе готова.
Но князю нужен ангел рядом
С разумным и весёлым взглядом.
Как дочь навеки удалить?..
В черничьей келье затворить?..
И радости себя лишить!
И погрузить весь город в ночь!
Хромая княжеская дочь
Всем подданным была мила.
       Сама она, как ни была
Молитвенна, благочестива,
Возвышенна, Боголюбива, —
Расстаться с домом не могла.
Князь Юрий как-то ей сказал,
Зайдя в укромную светлицу:
— Скажи, родная голубица,
Чего твой дух всегда искал?
Чего всем сердцем ты желала?
О чём в закатный час мечтала,
Вечерний видевшая свет?
В чём сокровеннейший совет
Простого сердца твоего?
А я, заботливый отец,
Исполню, может быть, его…
И ты получишь, наконец,
Тебе назначенное счастье,
Коли оно в отцовской власти!
Скажи, по сердцу ли тебе
Святая девичья обитель?
Куда зовёт тебя Спаситель?
К какой стезе, к какой судьбе?
       Меланья Юрьевна привстала, —
Она стегала одеяло
Для престарелого отца, —
Она к отцу заковыляла
В короне неземных лучей,
Сияя чистотой лица
И ясных девичьих очей:
       — Ах, тятенька, орёл могучий!
Доверюсь радостно тебе,
Своей назначенной судьбе.
Желать не стану доли лучшей,
Чем та, что ты мне изберёшь!
       Тогда отец сказал: — Ну, что ж,
Останься с нами дома, дочь.
С тобой расстаться нам невмочь.
В обитель девью не спеши.
Найдёшь спасение души,
Когда уйду я в мир иной.
Однако, знаешь, мир ведь — злой.
Он чистоты не хочет знать
И будет сердце искушать,
Палить огнём, как лютый зной.
Скажи, для сердца твоего
Средь лучших отроков моих
Сегодня нет ли одного?..
Кто всех милей тебе из них?
       Княжна ничуть не испугалась,
Не покраснела, не смешалась:
По-детски чистая, она
Любви природной не познала.
И простодушная княжна
Отцу наивно отвечала:
— Озёрыч наш неповторимый,
Единственный, незаменимый!
Ах, тятенька! Конечно, он!
       К вечерне тут раздался звон.
Князь, удивлённый, вышел вспять,
В собор на службу поспешил.
Но слово надобно держать!
Он говорить со мной решил.

— Наш доморощенный Дон Жуан, путешествующий во времени! — сострила Ульяна Ивановна. Все улыбнулись… Однако не остроте, а тому, что старушка продолжает защищать себя брызгами яда, лишь бы не выказать искренних чувств. Озёрыч же был так поглощён воспоминаниями, что и не услышал реплики со стороны.
— …В соборе я стихиры пел.
На князя глаз поднять не смел.
И господин мой прятал взор,
Внимая чтению и пенью.
Предвидел я его решенье
И предстоящий разговор,
Но уклоняться я не стал,
Когда позвал меня он вдруг
И доверительно сказал:
— Озёрыч, ты — мой старый друг.
С тех пор, как я тебя узнал,
Блаженным я тебя считал.
Люблю тебя за прямоту,
За верность и за чистоту.
Не бойся, выслушай меня,
Не осуждая, не виня…
       Князь Юрий сердце мне открыл,
О том, как дочь свою любил,
И как расстаться с ней не мог,
С девицей необыкновенной,
С такою же, как я, блаженной,
У коей в мыслях — только Бог.
— Она смиренна и мудра,
Но жить, как люди, не сумеет.
Она уже не повзрослеет.
А ей судьбу решать пора!
Сейчас призналась мне княжна,
Что ты ей с детства — друг любимый,
И что душой нерасторжимо
К тебе привязана она.
И я подумал: будь что будет!
Вовек под мантией черницы
Тебя она не позабудет.
Так не отдать ли мне девицу
Тому, кто дорог ей и мил,
И кто голубку не обидит?..
На вас обоих свыше снидет
Благословенье горних Сил.
Не бойся браком осрамиться,
Хромую взять отроковицу.
Прими её, как Божий дар,
Не говори, что слишком стар!
Ведь ты душою ровня ей.
Года идут, а ты всё тот же.
Я старше стал, а ты — моложе,
Чем в годы юности моей…
Ты ближе всех младой княжне!
Так будь причтён к моей родне.
Да будет дом ваш, как обитель.
А ты ей — преданный хранитель!
       Нельзя мне было вставить слова,
Пока вещал мой добрый князь.
Он уготовал нам оковы, —
Такая же беда стряслась...   
Вот так любимую сестру
Мне снова предложили в жёны.
Как мог сказать я, что — нельзя,
Что узы эти незаконны,      
Что с ней мы будем лишь друзья?
Как мог сказать я, что во мне
Преемства нет от первой пары?
Что я соткался в глубине,
Возник из воздуха и пара?
Что я летуч, как облака,
Что плоть прозрачна и легка,
Что я — лишь вечный добрый дух?..
Мой князь ко мне остался глух.
Он затворил разумный слух
И легкомысленно ответил:
— Иль ты увечную не любишь?..
Но ту, чей лик пригож и светел,
Не огорчишь и не погубишь
И будешь ей до гроба верен.
Я лишь в тебе одном уверен!
Твою я знаю чистоту.
Не льстился ты на красоту.
Коль ты продолжишь свято жить
И как дитя её любить, —
Тем лучше: дольше проживёт,
В тяжёлых родах не умрёт!
Итак, мой зять, готовься к браку!
       Я поклонился и заплакал, —
От радости! — подумал князь.
Но в сердце буря поднялась.
— О князь, повремени, постой,
Своё решенье объявить!
Не нарушай её покой!
Дозволь сначала мне с княжной
Наедине поговорить!
       Князь протянул свою десницу
И проводил меня в светлицу,
Где суженая в тишине
Сидела перед аналоем
Отец ушёл в свои покои,
Оставив нас наедине.
Княжна читала Откровенье
О новом небе и земле,
И чистой мысли дуновенье
Светилось на её челе.
— Озёрыч! Друг!.. — заговорила.
Я, плача, в ноги к ней упал,
И о себе ей всё, что было,
Как вам, правдиво рассказал,
Начав от первых дней творенья…

29
Договор Озёрыча с невестой

Между тем совсем смерклось. За стеклянными дверями террасы была светлая майская ночь с малиновыми отсветами заката на северо-западе. Ярославич глубоко спал на плече у Веры. Кудрявая голова его иногда сползала вниз и сильно свешивалась с её руки. Тогда Вера вспоминала о нём, но не забывала и о князе, о княжне и поэтическом Озёрыче. Наш Озёрыч заметил, что уже очень поздно, и замолчал. Таисия смотрела в одну точку горящими глазами. Вера привела её в чувство, и на вопросительный взгляд матери Тая ответила:
— Озёрыч сочиняет прямо мне в назидание. И свою княжну Меланью Юрьевну придумал мне в науку, в образец. Как же мне далеко до неё! Ведь ей все жребии равны ! Не одинаково ужасны, а одинаково прекрасны. Матерь Божия больше всех любит именно таких, как Меланья Юрьевна. Ведь они похожи на Неё! Мария Дева произнесла: «Се, Раба Господня. Да будет Мне по слову Твоему» . Матерь Божия сугубо бережёт девушек, способных на такое доверие Богу. На смирение перед своим жребием и призывом. Только они и могут беспрепятственно, не опаляясь, восходить от силы в силу. Только ввысь, не уклоняясь вспять и не падая! Какое мне обличение.
— Нам об этом пока и мечтать невозможно, — вздохнула Вера.
— Да, мам. Ты знаешь это лучше всех.
Затем притихшая Тая откланялась и поднялась наверх. Это был знак и Ульяне Ивановне с Озёрычем выдвигаться восвояси. Они шли по нашей улице, а в тёмном перелеске тревожно кричала лесная голубка, трещал дергач, свистали соловьи.
— Неужели Таисии давно идёт восемнадцатый год? — удивлённо спросил Озёрыч.
— Давно, полгода как. А что вас так удивляет? Неужели вы её сравниваете с другими?.. Ангельскому разумению это не пристало, — отозвалась старушка.
Озёрыч развёл руками:
— В прежние времена, действительно, к семнадцати годам становились взрослыми, серьёзными женщинами. Пора было определённо знать, куда ты идёшь.
— Сколько же лет вы даёте своей княжне Мелании Юрьевне?
— Когда отец решил выдать её замуж? Пятнадцатый год. Но она умом так и не повзрослела… Возрастала только в небесной премудрости, а в житейской была сущее дитя…
— Вот как? Ну а Тая?
— Кажется, она в ещё большей мере… Но другое дитя, — отвечал Озёрыч.
— Обычный подросток, — фыркнула Ульяна Ивановна. — При всех её странностях и книжности! Они нынче ведь совсем не взрослеют. Даже поколение её матери остаются дурными подростками, когда им уже хорошо за сорок. К Вере это не относится. Но их ужимки, их манеры, их лексикон, их психология перестали изменяться лет после двенадцати-тринадцати. И с этим уже ничего не поделаешь.
— Отчего же так? — изумился Озёрыч.
— Кто знает! Лёгкость добывания насущнейших ресурсов: пищи, тепла, воды, одежды. Людям кажется, что булки и паштеты, шоколад и колбасы сами растут в складских помещениях супермаркетов. Добывать огонь и тепло, пищу и воду не надо. Никто не занимает этим свои мысли. А психологически… Знаете, прежде каждый миг был уникальным, и всякий человек понимал, что миг неповторим. Что он уйдёт, и кроме как в твоей памяти, не сохранится нигде и никак. Когда ты это точно знаешь, подспудно воспринимаешь всё гораздо глубже и острее. А в двадцатом веке всё изменилось. Ты можешь смотреть один и тот же фильм или концерт в записи — и в пять лет, и в пятьдесят. И твои внуки могут смотреть те же фильмы и концерты, что и ты… И все подсознательно ощущают, что эти впечатления можно повторить, проверить потом. Это не уникальный момент встречи с каким-нибудь эстетическим явлением: можно его повторять при желании сколько хочешь. И любой миг жизни теперь можно заснять, записать, сфотографировать. Потом вернуться к нему. Тут уже не до глубины постижения, не до мыслей об уникальности момента, не до остроты ощущения. Понимаете? Отчасти и поэтому люди перестали достигать взросления и возраста разума. Не говорю уж — разума Христова … Вот вы, Озёрыч, выглядите, хоть и молодым, но взрослым человеком. Не чета многим нынешним, как будто вы и не нынешний. Да что об этом толковать…
— И всё-таки вы мне не верите…
— А я вот за вами понаблюдаю повнимательней. А не то всё забываю следить за вами в бытовой жизни. И делать выводы, насколько похожи вы на обычного человека… Как советовала мне Тая.
— Шпионить за мной? Нет, у вас не получится! — улыбнулся Озёрыч. — Вы не сможете скрыть своих тайных мыслей.
Тут от вечерней прохлады Ульяна Ивановна всласть расчихалась, с дополнительным голосовым сопровождением, как настоящая деревенская бабушка. И подумала: «А вот Озёрыч ни разу при мне не чихал!» — и только подумала, как Озёрыч тоже расчихался, не менее смачно, чем она сама.
— Сыровато стало, — виновато прокомментировал он.
Войдя в дом, Ульяна Ивановна хотела было, едва разувшись, зайти в туалет (в гостях она стеснялась отходить по надобности). Однако Озёрыч опередил её и сам затворился в туалетной комнате. Хозяйке даже пришлось требовательно покашливать, прежде чем за дверью раздался шум воды, прежде чем дверная ручка, наконец, повернулась. «Он и впрямь читает мои мысли и не даёт мне шпионить за ним», — удивилась Ульяна Ивановна. Отправив Озёрыча спать, она так и написала Таисии: мол, Озёрыч понял, что я решила за ним следить, и принялся в бытовом поведении всё делать нарочито и напоказ, читает мои мысли! Показывает, что и он столь же инфантилен, как мы все. Водит меня за нос. И, хотя Станиславский бы ему позавидовал, всё равно я не верю, не верю, не верю!..
«Ого! Неужели вы засомневались, что он просто чудак, потерявший память?.. — написала Тая в ответ. — А у нас вода стала течь с хорошим напором, без толчков, — вы не поверите! А ведь Озёрыч не сантехник! Шпионить не следует, Ульяночка Ивановна! Лучше подмечать всё ненароком. Он умён и проницателен, нам его не переклюкать! Спокойной ночи!»
Да, было уже далеко за полночь. Тая уже задремала, но звук сообщения прервал её тонкий сон и надолго погрузил в тревожные размышления о собственном эгоцентризме…

Наутро был уговор: пока Таисия занимается лошадьми на конюшне Манежного парка, поучить Озёрыча музыке. Чтобы Ярославчик не вмешивался, Ульяне Ивановне предстояло развлекать и отвлекать его. Вера была уверена, что Ульяна Ивановна справится, как справлялась когда-то и с ней. Но сама нянька очень сомневалась в собственных педагогических способностях.
День выдался по-летнему тёплым, даже жарким. Ульяна Ивановна в сиреневом саду крутила мальчика на карусели и рассказывала ему… о чём же рассказать ему?.. Что ему может быть интересно? Об Озёрыче. Потом о Сократе, как он ходил по афинским улицам и рынкам и докучал народу своими назойливыми вопросами, как овод, — как сказкой про белого бычка. Что такое сказка про белого бычка?.. Ульяна Ивановна рассказала малышу и это. Потом сказку про белую уточку. Мальчику было интересно всё (надоедливым почемучкой он ещё не стал), — лишь бы звучал приятный голос Ульяны Ивановны с идеальным выговором. И лишь бы можно было между дел побегать, покататься в траве, обмазаться пыльцой одуванчиков и зеленью трав. К тому же Ярослав Ярославич был куда ласковее, чем его мать в том же возрасте. Он крепко обнимал старушку, вис на ней, целовал в щёку. И — удивительно дело — она и сама себе удивлялась — это было ей вовсе не так противно. Она не думала с брезгливостью, что малыш весь перемазался в траве, что руки у него немытые. Ничего подобного. Его замашки почему-то приносили радость, а не раздражали. Далеко не все дети пользовались у суровой Ульяны Ивановны такой привилегией, какую сам себе назначил Ярослав Ярославич.
— Ну что ж, дружок, слушать ты умеешь. Думаю, мы поладим и в будущем. Ты стоишь того, чтобы я тратила на тебя своё время и силы, — назидательно говорила ему Ульяна Ивановна. Малыш строил лукавые гримаски. Казалось, он ничего не понимает, но всё равно было приятно питать насчет него иллюзии.
В это время за окнами эркера раздавались звуки рояля. Вера что-то объясняла Озёрычу: ставила ему руки. Обед был поздний — после четырёх часов, потому что ждали Таю с работы. Накрывали стол на террасе. Тут у Озёрыча было новое сильное впечатление: по случаю летнего тепла на террасу, наконец, вынесли плетёные кресла-коконы. И он, увидев их, опустившись в одно из них, пришёл в детский восторг и удивление. Теперь пришла пора Озёрычу посидеть с малышом, который недавно проснулся. Ульяна Ивановна слышала заливистый смех Ярославича на террасе. Она вынесла поднос с супницей и хлебной корзинкой, и увидела нечто странное: Озёрыч сидел в кресле-коконе, Ярославич взгромоздился ему на колени, наотмашь шлёпал своего старшего товарища по щеке снова и снова, но звука пощёчины не было слышно, хотя от таких оплеух вся левая сторона лица Озёрыча должна была бы покраснеть, а ручонка Ярослава – посинеть… но ничего подобного! И именно эта странность, кажется, так забавляла и радовала младенца. Ульяна Ивановна неслышно вернулась в дом. Тая уже примчалась с конюшен и плескалась и пела в душе. Вера резала салат.
— Слушай, Вер, ну как? Поставила руки Озёрычу?
— О, не только! Мы еще и ноты выучили. Оба ключа. Он, действительно, как будто вспоминает…
— Но руки, как же его ужасные руки?..
— Он всё вспомнил, руки у него уже не ужасные. А такие, как надо.
— Стоп! Но ты к ним прикасалась? Какие они? Шершавые? Мягкие? Горячие? Сухие? Холодные?..
— А, вот вы о чём, нянюшка, — улыбнулась Вера. — Не переживайте. Мне всё равно. Я и не прикасалась к ним. Да, кстати, он и сам не даёт прикасаться, — похоже, из аскетических соображений. Так что не волнуйтесь.
— Да я не о том! Я думаю, вовсе не из аскетических соображений, а чтобы не пугать тебя… Ох… Нет. С ума я, что ли, спятила? Не слушай меня, я несу чушь.
Ульяна Ивановна провела рукой по лицу и вернулась на террасу. Ярославич уже взобрался в другой кокон и играл с Озёрычем в гляделки. Ульяна Ивановна внимательно осмотрела обе его ручонки: совершенно одинаковые! «Но какие были оплеухи! Привиделось, наверно. О Господи! Я же всегда была разумным, трезвомыслящим существом!» — подумала Ульяна Ивановна.
Наконец, из душа выскочила Тая, и все уселись за стол. Тая сушила руно почти белых кудрей в жарких солнечных лучах, волосы её светились, как нимб. Лицо её покраснело от многочасового солнца, энергия и радость бытия, которую передали ей мощные добрые животные, всё ещё не угасала в ней. Когда Вера разлила суп. Тая быстро и жадно опустошала свою тарелку. Она проголодалась и торопилась послушать своего любимого поэта. Да, теперь Озёрыч относится к числу её любимых, — так и знайте! Безнаказанно критиковать его она уже никому не позволит! Ульяна Ивановна заявила, что намотала это на ус. И Озёрыч продолжил свою историю:
— …Да… Всё княжне я рассказал,
Начав от первых дней творенья.
В ней тени не было сомненья.
Она меня измлада знала.
Она мне свято доверяла,
В ней прирождённый светоч знаний
Природы истинных чудес
Не оскудел и не исчез,
И глубину моих признаний
Она постигла тот же час.
О, дивный свет любимых глаз!
О, мудрой речи сладкий глас!
— Озёрыч, друг, всегда я знала,
Что ты не просто человек.
Не зря тебя я вопрошала
О том, каков грядущий век.
И видела, что отвечаешь
Ты на вопросы не из книг,
Что ты не понаслышке знаешь
Премудрости Трисветлый лик.
Так знай, что с Нею породниться
Не меньше я сама ищу!
О, будь мне к небу колесницей,
Затепли вечную свечу!
Не оставляй меня во мраке,
В уединении навек…
       — Но вспомни: я не человек!..
И речь теперь идёт о браке,
Меланья Юрьевна, об узах,
Что невозможно разорвать!
Нельзя печать сего союза,
Как рукавицу, потерять!
Княжна, не сможешь ты со мной
Достигнуть полного единства,
Ты не узнаешь материнства
И радости любви земной…
      Тогда княжна мне отвечала:
— Я всё Писание читала.
Неведенье — не мой удел.
Отец судьбу мою сумел
Связать с тобой нерасторжимо,
Ему я верю нерушимо —
На свете нет вернее знака.
А узы девственного брака?..
Ну что же, многие так жили
И только Господу служили.
       Я на княжну мою смотрю,
Напрасно в ней ищу обиды.
Она совсем дитя по виду!
Но точно с ровней говорю:
— Да будет так, моя княжна!
— Судьбе доверься! Не страшись!
Дай руку! — молвила она. —
Веди меня из мрака ввысь.
Я не боюсь! Твоя рука
Чиста, как облачко, легка.
Беда стряслась с тобой однажды.
Но сущее не входит дважды
Без превращений в ту же реку!
Известно это человеку…
       Я молвил: — Да, моя княжна,
Теперь другие времена,
Теперь совсем иные люди!
Твой дух в тебе воспламенён,
Как светоч в глиняном сосуде,
И только к небу устремлён.
Но тот же змий во тьме живёт,
Что триста лет тому назад,
И души девичьи блюдёт,
Огнём завлечь пытаясь в ад.
Настанет и твоя пора
С драконом биться в смертной битве!
       И отвечала мне сестра:
— Доверюсь я твоей молитве.
Тогда на помощь ты придёшь
И огненным мечом спасёшь!..

Ульяна Ивановна давно начала многозначительно покашливать, не решаясь обрывать на полуслове декламацию поэта, как делала это у себя дома. Но тут не выдержала, её прорвало:
— Стоп-стоп-стоп, уважаемый! Очнитесь, пожалуйста. Позвольте отредактировать ваши бесконечные диалоги. Этак вы можете до утра представлять в лицах душещипательную сцену договора с невестой. Это уже невыносимо. Я сейчас засну! Рискую, конечно, пропустить смену декораций. Но, похоже, нам её не дождаться?
Вера даже вскочила, с непривычки возмущённая невежливой выходкой гостьи. Тая же горячо заспорила:
— Ульяна Ивановна, это ваше, субъективное мнение!.. А мне именно это и интересно! Я хочу ещё больше услышать об этом. Озёрыч, может быть, ради меня и расстарался так подробно всё изложить!
Всех выслушав, поэт кротко улыбнулся:
— В самом деле, я несколько увлёкся отрадными воспоминаниями. Пора идти дальше.
Прощаясь, юная невеста
Меня трикратно осенила
Непобедимым знаком крестным.
И кипарисный подарила
С мощами параманный крест,
Из дальних привезённый мест —
Из дальних киевских печор,
Вот так мне дар святой достался.
С её крестом не расставался
Я ни на миг с тех самых пор.

Озёрыч вытащил из-за ворота сильно потёртый, потемневший деревянный крест с тонко вырезанным распятием. Он носил святыню на простом пеньковой гайтане, тоже видавшем виды. Ульяна Ивановна тотчас узнала этот крест: Озёрыч показывал его, когда она первый раз вела своего незнакомца в церковь. Мол, мне пожаловала его сама княжна, Меланья Юрьевна… Ульяна Ивановна тогда, помнится, решила, что Озёрыч якшается с какими-нибудь зарубежными «монархистами», сторонниками Гогенцоллернов. А это оказалась всего лишь поэтическая реальность, которую уже сама Ульяна Ивановна переставала отличать от действительных событий… «Ох, ох… Не дай мне Бог сойти с ума! — подумала Ульяна Ивановна. — Нет, легче посох и сума… Но если именно так сходят с ума… это интересно и увлекательно… как-то естественно, всё — как будто так и надо, как будто иначе и не бывает. И мои Пшеницыны так спокойно всё воспринимают…» Старушка успокоилась и продолжила слушать Озёрыча.
— В тот вечер от подруги милой
Я как на крыльях полетел
На Озеро, к ночным светилам,
И песнь торжественно воспел.
Воспел разумное творенье,
Что в плоть и кровь облечено,
Что боли, и страстям, и тленью
Во тьме земли обречено.
Но входит Вечность невозбранно,
Покорная горячей вере,
Под кров, где лишь она желанна,
Сквозь тонкие живые двери
Святого девственного сердца.
Я бдительным мечом незримым,
Как пламенные херувимы,
Хранить назначен эти дверцы…
       В тот день впервые созерцал
Я высоту земной природы
И человеческого рода.
До той минуты я не знал
Божественного измерения
И тайн разумного творения.
При том, что я всегда любил
Словесных тварей дарованья —
Задатки речи и сознанья
В гармонии телесных сил.
Но в том Создателя любовь,
Что облечённый в плоть и кровь
Не просто к ангелам причислен,
На удивленье им замыслен, —
Честней разумных духов люди,
За то, что в глиняной посуде
Должны хранить источник света
И устремляться меж светил,
В служении небесных Сил,
Как огнезрачная комета,
К Тому, Кто дорог им и мил.

30
Озёрыч и материальный мир

Тут Озёрыч остановился и задумался. И вовсе не потому, что Ульяна Ивановна снова демонстративно закатывала глаза, хотя на сей раз и хранила молчание. Но Тая обиженно взглянула на свою добровольную учительницу и пробурчала в наступившей тишине:
— Не понимаю, Ульяночка Ивановна, зачем без конца шпынять поэта? Видно, придётся мне древнегреческий отложить в долгий ящик! Раз уж у нас с вами выявились такие разногласия.
Вера крепко схватила руку дочери, чтобы остановить её пустые угрозы, и Озёрыч тотчас вышел из задумчивости:
— Тая, я замолчал вовсе не потому, что мне что-то или кто-то мешает. Просто я не знаю, как об этом рассказывать дальше.
— Вот видишь, ангел, я тут ни при чём, — победоносно заявила Ульяна Ивановна и вдруг рассмеялась. — И ангелы могут ошибаться! А странно себя веду, как глупый подросток, потому что со мной что-то происходит. Вовсе не потому, что мне хочется принизить и оскорбить нашего поэта. И он это знает лучше меня самой. Так ведь, дражайший Озёрыч?
Тот улыбнулся:
— Так, госпожа моя. В вас совершается нравственный переворот, и с ним вы ещё не свыклись. Потому вы так и представляетесь.
— Хм… Нравственный переворот? А почему именно во мне? А в Таиске почему нет никакого переворота? Или вот в Вере, например? — возразила Ульяна Ивановна.
— Бедный Озёрыч, — улыбнулась Вера. — вы оказались в бабьем царстве. Нелегко же вам приходится между нами.
— Вовсе нет, — мягко отвечал Озёрыч. — Тонкость, восприимчивость и проникновенность некоторых женских душ мне так же дорога и близка, как мужественность и твёрдость мужских сердец, рыбаков или воинов, например…
— Это правда, — подхватила Таисия. — Ведь как Озёрыч понял княжну, Меланью Юрьевну! Самую её суть! А не говорил, что, дескать, ей и пятнадцати лет нет, она ещё, мол, несмышлёная фантазёрка, рано ей ещё выбирать свой путь. Хотя, может быть, он бы не относился к ней так же серьёзно, будь она простой девицей, а не княжной?.. Но на него это не похоже.
— Это потому, что Озёрыч сам придумал свою княжну, свою Меланью Юрьевну, — запальчиво отозвалась Ульяна Ивановна. — Причём сочинил её тебе в угоду, тебе под стать, чтобы тебе потрафить и показать, как он тебя поддерживает.
— Нет, не сочинил, — печально покачал Озёрыч спутанной русой гривой.
А Тая так и подскочила:
— Сочинил? Придумал? А как же параманный крест?.. Он же показал нам свой старинный кипарисный крест!
Ульяна Ивановна так и застыла, но тотчас взяла себя в руки:
— С чего ты, ангел, взяла, что крест такой старинный? Мы же не проводили углеродный анализ! По виду?.. Ха-ха, да и новый крест можно так затаскать, что через год не узнаешь. А поэты горазды сочинять истории про любую вещь. Вспомни Ганса Христиана нашего Андерсена.
— Но ведь и одежды его старинные лежат, вы говорите, у вас на веранде? — продолжала спорить Таисия.
— А вот мы их и проверим! — распалялась Ульяна Ивановна. — Возраст ткани нетрудно определить и на глазок. Пойдёмте к нам! Все вместе! Ещё не так поздно. И Ярославичу ещё рано спать. Пойдёмте же.
— А вот и пойдём! — вскричала Тая и бросилась к входным дверям — переобуваться.
Вера молча наблюдала за дискуссией, с удивлением переводя взгляд с одной спорщицы на другую. Ярослав, ничего не понимая, тоже таращил ясные глаза на сестрёнку, одержимую жаждой правды, но ещё больше — любопытством. Он понял только, что его сейчас не отправят спать, а возьмут в гости, и это его так обрадовало, что он со счастливым смехом бросился к выходу вслед за Таей. Тая схватила малыша на руки и вышла наружу, в тёплый, сиреневый предзакатный воздух.
— Мам, да пойдём же! Проводим наших гостей, — звала Тая снаружи. И Вере ничего не оставалось, как покориться властному желанию дочери. Озёрыч и Ульяна Ивановна последовали за ними.
Таисия бежала впереди, неся на руках Ярослава, которого весьма забавляло происходящее. Он что-то победно выкрикивал и махал руками семенящим вслед. Все молчали. Наконец, дрожащими от волнения руками Ульяна Ивановна отперла входную дверь своего дома, впустила всех на застеклённую веранду… Здесь, на лавке, она однажды аккуратно сложила «реконструкторский» древнерусский наряд, после того как он подсох на верёвках.
— Ну вот, смотрите на эту бутафорию! — вскричала Ульяна Ивановна, хватая алый плащ и кафтан с коваными застёжками. Вера протянула руки, чтобы внимательно осмотреть и ощупать эти прекрасные вещи. Однако они тотчас рассыпались в прах и полетели на пол мельчайшими хлопьями и частицами.
— Что, что такое?..
Ульяна Ивановна схватила расшитые сапожки и пояс, но и те развалилась при её прикосновении.
— Ну, что я вам говорила, Фома вы этакой? — горячо вскричала Таисия. — Ульяна Ивановна, перестаньте сопротивляться Озёрычу, надмеваться над ним! Он стоит того, чтобы к нему с доверием прислушаться.
Ульяна Ивановна была потрясена так, что онемела. Без сил опустилась она на лавку, где только что лежали бывшие портки, кафтан, плащ, кушак, рубаха, сапожки, шапочка. Теперь всё в виде мелкого крошева разлеталось по полу, гонимое сквозняком от оставленной настежь двери. Ульяна Ивановна сидела рядом с кинжалом в потёртых тёмных ножнах, лицо её побледнело, она ни звука не могла издать. Вера хватала её за руки, щупала лоб, заглядывала в остановившиеся глаза.
— Что с вами, няня Ульяна? Воды! Принесите воды! — приказала Вера.
Но Озёрыч уже нёс стакан свежей воды. Отпив немного, Ульяна Ивановна вытерла губы, кивнула и равнодушно заметила:
— Да всё нормально! У меня ничего не болит. Нет уж, в Деда Мороза я всё равно не поверю. Заговор стихоплётов не заставит меня поверить в поэтические бредни! Понятно?
Она обвела глазами невозмутимого Озёрыча, испуганную Веру и запальчивую Таю с Ярославичем на руках. Улыбаясь, малыш сладко зевнул и смежил глаза.
— Нашему Ярославу Ярославичу пора спать! — продолжала Ульяна Ивановна, как ни в чём не бывало. — Озёрычу тоже. А мне бы надо побыть одной… Посему, извините, я вынуждена вас выпроводить из своего дома, как вы выпроводили нас… Чего ангелам делать не пристало, — Ульяна Ивановна лукаво взглянула на Таю и поднялась с лавки.
Оставшись с Озёрычем наедине, она отправила его спать наверх, сама же, выпив хорошую дозу корвалола, сидела на постели при свете настольной лампы и не видящим взором глядела в полумрак спальни. Она ждала, когда напряжённость мысли погаснет и сменится сонливостью. Однако птицы сквозь приоткрытое окно на разные голоса старались вывести старушку из состояния потрясения. «Нравственный переворот, ишь ты! Я вам покажу нравственный переворот, фантазёры и графоманы!» — грозно думала Ульяна Ивановна. Улыбка при этом кривила её узкие губы, глаза блестели в полутьме. Протянув руку к телефону, Ульяна Ивановна написала Тае:
«Таисия, полуночница, ты ещё не спишь? Так ответь мне, как ты, человек образованный, в том числе богословски образованный, веришь в поэтическое сумасшествие Озёрыча? Опиши механизм твоей веры!»
Сигнал интернета был слишком слаб: между двумя военными объектами в нашем посёлке его глушат почти ежедневно. Наконец, сообщение ушло по назначению, и вскоре телефон пискнул, принеся долгожданный ответ.
«Ульяна Ивановна, вовсе Озёрыч не сумасшедший, и вы это знаете лучше меня. Он так же разумен, как Бетховен, например. И верю я ему так же, как и Бетховену, и разница для меня лишь в том, что одного я вижу в том числе и своими глазами, а другого вижу только сердцем. Я доверяю каждому его слову о себе самом. С одной стороны, верю потому, что своими стихами он отвечает на мои сокровенные мысли. С другой — потому, что по опыту знаю свойства поэтической реальности, которая, силой мысли и воли поэта, срастается с прозой обыденной, профанной жизни.
Понимаете, Ульяна Ивановна, всё, о чём рассказывает Озёрыч в своей поэме, было — и есть — на самом деле. Это такой же факт бытия, как и то, что он с вами пьёт кофе, колет вам дрова и топит вашу печь, ходит с вами к нам в гости и нянчится с Ярославичем. Знаю, что всё последнее вы считаете историческими фактами, а девицу Ёк и Меланью Юрьевну — фактами искусства. Однако всё это тоже было! Если даже только в мире эйдосов, однако оно осуществилось. И Озёрыч является именно тем, кем сознаёт себя».
Ульяна Ивановна усмехнулась и отбросила телефон. Она решила не отвечать, хотя мысленно пространно отвечала на сентенции Таисии: «Ах ты, маленькая тараторка, своим «миром эйдосов» меня не подкупишь! Хотя ты и раскусила, чем меня можно взять. Но не совсем! Этот ваш слишком субъективный идеализм мне чужд. Я человек трезвый. Итак, будем складывать мозаику из очевидных фактов».
Перед мысленным взором Ульяны Ивановны всплывали краткие кадры. То Ярославич наотмашь бьёт Озёрыча по щеке, забавляясь, что ручонка проходит сквозь лицо «прозрачного дяденьки». То Озёрыч издаёт дивные арпеджио на рояле странно вывернутыми пальцами, точно пальцы тут вовсе ни при чём. То он похож на брата Борю, то на Федю Лебрехта, оставаясь при этом Озёрычем, самим собой… Много, много кадров за минуту пронеслось в памяти Ульяны Ивановны. Наконец, старушка увидела огорчённое лицо Веры в минуты спора, услышала её давешние слова: «Бедный Озёрыч, вы оказались в бабьем царстве. Нелегко же вам приходится между нами»… Старушку так и подбросило: вот оно! Именно то, что Озёрыч оказался в «бабьем царстве», да ещё и именно в таком, до сих пор не разоблачило его! Ведь никому из них троих ни на миг не приходило в голову элементарно потрогать Озёрыча! Да и не могла им такая мысль забрести в голову, в силу их природы. Да может быть, именно поэтому Озёрыч и оказался среди них? Рядом с такой вечной девой, как Ульяна Ивановна, которая ни за что не прикоснулась бы к постороннему мужчине за всю свою долгую, долгую жизнь. Рядом с такой пламенной Таисией, устремлённой мыслями в горние сферы. Рядом с такой Верой, которая три года как вдовствует, но для неё навеки будет существовать только её единственный возлюбленный, её Ярослав, Царство ему Небесное, — остальные же мужчины для неё если и существуют, то лишь как бесплотные тени. Именно к таким женщинам и пришёл Озёрыч…
«О Боже! — прошептала Ульяна Ивановна. — Что-то мне не по себе! Не верю, не верю, не верю. Однако я буду не я, если не раскушу его. Не узнаю его тайну». Вдруг счастливая идея осенила её. Детское любопытство заставило старушку свернуться калачиком и поскорее крепко заснуть, чтобы поскорее настало утро.

Потому что наутро им с Озёрычем снова предстояло отправиться в гости, дослушивать его поэму. Пшеницыны ради этого отложили все свои дела и планы. Правда, сегодня к ним должна была присоединиться ещё одна слушательница — свекровь Веры, мать покойного Ярослава Анна Сергеевна. Это была глубокая старушка, впавшая в детство, её нельзя было оставить без присмотра. Ну, что ж, — думала Ульяна Ивановна, — раз по-другому нельзя, откладывать поэтические чтения не будем. Придётся потерпеть! Впрочем, Анна Сергеевна вполне безобидное существо».
Ульяна Ивановна встала поздно, когда Озёрыч привёл Граната с прогулки. С момента пробуждения старушка жаловалась на почти бессонную ночь, на давление, слабость, головокружение. Однако Озёрыч ничуть не обеспокоился и принимал её томность и жалобы довольно отстранённо, с доброй усмешкой.
— И зачем я научила вас шутить, безжалостный друг вы этакой? — ворчала Ульяна Ивановна, с наслаждением потягивая крепкий кофе, сваренный Озёрычем в турке. — Слёзы вам больше к лицу! А Меланья Юрьевна учила вашего Озёрыча смеяться и шутить?
— Учила, — отозвался Озёрыч. — Только такой тонкой иронии и язвительности она не знала. Ещё не было их тогда в культурном контексте.
— Вот вы копируете и мою манеру речи, и мои интонации, — радостно съязвила Ульяна Ивановна. — И вы знаете, с каким трудом мне давалась эта речь образованного человека. А вам — в считанные дни.
— Стараюсь, — улыбнулся Озёрыч.
Наконец, час настал — Озёрыч спустился с крыльца и ждал Ульяну Ивановну, пока она запирала входную дверь. Обернувшись, Ульяна Ивановна вдруг пошатнулась и полетела через две ступеньки вниз, точно у неё закружилась голова. Оступившись, она инстинктивно искала руки Озёрыча, чтобы схватиться за неё. Но вдруг, вместо тёплой человеческой руки какая-то страшная сила, как холодная молния, резко оттолкнула её, точно осадила и прямо поставила на место. Ульяна Ивановна съёжилась, вжала голову в плечи. Молча шла она рядом с Озёрычем по нашей улице: изображать недомогание, слабость и головокружение у неё пропала охота. Этот человек, или кто он там, видел её изнутри, он раскусил её притворство и лукавство. Попытка разоблачить его, обвести вокруг пальца привела к тому, что Ульяна Ивановна вдруг на собственной шкуре поняла, что Бог поругаем не бывает , что Он есть Огнь поядающий , что гнев Его ужасен. Ей не было больно физически от испытанного мощного разряда. Но на душе было так худо, точно её обличили в грязных помыслах и уловках. Какой же она увидела себя омерзительной, скверной старухой! Кокетливой, безумной старухой из старинных шванков и фарсов, пристающей к невинным молодым людям! Фу-у, до чего же она докатилась… Как ей после этого смотреть в глаза Озёрычу? Теперь, пронзённая разрядом Божьего гнева, смирившись до грязной земли, Ульяна Ивановна увидела Озёрыча в грозном сиянии чистоты и неприкосновенной святыни.
Ужасаясь и стыдясь себя самой, Ульяна Ивановна впервые за долгие, долгие годы заплакала горючими слезами. Сначала это были больные и мучительные слёзы, совсем не такие, как у провинившегося ребёнка, а безнадёжные, как у гордого грешника, не способного на покаяние. Но Озёрыч испугался за свою госпожу, остановился и повёл её обратно, к родному дому, чтобы сначала утешить и успокоить. Усадив её в саду на скамейку под сиренью, он опустился на колени и платочком утирал её слёзы, отчего они становились отрадными, радостотворными. Никаких грозных молний не исходило от его рук. Только любовь и доброта, только бесконечное снисхождение.
— Озёрыч, простите меня? — всхлипывала Ульяна Ивановна. — Я думала обмануть вас, разоблачить, вторгнуться в ваше святилище в… грязной обуви, с лукавым сердцем. Но так нельзя! Я всё поняла.
— Всё позади, всё прошло, — ласково уверял Озёрыч, глядя на старушку ясными глазами, цвета Озера в безоблачный майский полдень.
Но чем больше он так смотрел и утешал её, тем глубже погружалась Ульяна Ивановна в сладкий плач, как в воронку омута. Она попала так глубоко, туда, где умирает всякая рефлексия, взгляд со стороны, самолюбование. Ведь в прежнее время она непременно оценила бы «кинематографичность этой сцены», оценила бы, как выглядело всё это со стороны, через забор для случайных прохожих. Правда, в этот час на нашей улице никто не ходит, даже собачники со своими питомцами: у всех свои дела. А не то бы услышали старчески-детский плач, увидели бы под цветущей сиренью пожилую леди с тонкими щиколотками, в соломенном канотье на пышных седых вихрах. Увидели бы стоящего перед ней на коленях странного бородатого человека в стариковском наряде. И что бы они подумали? Неважно. Ничего подозрительного в этой сцене не было. Каждый пожалел бы старушку, решив, что она переживает тяжёлую утрату, а близкий человек пытается её поддержать. Да так и было: Ульяна Ивановна переживала утрату себя прежней, гордой, никогда не плакавшей, себя не укорявшей, вполне собой довольной. И она заговорила:
— Озёрыч, друг мой! Вы пришли в том числе и ради этого. Знаете, я ведь искренне причисляла себя к благоразумным девам, у которых елей сохранился в светильнике! Что и я готова встречать Жениха . И что теперь вижу? Долго этого не вынести! Оказывается, я давно превратилась в какую-то Олимпию, механическую куклу, в какой-то искусственный интеллект! Сплошная деконструкция и отрицание всего доброго, простосердечного и чистого. А во мне уже нет ничего живого!
Ульяна вновь залилась слезами. Озёрыч не отрицал ничего из того, что она говорила, только кивал. Он был согласен с ней, с её самообличениями! А Ульяну Ивановну это не огорчало, наоборот. Она чувствовала жалость Озёрыча, и хотелось искать у него исцеления. Минут сорок прошло, когда, наконец, Ульяна Ивановна взяла себя в руки, умылась водой из садового водопровода и сказала:
— Ну, ведите меня на ристалище муз, кем бы вы ни были, поэт! Я больше не буду судить! Стану внимать себе. Я так решила: будьте тем, кем себя сознаёте. В конце концов, неважно, на самом ли деле Уильям Блейк беседовал с пророком Исаией, видел ли пророка Иезекииля, — или это духовная прелесть, как у нас модно было обзываться лет тридцать назад… Но поэт сделал это живой поэтической реальностью, а в ней правды бывает не меньше, чем во всемирной истории. И всё развитие искусства пошло вслед за Блейком. (Так считает Тая — мы с ней полночи переписывались)…
— А как считаете вы? — промычал Озёрыч.
— А я воздержусь от суждения, — как скептики, захватившие Платоновскую академию, — ловко увернулась Ульяна Ивановна. — И отныне начну считать себя Аркесилаем. Но и я бы сменила парадигму современного искусства! Вырождение романтизма давно довело до полного тлена. А вылезать пока — якобы некуда.
Озёрыч робко предположил:
— Вы и смените эту… парадигму вместе с Таей. Она о том же мечтает.
Ульяна Ивановна уже шутила, и Озёрыча это несказанно радовало.
Оба они думали, что опоздают к Пшеницыным чуть ли не на час. Но оказалось, что Таисия опаздывала не меньше, они вошли почти в одну дверь. Тая была очевидно расстроена. Только что она занималась с инструктором ездой по городу и умудрилась не вписаться в габариты. Правым зеркалом задела левое зеркало чужого автомобиля. Водитель свирепо засигналил и разорался, но, в конце концов, простил и скучающего инструктора, и блондинку за рулём. Инструктор не впервой добродушно высмеял свою ученицу, и Тая снова потеряла веру в свои способности.
— Озёрыч! Помолитесь, чтобы мне научиться хорошо-хорошо водить! — попросила она.
— Держись от всех подальше, целее будешь, — ответил Озёрыч, хотя на деле не имел никакого представления о баранке, газе и тормозе. Тая так и вытаращила глаза:
— Озёрыч! Только что — то же самое — сказала мама! Слово в слово!
Вера стояла тут же:
— Да, чуть раньше вас, с порога успела услышать Таискину неприятную историю.
Но Тая уже забыла об этом, стремительной птицей выпорхнула на террасу. Сюда кузина Маша привела бабушку и оставила её под присмотром Веры, пока сама ездит по делам. Анна Сергеевна, высохшая старушка лет восьмидесяти пяти, с детскими, почти не выцветшими голубыми глазами, сидела, как на троне, в плетёном коконе, на фоне пышно цветущих петуний и бархатцев. Она агукала с маленьким Ярославом, правильно называя его по имени. Ярослав же, серьёзно хмуря белесые бровки, учил её разговаривать по-человечески, — как говорят взрослые. В свои два с половиной года он болтал пугающе бегло и с каждым днём пополнял свой словарный запас с помощью прекрасной памяти. Бабушка же с каждым днём забывала всё больше слов, и это необъяснимое явление удивляло малыша. Удивляло его и то, что бабушка всё чаще называла его «сынком», не только Славушкой.
— Баба, я внук, внук! Ярослав Ярославич! Моя мама — Вера, — настырно убеждал мальчик, но Анна Сергеевна не хотела слушать и пропускала его заверения мимо ушей.
— Ярославич! Не настаивай! — строго окликнула его старшая сестра.
— Переговаривает меня Славушка, — беззлобно пожаловалась старушка.
— Не ава-ава, а со-ба-ка! — продолжал Ярославич прерванную сентенцию. — Собака или Фиделька! А не ава-ава.
Фиделька красной кометой вырвалась на террасу вслед за Озёрычем, — за ним она всякий раз увивалась, как хвост. Анна Сергеевна со своего плетёного трона тотчас увидела Озёрыча, и лицо её в ореоле цветущих петуний просияло ему навстречу. Тая знала, что бабушка впервые видит Озёрыча. Однако та подскочила к нему резво, как девочка. Она приблизила палец к его ясным глазам и, пристально вглядываясь, пыталась проговорить что-то:
— Ты… ты… ты…
— Озёрыч я, — сказал Озёрыч.
— Я и говорю, Озёрыч! — обрадовалась Анна Сергеевна. — Сколько лет, сколько зим!
И оба они, не сговариваясь, отвесили друг другу русский поясной поклон, сначала приложив руку к сердцу, затем коснувшись пальцами пола. И весело засмеялись.
— Ба, а ты знаешь Озёрыча?
— Да кто ж его не знает.
— Давно ли?
— Да всегда. Он всегда у нас тут жил.
Озёрыч радостно кивал, но Тая предупредила его вполголоса:
— Она выдумывает, к сожалению. Вот посмотрите! — Таисия повернулась к бабушке и спросила: — Ба, а ты Пушкина знаешь?
— Да кто ж его не знает? Пушкин. Алексансергеич.
— А кто он?
— Как кто? С нашей улицы. Пушкин. Алексансергеич.
— Видите? — удручённо спросила Тая Озёрыча одними глазами. Тот пожал плечами. С нашей улицы, почему же нет? — Озёрыч сам не понимал, в чём тут подвох. «Они нашли друг друга…» — вздохнула Тая.
Но Вера с Ульяной Ивановной уже несли на террасу подносы с чаем, с чашками, конфетницами и корзинками. После чая предстояла величайшая радость — поэма Озёрыча

31
Вторая свадьба Озёрыча,
и что за нею последовало

После чая все взоры устремились к Озёрычу, включая озорные глазки Ярославича и заискивающие вишнёвые глаза Фидельки… Озёрыч опустил голову и продолжил свою историю:
—  …Все люди тотчас разделились.
Проведав о неравном браке.
Завистники вдруг возмутились,
Что лебедь отдана собаке,
Ребёнок отдан старику,
Святая книга — дураку…
Гадали, что за дивный плод
Союз нелепый принесёт?..
На все лады они глумились,
И как-то горько веселились,
И потешались надо мной
И над увечною княжной.
Но зависть злобная не смела
Свой яд открыто изливать:
Молва народная успела
Совсем иначе это дело
Изобразить, и восхвалять
Все начали красноречиво
Красу княжны благочестивой —
Её души, её лица,
Премудрость князя и отца
И добродетели мои.
А члены княжеской семьи,
Невесты преданные братья,
Не только князю покорились,
Не только с браком примирились, —
Тотчас во мне признали зятя,
Сестре желая светлой доли
И выбор чтя девичьей воли.
       И в дни Пасхальные под звоны
Мы дали клятву вечных уз,
Уз Благодати и Закона.
И был увенчан наш союз
Народным праздником и пиром
Для всех крещёных горожан,
Кто молодым желает мира…
В те дни был каждый сыт и пьян
В пределах Озера родного,
Не исключая острословов,
Завистников, клеветников,
Моих неявленных врагов.
Все одинаково старались
Пить за здоровье молодых.
Мёд-пиво солнцем проливались,
Сверкали в кубках круговых.
       Невеста юная сияла
В бесценном княжеском венце.
Любовь стыдливо рисовала
Зарю на девичьем лице.
О да, княжна меня любила,
Как выстраданный Божий дар.
Любовь, как майский день, светила,
Не разжигая в ней пожар.
Под звуки свадебного хоря,
Под сенью сшедшего Огня,
Княжна ликующего взора
Не отрывала от меня.
Я с нею рядом был спокоен,
Теперь меня не мучил страх,
Когда нас отвели в покои
В обширных княжьих теремах…
 
Ульяна Ивановна, сидевшая в одном из плетёных коконов, вдруг подняла руку и усмехнулась:
— Всё ясно! Поэт сублимирует свои неудачи в навязчивых образах свадебных казусов. Тут все вопросы к Фрейду, даже не к Юнгу.
Тая, побагровев от возмущения, вскочила:
— Ульяна Ивановна, не стыдно вам? После всего, продолжаете упорствовать?!.. Да ещё поминаете тут этого… не к столу будет сказано, Фрейда?!
Даже кроткая Вера не могла смолчать:
— Ну правда, няня Ульяна. Не надо перегибать палку. Ни Фрейд, ни даже Юнг ничего и знать не хотели о тех пластах человеческой природы, которые открылись Озёрычу. Это было не в их компетенции! Хотя Юнг и пытался к этим пластам подобраться с разных сторон… Но — не с тех.
— Потому что именно — со сторон, а не изнутри, — с видом знатока кивнула Таисия.
Ульяна Ивановна зажала рот рукой:
— Простите меня, Озёрыч. Привычка свыше нам дана… Сама не понимаю, зачем язвлю? Я же на самом деле так не думаю. Вы ж меня знаете!
Озёрыч не понимал, о чём идёт речь, поэтому он пожал плечами, улыбнулся и продолжил:
— Итак, нас отвели в покои
И там оставили одних.
Теперь в тиши нас было двое
Для бдений и бесед ночных.
Жена мне радостно сказала:
— Мой друг и ангел, не страшись,
Княгиня-мать моя не стала
Вводить в супружескую жизнь
Меня, как прочих дочерей,
Путём привычных поучений
И материнский наставлений.
Садись напротив поскорей,
И будем говорить досыта
И без оглядки, и открыто,
Не думая, что нас осудят,
И что молва судачить будет,
Нося по ветру ложный слух.
Ты, наконец, как мой супруг
Со мною будешь неотступно.
О, наконец-то не преступно
Мне вдоволь говорить с тобой!
Сидеть с пером у ног твоих,
Внимать о тайнах неземных,
О том, что скрыто под водой,
О силе ветра в небесах,
О свойствах облачных миров,
О почвах, реках и лесах,
О тайне зимних холодов
И о причинах смены лет.
О друг, пролей разумный свет!
Рассей неведенье и тьму.
Послушно буду я внимать.
Поверь, я больше не возьму,
Чем ты сочтёшь мне нужным дать…
       С тех пор рассказывал я ей
О тайнах Божьего творенья.
Как жадно в тишине ночей
Она впивала поученья!
А я так радостно и щедро
Делился с нею всем, что знал!
И тем, что средь людей не тщетно
Любви к Премудрости искал.
Я видел, что любовь к святыне
Глубин Божественных горит
В девичьем сердце, — не гордыня,
Что часто принимает вид
Любви к познанью и наукам…
Когда я пел, княжна внимала
Не только слову, но и звукам,
Соотношенью их в ладах.
Она всё разом понимала.
Как херувим многоочитый.
В ней разум был как свет, разлитый
В событьях, знаках и словах.
Луч солнца Озеро пронзает,
До дна глубины озаряет, —
Пытливый ум острей и тоньше…
Отроковица знала больше
И глубже многих мудрецов.
И вслед за книгою Природы,
Стезями мысленной свободы,
Мы древних слушали отцов.
Княжна Писанье вслух читала
И непрестанно вопрошала,
Как малолетнее дитя,
Святителей смиренно чтя…

Ульяна Ивановна снова ёрзала, зевала и закатывала глаза, зажимая рот рукой, чтобы не издать ни звука. Анна Сергеевна со своего трона-кокона насупилась и погрозила Ульяне пальцем. Озёрыч, заметив беспокойство своей повелительницы, замолк и ждал, что она скажет. Однако Ульяна Ивановна безмолвствовала.
— Няня Ульяна! Что происходит? Или вы опять Озёрычу мешаете? — спросила Вера. — Вы же обещали…
— А я что? Я ничего. Обещала — и не прерываю. Он сам решил сделать паузу, — отвечала хитрая старушка.
Озёрыч заметил:
— Я вижу, что вам надо что-то сказать, во что бы то ни стало. Я жду, когда вы скажете.
— Ну раз Озёрыч позволяет, просим вас, няня Ульяна. Выскажитесь, — попросила Вера.
— Ну что я могу сказать? Кстати, уточните для начала, по-каковски ваша Мелания читала толкования отцов на Писание? Ах, по-гречески… Ну-ну!  Не могу серьёзно слушать это всё. Я — человек не сентиментальный. Такой детский лепет для меня за гранью эстетического… Какая-то пародия на ранний романтизм. А он сам по себе ужасен своим дурновкусием. Я всё ждала, что вот-вот появятся пресные сильфидочки и феечки, ундины-мелузины… И вот они появились! Душа бестелесной красавицы парит в небесных сферах, вопреки законам Ньютона, не испытывая тягот земного притяжения. Не верю я, не верю в этот образ. В эту вашу голубицу. До скольких лет она дожила? Сколько лет ваш герой прожил с нею?
— Пятнадцать. Ей было тридцать лет, когда она отошла ко Господу, — прошептал Озёрыч.
— И что? Она такой и оставалась? Все эти годы? Как в свои пятнадцать лет? Всё так же и училась днями и ночами у Озёрыча, вопреки всем законам природы? — нападала Ульяна Ивановна.
Тая, которая до сих пор помалкивала, вдруг сверкнула глазами:
— Ульяна Ивановна! Ушам своим не верю. И это вы говорите? Именно вы? А верить ли мне тому, что вы рассказывали?.. О том, откуда вы знаете древнегреческий?..  Верить ли мне в Федю Лебрехта? Или это была неудачная поэтическая фантазия? Детский лепет?..
Надо заметить, в своё Ульяна Ивановна вкратце поведала историю единственной любви своей добровольной ученице, — не так подробно, как Озёрычу в первые дни их знакомства, но столь же ясно.
— Верь, Таисия. Верь моей истории! — тут же ответила Ульяна Ивановна. — Плоды её до сих пор налицо. Ты убедилась, когда мы с тобой читали Новый Завет и Василия Великого.
— Но я, слыша вашу критику поэмы Озёрыча, сильно засомневалась, — покачала Тая головой.
— Ну почему же? Моя-то история была вполне себе прозаической, полной бытовых и исторических деталей, подробностей повседневной жизни. А тут, извините, какая-то сказка о царе Салтане или о Коньке-горбунке. Вот и верь в неё.
Вера рассмеялась:
— Сказочники хотят не того, чтобы им поверили буквально, но — чтобы извлекли для себя из сказки зерно премудрости.
— Вот именно! — кипятилась Тая. — А Ульяна-то наша Ивановна пытается скрыть, что её сердце резонирует и отзывается на слово Озёрыча. Как же эта маска цинизма и злости вам не подходит, если б вы знали… Озёрыч, пожалуйста, продолжайте, не обращайте внимания.
— Я понимаю Ульяну Ивановну. Её душа, как гусли под перстами… Очень восприимчива! Потому она и смеётся, — ответил Озёрыч и продолжил, помолчав:
…Мой тесть предвидел всё заране.
Он знал, что от роду Меланье
Блаженство чистых душ дано,
Что ей взрослеть не суждено
И приобщиться к тайнам рода,
Что, как огонь, её природа
Всегда наверх устремлена,
Что вся любовь её и сила
Одно лишь русло проторила,
Что цель её любви — одна. —
Жених души Боголюбивой,
Живой Господь, Огонь ревнивый
И поядающий, как пламя,
Всё, что стоит меж Ним и вами, —
Его иконами живыми.
Князь угадал: не мог меж ними
Я средостением стоять
И Свет желанный заслонять!
Не для того я предназначен:
Для чистых сердцем я прозрачен…

Тут взгляды трёх сознательных слушательниц устремились на Ярославича, сидевшего на коленях у бабушки Анны Сергеевны: эти двое повторили: «Прозрачен. Прозрачен…»
— …Княжна, как снег, была чиста
От первых до последних дней.
Её святая простота
С учёностью сплеталась в ней
Так гармонично и светло,
Как с гимнами простой напев
Сплетают сонмы чистых дев.
И было рядом с ней тепло,
Для тех сугубо, кто страдал
И утешения искал.
Смиренье было ей дано
С младых ногтей, как дар и счастье,
Но княжеское самовластье
Княжною было смирено
С усилием и со слезами.
Непросто баловню семьи
Под неумолчными хвалами
Сравняться с перстию земли…
Но это — плата за блаженный
Высокий путь и созерцанье.
Я часто видел нападенья
И вражьего огня мерцанье,
Свирепых молний жёсткий гнёт
В горящем небе над женою,
Когда молитвой и слезою
Она врагов незримых жжёт;
И получает за смиренье,
За веру, стойкость и терпенье
В бою у мысленного брега
В награду ризы чище снега
И славу ратницы Христовой…
Но, сколько ни слагай речей, —
Не изречёшь, ведь ваше слово —
Лишь тень невидимых вещей…

Озёрыч остановился и долго молчал, словно, действительно, у него иссякли слова для того, чтобы изъяснить всё, что мысленно он видел пред собою. Ульяна Ивановна тоже воздерживалась от суждений, хотя много имела сказать по поводу услышанного. И правильно делала: ведь Тая, прервав тишину, сердечно заговорила:
— Озёрыч, дорогой! Благодарю. Мне порой кажется, что вы сочинили свою героиню даже не для меня нарочно…
— Я её не сочинил, — помотал головой Озёрыч.
— Ну да… Вы её сотворили. Но мне порой кажется, что это я сочинила вас! Да. Хотя легенду о нашем Озёрыче и рассказывают бабушки уже тысячу лет, хотя и записал её немец Креспель двести лет назад — на нашем Озере, хотя вы и излагаете её сейчас с властью очевидца… но мне кажется, это я сочинила вас. У вас даже образы общие с теми, которыми я могла бы рассказать о тех же невидимых вещах. Как так получается?
— Но слов не достаёт, чтобы изъяснить неизъяснимое, — повторил Озёрыч. — Надо найти язык, найти образы, наделить их силой и энергией. Можно передать лишь слабый отсвет…
— Ну да, как тени на стене Пещеры, — кивнула Ульяна Ивановна, прервавшая своё демонстративное молчание.
Тая отозвалась, защищая Озёрыча:
— Ах, Ульяна Ивановна, наш Озёрыч точно знает, о чём рассказывает. Он, действительно, видел внутренними очами невидимые битвы! Это я, кажется, в свою очередь, точно знаю.
Ульяна Ивановна искренне любила свою способную ученицу по древнегреческому, поэтому не стала неуёмной иронией разрушать поэтическое очарование, в которое Озёрыч погрузил своих слушательниц.

32
Неожиданная идея Ульяны Ивановны

После этого возвышенного дня начались будни, лишённые поэзии. Перерыв в рассказе Озёрыча случился потому, что Вера с детьми ездила в соседний райцентр навещать Глеба в военной части, потом готовилась со своим квартетом к концерту в городском Доме культуры. Затем Вера возила детей в Москву на концерт Лизы в Рахманиновском заде Консерватории. Потом приехала Лиза… Череда этих семейных событий то и дело откладывала посещение дома Пшеницыных ради поэтических чтений. Отсрочка вызывала у Ульяны Ивановны досаду и нетерпение. Хотя она и старалась принимать деятельное участие в жизни своей Веры. Например, пару раз вызвалась погулять с Ярославичем или с Фиделькой, когда Пшеницыны уезжали или Вера была занята. Теперь у Ульяны Ивановны были ключи от дома Пшеницыных, а у Пшеницыных — её ключи. Теперь Пшеницыны знали, на кого можно спокойно оставить Фидельку, а Ярославич знал, что у него в жизни появились нянюшка и прозрачный «дядька».
Но для Ульяны Ивановны будни без поэзии стали едва терпимы. Не раз она пыталась уговорить Озёрыча продолжить свой рассказ для неё одной, но ничуть не преуспела: Озёрыч крепко держал данное Пшеницыным слово, без них не продолжать своих неповторимых импровизаций. И на все уговоры Ульяны Ивановны твёрдо отвечал:
— Нет, моя госпожа, нет. Хоть и чту я вас, как госпожу свою, но подобает превыше всего держаться данного слова. Иначе, если слово моё потеряет соль, что не сделает его солёным?  Ни в словах моих, ни в мыслях не станет силы и истины.
Поскольку это говорило существо, очень в быту немногословное, Ульяна Ивановна соглашалась и замолкала — до тех пор, пока тоска по поэме Озёрыча не заставляла её просить — ну хоть самую малость продолжить, ну хоть намёками и штрихами. Он молчал.
В остальном он слушался её, как ребёнок, и продолжал служить чем мог. Ходил с ней в церковь и в приходскую библиотеку. Здесь, с его помощью, она перебрала и очистила от многолетней пыли весь фонд и стеллажи, и в библиотечной комнате стало легче дышать. Идея провести здесь поэтический вечер для желающих не оставляла её. Вместе с Озёрычем она ездила в город за продуктами, в поликлинику, вместе с ним готовила обеды и ужины. Он косил траву на её участке, топил баню, двигал в доме мебель и наводил чистоту, красил веранду и лесенку, поправлял ступеньки у крыльца… Но как это казалось буднично!
В часы досуга, помимо чтения книг, Озёрыч теперь пристрастился бренчать на старом пианино, которое Ульяна Ивановна уж было совсем завалила книжками и почти не открывала его после окончания музыкальной школы. Когда её племянники были детьми, их заставляли заниматься здесь музыкой во время летних каникул. Тогда вызывали настройщика. С тех пор чёрный «Красный Октябрь», конечно, расстроился неимоверно. Пришлось, ради Озёрыча, разыскать в музыкальной школе настройщика, заплатить ему изрядную сумму из своей пенсии, чтобы он наладил заброшенный инструмент. Но к концу месяца пребывания Озёрыча в её доме, Ульяна Ивановна с удивлением заметила, что сумма на её карточке уменьшилась весьма незначительно. Улыбаясь своим мыслям, Ульяна Ивановна размышляла: «Не уподобилась ли я той вдовице из Сарепты, что накормила пророка Илию, и елей с мукою в её доме уже не иссякали ? Или той вдове, у коей, по слову пророка Елисея, елей в сосудах не оскудевал, а умножался ?»
А Озёрыч часами бренчал на пианино, ставя перед собой ноты. И вновь пришла пора Ульяне Ивановне изумляться. В считанные дни Озёрыч научился по ветхим, пожелтевшим нотам играть инвенции и синфонии Баха, сонаты Моцарта и Бетховена, неподвижно лежавшие на пианино десятки лет. Правда, в игре Озёрыча проскальзывала отсебятина в плане выразительности, ритма, штрихов, — но ведь он якобы никогда и не слышал этой музыки, как он сам утверждал! Озёрыч печалился, узнав от Ульяны Ивановны, что содержание музыки он передать ещё не в состоянии, хотя, может быть, в сердце и проникся оным…
— Ну ничего, молодой человек, Вера вам покажет, когда у неё появится время для занятий с вами, — злорадно успокаивала его Ульяна Ивановна.
Скорее бы вновь оказаться у Веры за столом!.. Одна навязчивая идея начала овладевать старушкой с того дня, когда Озёрыч читал поэму о свадьбе с княжной Меланией. Как некоторые старые девы, Ульяна Ивановна считала, что вполне видит счастливое будущее некоторых потенциальных пар. У неё не было страсти сватать всех подряд. Но она с гордостью помнила, что когда-то так или иначе поспособствовала счастливому браку своей подруги Веры с профессором Судиславцевым. И теперь ей пришла идея устроить судьбу их дочери. Вдовья участь Веры младшей казалась Ульяне Ивановны невыносимой несправедливостью, которую надо было срочно устранить. Она не могла без ноющей боли в сердце думать о том, как Вера одинока с малышом на руках… со своенравной дочерью, которой надо бы приобретать профессию, а она витает в облаках… Ульяна Ивановна забывала, что Вере лет сорок пять —  вид её всё ещё был обманчиво моложавым. Ульяна Ивановна прежде даже со стороны видела, как гармоничен союз Веры с Ярославом Пшеницыным. И понимала, что ничего подобного пережить ещё, скорее всего, невозможно. «Вере нужен второй муж совсем иного рода… А вот Озёрыч… чем не спутник? С его-то психологическими особенностями, с его сердечными чаяниями, которые он так ясно и простодушно зашифровал в своей поэме? Они же читаются как на ладони. Ну чем он не жених для такой благочестивой вдовы, как моя Вера? Чем не помощник в быту? Чем не воспитатель маленького мальчика? Чем не друг, не собеседник? Вон он как о Божественном рассуждает!»
Эта мысль пьянящим весельем затуманила ум Ульяны Ивановны. Пару дней она вынашивала её и молчала, стыдясь. Но знала, что не выдержит и выложит её перед Озёрычем, чтобы заронить и в него завлекательную идею. Однако Озёрыч как-то хмуро поглядывал на Ульяну Ивановну… «Не читает ли он опять мои мысли?.. — думала она со стыдом. — Э, опять я поддаюсь сказкам про водяного и про Деда Мороза?..»
И вот, когда Пшеницыны уехали в Москву до утра, Ульяна Ивановна с Озёрычем взяли Граната на прогулку и зашли за Фиделькой. Надевая шлейку на Фидельку, Ульяна Ивановна спросила Озёрыча:
— Взгляните, какой чудесный дом! Правда, Озёрыч? Отсюда и уходить не хочется.
Однако им пришлось выйти на прогулку с собаками. Когда они шли по нашей улице, решив добраться до Озера, Ульяна Ивановна продолжала:
— Дом у Пшеницыных уютнее, чем у меня. У них сверху Озеро видно ещё лучше. Не хотели бы вы поселиться у них?.. А не у меня? Им ведь очень, очень нужен помощник.
Озёрыч огорчился:
— Я вам стал в тягость…
— Ну что вы, дружок. Вы никому не можете быть в тягость! Наоборот. Но там вы гораздо нужнее.
Ясное вечернее солнце начало заволакиваться чёрно-сизыми рваными облаками, откуда-то налетали резкие порывы ветра.
— Ну, что вы молчите? Не согласны, что та семья нуждается в помощнике, в мужской руке?
— Согласен. Чем могу, всегда буду им помогать. Где бы я ни был.
— Озёрыч, но одно дело — помощь со стороны, другое — хозяйский глаз…
— Ульяночка Ивановна, хватит лукавить. Выскажитесь прямо и честно, — промычал Озёрыч.
Ветер становился просто невыносимым. Казалось, красная шерсть на обеих собаках сейчас слетит, как парик. Напуганные собаки отказывались идти дальше. Ульяна Ивановна наклонилась вперёд под острым углом против ветра, чтобы не упасть.
— Ну, хорошо. Озёрыч, почему бы вам не поухаживать за Верочкой? А потом, глядишь, у вас всё сладится. Может быть, она ещё раз будет счастлива. Да и вы.
— Я уже дважды был женат. Я останусь верен тому счастью и несчастью, которое уже пережил.
— Я понимаю! Судя по всему, у вас был тяжёлый опыт. Даже если вы идентифицируете себя с героем вашей поэмы… значит, вы явились на землю в третий раз. Соответственно, третий брак напрашивается сам собою.
Порыв ураганного ветра сорвал с шеи Ульяны Ивановны лёгкую косынку и унёс её куда-то высоко в небо. Если бы рыцарь — Озёрыч — и захотел вернуть косынку своей госпоже, он бы не дотянулся до неё.
— Пойдёмте-ка домой, Ульяна Ивановна! — умолял Озёрыч. — Видите, что начинается?
Ульяна покорно повернула в тишину нашей Листопадной улицы, где со всех сторон от ветра укрывали высокие заборы.
— Но вы не ответили! — настаивала Ульяна Ивановна.
— Знаете… недавно от Таисии я слышал, что в этом двадцать первом веке браки большей частью совершаются добровольно. Никакого принуждения, никаких непреодолимых препятствий… Я рассчитываю, что теперь, когда снова обречён на покорность и подчинение людям, они не принудят меня к браку в третий раз, — твёрдо заявил Озёрыч. — Тем более, вы так увлеклись своим проектом, что совсем забыли о чувствах Веры. Для неё Ярослав всё такой же близкий, живой, незаменимый человек. И она ни за что не пойдёт на профанацию второго брака, ради житейского, бытового комфорта! Для неё это так же нелепо, как и для меня.
Сказал, как отрезал. Эти слова как будто сдёрнули Ульяну Ивановну за ногу на землю. Упав в реальность, она снова испытала такой же страшный, болезненный разряд невидимой молнии, каким однажды уже наградили её, за посягательство на сокровенную сущность Озёрыча. Гонимая сильным попутным ветром, поднималась старушка в гору на высокий берег, возвращаясь в нашу улицу. Красные собаки, страшливо и часто оглядываясь, трусили впереди. Озёрыч шёл рядом — этот источник нового унижения Ульяны Ивановны. «Ишь ты, прикидывается послушным работником и помощником, говорит, что он якобы служебный дух… А какая, однако, жёсткость, какое твёрдое сопротивление воли!» — с досадой думала Ульяна Ивановна. Но, когда жгучие слёзы вымыли и выжгли её нелепые идеи, она повеселела и вновь ощутила лёгкость. В эти минуты она заметила, как и ураганный ветер, налетевший столь внезапно, начал медленно ослабевать и исчез бесследно. Когда они входили с Фиделькой в дом Пшеницыных, стояла уже поразительная тишина, в которой начинали подавать голоса очнувшиеся соловьи. Вечернее солнце позолотило свежую листву. Прямо у дома, у ручья, выкликала лесная голубка; в Захолмье куковала кукушка.
Насыпав корма Фидельке, Ульяна Ивановна отогнала от её миски зарвавшегося было Граната и заперла дом Пшеницыных. Когда они с Озёрычем вели Граната домой, Ульяна Ивановна с необъяснимой радостью видела Озёрыча облачным столпом от неба — даже не до земли, а до озёрных глубин. Хотя она никогда сугубо не чтила поэзию и поэтом себя не считала.
Перед сном Ульяна Ивановна вновь вернулась к своей навязчивой идее с прощальным сожалением: «Жаль, что такая со всех точек зрения удобная комбинация разбилась о сопротивление воли! — вздохнула Ульяна Ивановна. — Стоп… А о причинах этого противления я и не подумала. А надо бы рассмотреть подробнее. Что там Таиска ему сказала: «Мне кажется, что я вас сочинила…» А не предпочитает ли он девчонку? Может, тут бы он не отказал? Но ей ещё нет и восемнадцати!». Однако, пока эти мысли вспышками будоражили голову Ульяны Ивановны, за стенами её дома вновь поднялся невообразимый ураган. Напор воздуха с шумом надавил на форточку, обе её створки со стуком распахнулись, и ураган загулял по комнате. Вскочив, Ульяна Ивановна подумала: «Опять! Что за погода в мае сумасшедшая!» Форточка сопротивлялась. Никак не удавалось успеть одной рукой повернуть задвижку. И ветер продолжал трепать волосы Ульяны Ивановны. Наконец, борьба с форточкой увенчалась победой. Сидя в темноте на кровати, Ульяна Ивановна рассуждала вслух:
— Неужели поэты правы, и стихии могут вступаться за них, помогать им и подчиняться им, как Просперо?.. Неужели эти ураганные порывы мне — за Озёрыча? Оййй… Об этом и думать страшно. Видать, мои проекты насчёт Таисии ещё более греховны и нелепы.
Наутро хозяйка призналась Озёрычу — в общих чертах, дабы не смущать его сердце, — что с первого раза до неё не дошло предупреждение ураганом, и матримониальные идеи не оставляли её даже за полночь. И вновь поднялся ураган.
— Если причиной его были вы… то есть моя глупость, — Озёрыч, прошу простить меня! Я неразумна, как подавляющее большинство женщин. Не сердитесь на меня!
Озёрыч, однако, тепло улыбнулся:
— Кто я, чтобы судить вас за ваши мысли? Ведь и мне случалось ошибаться. Меня самого дважды предупреждал Дух Божий, что я сам не знаю, чего хочу, чего прошу.
«Ну вот, опять он путает легенду со своей биографией», — вздохнула Ульяна Ивановна. Вслух же спросила:
— Ну, а третий раз вас уже не предупреждали?
— Нет. Напротив. Послали. Чтобы поискать праведников. Не найду ли веру на земле.
— То есть послали посланником-соглядатаем, поискать десяти праведников?
— О десяти и речи не было, — помотал головой Озёрыч. — Просто — праведников.
— Понятно. Но об этом, пожалуйста, поподробнее.
— Не могу. Я обещал Пшеницыным…
— Ну хоть в одно слово: нашли?..
Озёрыч молчал, опустив глаза. Как хочешь, так и понимай.

33
Озёрыч зажигает сердца

Наконец, настал ранний вечер того дня, когда можно было отправиться к Пшеницыным, слушать поэму Озёрыча. На террасе было ещё многолюднее, чем в прошлый раз: Маша Пшеницына, уезжая в Москву с ночёвкой, снова привела Анну Сергеевну. Лиза приехала на несколько дней. Только что вся семья посетила срочника-Глеба, и этот юноша незримо присутствовал среди них, во всех мыслях и разговорах. Ульяна Ивановна видела, как он рос, мужал и превращался в высокого красивого молодого человека, — но видела издалека. Глеба она совсем не знала. Ей даже было легче войти в дом Пшеницыных, когда Глеб так далеко… Поэтому она слушала рассказы о его житье-бытье в армии с притворным интересом, отстранённо и равнодушно. Глеб ещё не стал для неё живой личностью, не вышел из тени… Вера, возможно, и не догадывалась об этом, когда доверчиво говорила няне Ульяне:
— Мы гуляли с ним по городу. И таких, как мы, были сотни. Солдатики со своими родителями, невестами, сёстрами, друзьями на всех улочках, в столовых, в магазинчиках. С погодой нам повезло. Но город перерыт, с начала мая там, как в столице, меняют бордюры и кладут плитку. И ещё. Все солдатики — такие худенькие! Глеб тоже стал слишком поджарым, талия осиная. Мы ему напекли пирогов да плюшек, он так обрадовался… Но ему, может, и не достанется ничего, — всё раздаст.
Лиза, видя, что Ульяна Ивановна скучает, добавила:
— Мы ему рассказали и о вас, и об Озёрыче.
— Вот как, — напряжённо ответила Ульяна Ивановна. — И что же, интересно, вы могли рассказать?
Тут вмешалась Тая со своей неуёмной энергией:
— О, мы поведали, какой Озёрыч помощник! Как он вам все дрова переколол, всю траву перекосил. Как он и системные сбои у компьютеров исправляет, и мембранные баки чинит посредством воды.
— Да ну? Глеб, наверно, принял это за розыгрыш, — заметила Ульяна Ивановна.
— Признаться, сначала он принял эти рассказы с недоверием. Как анекдоты, в старом значении слова. Но мы его горячо убеждали. Я даже процитировала Глебке кое-что из поэмы Озёрыча. Несколько строк, что врезались в память. Глеб немного успокоился и спросил: «Тайка, а это точно не ты сочинила, а он?.. Как такое может быть?» Понятия не имею, говорю, что за явление такое. Но оно нас всех очень утешает и радует. Через полгода Глеб вернётся домой… Может быть, он ещё увидит нашего Озёрыча?.. — спросила Тая с надеждой, взглянув на поэта, который возился с Ярославичем у открытого рояля.
Чтение поэмы откладывалось: Лиза попросила Озёрыча продемонстрировать, чему он научился в плане игры на рояле. Он сыграл только первую часть 11-й сонаты Моцарта A-dur. Но сказать, что Лиза была удивлена, — ничего не сказать!
— Мам, или ты такой педагог, или тут случай какой-то особой одарённости, — шепнула Лиза Вере. — Конечно, слишком своеобразно, и это не есть хорошо. Но ведь и прошло всего недели три с нуля…
Потом — все уже сидели в коконах на террасе перед пустыми чашками, — Тая повела Озёрыча на кухню варить кофе. Ульяна Ивановна с беспокойством хотела последовать за ними… Но вспомнила свои ночные помышления и ураган, врывавшийся в её форточку. «Не пойду! — подумала она. — А не то ещё новый ураган подниму. А Таисья у нас, чай, сама уже не маленькая. Разберётся и без меня!»
Таисия, между тем, заговорщицки сообщала Озёрычу:
— Знаете, как братец меня отчехвостил?.. Да нет, чисто в моральном плане, конечно. Глеб вообще очень строг со мной. Строже всех людей на свете. Всякий раз пользуется случаем, чтобы меня вразумить. То есть вложить в меня свой разум, а не тот, который присущ мне как женской особи. Вчера он опять завёл речь, что я обязана в этом году подать документы в университет, хотя бы на заочный… Только бы не терять год, пока решу, чем я хочу заниматься в жизни. Мол, вот и Серафима поедет учиться в Бауманку, а ты останешься дома отныне без друзей и подружек, скиснешь без дела, без учёбы и без дружеской компании… А ведь у меня есть мама, Ярослав и дом, храм и клирос, моя учёба. Мне никогда не бывает скучно. Но братец не унимался. Он всегда обличает меня в духовной гордости. Он решил, что я ищу не исполнения заповедей Христовых, а особого какого-то Богообщения. И, дескать, ради этой ложной идеи придумала себе особый одинокий путь. Но всё не так! Я и избрала свой путь ради заповеди Христовой! Потому что он любезен Господу. А ищу ли я Богообщения? Озёрыч! Грех ли скучать по общению с Ним? Виновата ли я, что ещё в детстве у меня горело сердце, когда слушала или читала начало Евангелия от Иоанна? Когда слышала или читала слова Сына Божия на Тайной вечери о любви Отца и Сына? И не Дух ли Его общается с нами и вливает жажду не прекращать, а длить это общение глубже и чаще?
Тая видела, что Озёрыч, не кивая, соглашается с нею, и радостно продолжала:
— Так кто же я такая, чтобы отбрасывать это общение? Глеб со своим юношеским максимализмом склонен уничижать девичью, женскую сущность. Он мне даже сказал вчера, что не дело девицы искать Богословия и быть богословом — это противоречит женской сущности. Мол, Пресвятая Дева — явление исключительное, а не правило… Её путём мало кому даётся пройти. Согласна. Мне надо молчать. Но и молчать — это не значит «не быть богословом». Глеб уверен, что я просто обязана насильственно загнать свою мысль в рамки повседневности и конкретики. Озёрыч, вы так чтите свою Меланию Юрьевну. Ну скажите, как же мне загнать свою мысль в кандалы? Разве мысль не свободна? Разве не влечётся она любовью к Источнику любой красоты и всяческого блага… и не грешно ли отвращаться от Него ради суеты и мелочности?
Озёрыч вздохнул и ничего не ответил, но у Таи в мыслях загорелись слова: «Несть пророка без чести, токмо во отечествии своем и в дому своем» .
— Да, Озёрыч. Глеб — по отношение ко мне самый суровый человек. Даже епископ Елисей очень снисходителен и принимает меня такой, какая я есть.
При слове «епископ» прозрачные глаза Озёрыча вспыхнули и сделались ярко-бирюзовыми. Таисия решила, что он чтит сан иерарха так по-старинному, как нынче уже почти никто не способен. «Надо же. Поистине, чадо церковное!» — решила Тая.
— Это тут у нас, в лесу, живёт владыка на покое. (Озёрыч кивнул: дескать, знаю). Наш духовный отец. А вот Глеб вчера сказал, что он на месте владыки дал бы мне крестом по башке как следует, чтобы поставить на место мои мозги. Да! Представляете, такое постоянно слышать от родного брата. Конечно, всю дорогу я горько плакала, плохо спала ночь. Но, когда наступил день, Сам Господь меня утешил и ещё прочнее укрепил в моём пути.
— Для этого и нужен такой брат, — сказал Озёрыч. — Чтобы всё прочнее укореняться на своей стезе. С таким братом никто и ничто уже не сдвинет с пути.
Тая подпрыгнула от радости:
— Правда! Вот и я так подумала!
Схватив кофейник, она понеслась на террасу.
Когда пили кофе с пирогами, Вера сказала Озёрычу:
— Уж очень большой перерыв получился из-за наших дел. Мы все скучали по поэме, по вашим героям, по вашей музыке. Ждём продолжения, как чуда. Лиза тоже всё мечтала увидеть своими глазами, услышать своими ушами это редкое чудо.
Лиза скромно кивнула. А Ульяна Ивановна, положив ногу на ногу, добавила:
— Вы лучше всех знаете, дорогой Озёрыч, что даже я, вредная критикесса, с нетерпением ждала. И не только ждала! Признаюсь: выпрашивала у Озёрыча продолжения, без вас! Но он адамантовый, держал слово, данное вам, и молчал. Оцените! Я же сама себя не узнаю. И что мне так надо было? Действие застыло. Сплошная лирика, сплошные восхваления личности княжны Меланьи Юрьевны, и ничего больше. Так чего я жду?.. Какого-нибудь набега иноплеменных, каких-нибудь печенегов? Или трагедий, страстей? Неужели ваш Озёрыч так и жил в княжеских теремах, проводя время в сплошных духовных беседах, в пении под гусли и в делах благочестия? И ничегошеньки не происходило?..
Озёрыч помотал головой:
— …Я выбрал самый мирный век,
Когда пришел, как человек,
Пожить на берегах родных
Среди крещёных христиан.
Мой князь был счастьем горожан:
К семейным распрям он привык
Междоусобиц вековых,
Но был он тихим только с виду
И не давал своих в обиду.
Да, годы плавные текли,
Как реки по лицу земли, —
Не все обильны и тучны, —
Порой темны и холодны,
Порой несли и мор, и глад.
Но нападений мы не знали, —
Леса густые укрывали
От печенегов мирный град…

— Так, с этим разобрались, — сказала Ульяна Ивановна, когда возникла пауза. — Хорошо. Но что же будет дальше? Вторая часть вашей поэмы больше напоминает лирику трубадуров. Сплошное воспевание совершенств прекрасной дамы. Её пренебесных добродетелей. У нас на Руси это как-то не принято… Впрочем, это тоже интересно и имеет право на существование. Что ж, продолжим о ней?
Лиза, новичок в этом кружке любителей поэзии, с нескрываемым изумлением уставилась на Ульяну Ивановну. Прежде она считала няню своей матери старушкой интеллигентной, воспитанной и тактичной, этаким Божьим одуванчиком. И вдруг столь вальяжное поведение! Гостья позволяла себе прерывать поэта, прямодушно комментировать, нападать. Он же ничуть не смущался, не уязвлялся и не терял способности импровизировать! С едва заметной улыбкой Озёрыч продолжал:   
— …Пятнадцать лет со мной жила
Моя премудрая жена.
Хотите знать, какой была
Боголюбивая княжна?..
Она себе была верна
И никогда не изменяла
Высоким качествам своим.
Её смиренье охраняло,
Врагов рассеивая в дым.
Поймав нескромных взгляд, бывало,
Княжна, ссутулясь, захромает,
Пожмёт плечами, — вспоминает
Увечье жалкое своё.
И вновь смиренье возвращает
На путь возвышенный её,
На путь любви первоначальной,
На путь блаженный, беспечальный.
       Я рядом с ней в потоке дней
По водным безднам не скучал.
Как мог, я был полезен ей,
На все вопросы отвечал.
Вот как-то раз она спросила:
— Я знаю, послан ты, мой друг,
Оттуда, где живут вокруг
Престола ангельские Силы.
И, мысля об уме твоём,
О ведении и разумении,
Пытаюсь, точно со ступени,
Судить о Духе Всесвятом.
И познаю, что Он — живой,
Не только лишь Животворящий,
Что Он — Лицо. Как ты, такой
Общительный и говорящий;
Что Он, как ты, — Любовь, забота,
Животворящая работа,
Сочувствие и снисхожденье,
Разумный свет и вразумленье.
Он тоже Личность, как и ты —
Его разумное создание,
Ему подобное сияние
Непостижимой красоты,
Тончайшей мысли остриё!
Скажи, Озёрыч, как Он вам,
Чистейшим ангельским умам,
Являет Бытие Своё?
       Я в изумленье онемел
И слова вымолвить не смел:
— Какие выберу слова?..
Сказать о свойствах Божества
Привычной речью неудобно.
— Скажи, не что Ему подобно!
А объясни чрез образ дальний,
Простой, обыденный, случайный
И приземлённый, не расхожий, —
Ведь часто образ непохожий
Сильнее возвышает ум.
Господь нам притчами вещал
И дух народа насыщал
Живой водой непраздных дум.
О, дай воды живой напиться!
Яви лишь то, что нам дано,
Что нам открыть разрешено.
       Благоговейно я ответил:
— Сказал бы я, что Он пресветел,
Но свет Его не есть Он Сам.
Его Лице неизреченно.
Он неприступен совершенно
Чистейшим ангельским умам!
Ведь Он не есть ни тьма, ни свет
Разумных ангельских небес.
Помыслишь — и Его уж нет,
Определишь — и Он исчез
Из поля зренья твоего…
Но не казнит Он никого,
Не сокрушит, не ослепит
Того, кто пред Лицем Его
В любви смиренной предстоит,
Достойно воздавая честь.
— Не мрак, не свет. Но Кто Он есть?
— Он —хрупкий огонёк лучины,
Который ты от сквозняка
Укрыла в зеве черепка.
И Он любви твоей Причина,
Желание и Свет ума…
Затепленный огонь не бросишь,
Его с собой повсюду носишь,
Его хранишь, и тает тьма
Везде, куда ты входишь с Ним.
И это малое оконце
В себе таит всю меру Солнца.
Живёшь и дышишь Им одним…
       Княжна мне трепетно внимала,
И, глядя в ясное зерцало,
Я говорил о ней самой.
Светильня на столе стояла
И расточала мрак ночной…

Озёрыч прекратил свою импровизацию, погружённый в воспоминания, словно видя пред собой ту, которой девятьсот лет назад рассказывал о ней самой, о её существе, неслитно и непреложно проникнутом Духом Христовым. Никто не прерывал молчание Озёрыча, не подгонял его. Во всех слушательницах радостным огнём горело сердце, единое общее сердце, — как у тех, кто шёл в Еммаус . Не нужно было слов. Даже Ульяне Ивановне не хотелось острить, выдавать обычные, мнимо остроумные шутки, вроде «Озёрыч, облако в штанах…» Все поняли, что продолжения сегодня не будет. Договорились о завтрашней встрече, — и притихшая Ульяна Ивановна увела Озёрыча домой. Вера и её дочери ещё долго молчали, хотя Анна Сергеевна мило лопотала с Ярославичем. Наконец, Лиза сказала:
— Не ожидала… Что это было? Не горело ли в нас сердце наше?..  Это ни с чем не спутаешь. Точнее, ни с Кем.

34
Тая говорит правду о своей природе

Ульяна Ивановна, оставшись в уединении своей крохотной спаленки, открыла реликтовый берлинский альманах с «Легендой об Озёрыче» Кристиана Креспеля. Радостный огонь в сердце не отпускал, не ослабевал. Но пришлось, постоянно помня об этом горении, напрячь мозги, вчитываясь в старый немецкий текст. Удивительно: этот огонёк лучины просветил и ум, потому что сегодня старушка свободно, без особого труда почти до конца дочитала легенду. Самый конец она оставила на потом, — сначала хотелось выслушать версию Озёрыча. Однако у Кристиана Креспеля ничего подобного тому, что вещал Озёрыч, Ульяна не вычитала! Там поэтично было рассказано о счастливом браке Озёрыча с добродетельной княжной Меланьей Юрьевной. Ни слова об её увечье! — Похоже, в памяти народа сохранилась только её немыслимая красота, но совершенно был забыт врождённый недостаток княжны. Недостаток, давший ей возможность прожить подле Озёрыча всю свою святую жизнь.
До утра не спала Ульяна Ивановна со своим горящим сердцем, — как в ранней юности. Какое забытое ощущение! Светозарные мысли вспыхивали, как сигнальные ракеты, и озаряли обыденность. Когда встало неусыпающее июньское солнце, Ульяна Ивановна, наконец, задремала и встала поздно. За завтраком она сказала Озёрычу:
— Голубчик Озёрыч, простите, что я всё о себе до о себе. Хочу спросить вас вот о чём. Вы предрекали мне какой-то внутренний переворот. Но что это? Переворот слишком растянулся во времени и превратился в затяжную гражданскую войну. Порой вы вметаете молнию или камень в болото моей косной гордыни. Да, круги идут, расходятся волнами. Но болото сразу затягивается прежней тиной! Всё та же корка ледяной иронии сковывает свободу мыслей. Застилает зрение.
Озёрыч кивнул. Ульяна Ивановна, видя его согласие, вдруг умилилась сердцем, и слёзы, почти такие же обильные, как у Озёрыча, брызнули из глаз.
— Молчаливый друг… Но, раз так, отчего же вы здесь, а не там, не с ними? — растроганно спросила она, наконец.
— С кем?
— Вы знаете, с кем. С более достойными, чем я! С теми, кто умеет ценить всё истинно доброе и прекрасное и чтить по достоянию. А я… я-то вовсе не добрая. А они и поэзию понимают, не то что я. Да… Знаете, Тая мне вчера сказала: «Ульяна Ивановна, вы же большой знаток греческих священных текстов. Что сказано о Боге Отце в греческом Символе веры? «Верую во Единого Бога Отца Вседержителя, Поэта неба и земли…» За что же вы так уничижаете нас, как шутов гороховых?» То есть поэтов, Тая имела в виду. Действительно! Вы же — носители творческой энергии, заложенной Творцом в разумное творение. Вы, поэты, — носители и зеркала идей Слова, которыми был создан мир. Вы — отражения всё украшающей и животворящей силы творческого Духа Святого. И что я всё ёрничаю, точно защищаю себя от силы и воздействия вашего слова? Конечно, поэты порой бывают теми ещё штучками. Но не мне судить. Тем более, мне кажется, к вам с Таей это пока не относится. Так что же вы здесь, а не у них, более просвещённых и добрых людей? Пшеницыны были бы рады вам.
Ульяна Ивановна тихо и сладко плакала, Озёрыч — вместе с ней.
— Я здесь, потому что вы пожалели меня и взяли к себе. Вы даже не утруждаете меня службой и работой. Ничем, кроме словесного песенного дара, вы меня не хотите обязать. Нет, госпожа моя Ульяна Ивановна, вы — добрая.
— Ах, Озёрыч! Мой поступок, когда я подобрала вас на Озере, был холодный, импульсивный, — так действуют, скорей, животные, чем люди…
— Да что вы такое говорите?!..
— Да. Всей глубины того, что делаю, когда связывалась с вами, я ещё не понимала. Но ведь это было промыслительно, да?  Чтобы я чему-то научилась на старости лет, чтобы стала тем, кем должна быть?
Озёрыч радостно кивал. Однако Ульяна Ивановна говорила всё более слабым голосом. Тут она встала и тотчас покачнулась, схватившись за край стола. Уже непритворно. Был знойный полдень, прохлада резко сменилась жарой, и после бессонной ночи Ульяна Ивановна чувствовала настоящую слабость и головокружение. На сей раз Озёрыч видел, что это недомогание подлинное. Он подхватил старушку под локоть и повел в прохладную северную спаленку. Тут уж ей было не до физический природы Озёрыча. Она об этом даже не вспомнила и упустила случай провести опыт. Измерив себе давление, поняла, что неспроста ей так нехорошо. Выпив горсть таблеток, Ульяна Ивановна заявила:
— Друг Озёрыч! Мы должны идти к Пшеницыным. Но я пока не в состоянии даже встать. Однако слушать вас хочу смертельно! Боюсь отправиться к праотцам, не дослушав вашей поэмы. Что делать-то будем? Давайте приглашать Пшеницыных к нам. Правда, вам придётся смастерить какой-нибудь простенький обедик на всю ораву. Я сегодня ни на что не гожусь.
Озёрыч радостно кивнул, и хозяйка схватилась за телефон.

Вера с детьми явились к обеду. Тая вела себя в знаменитом доме Полийлеевых как завсегдатай, бегала с Озёрычем то на кухню, то в столовую, где был накрыт стол, где в кресле восседала хозяйка, неподвижная и томная, — хотя недомогание её уже отступило, постепенно и незаметно, но совершенно. Сейчас ей хотелось побыть слабенькой и беспомощной.
Вера оглядывала стены дома с фотографиями, старую мебель, хорошо сохранившиеся тяжеловесные портьеры и диванные подушки. Она, как и Ульяна Ивановна в её доме, с удовольствием вдыхала аромат этого векового дома, — какой-то своеобразный, живой, не затхлый, В глубине покоев, за кафельной печью, таились еще несколько комнат маленькой анфиладой. Ярославич бросился туда, в эту неизведанную даль, где было невиданное чудо — столб чугунной печи с рельефным узором, высотою от пола до потолка. Печь отражалась в простых досках пола, натёртых до блеска, едва прикрытых домоткаными дорожками. Вера звала-звала Ярослава Ярославича, но он как будто оглох. Тогда Вера сказала:
— Ах, няня Ульяна, я всегда хотела хоть краем глаза увидеть, что внутри сказочного домика. Сохранилось ли тут всё по-прежнему… как рассказывала мама, Царствие ей Небесное. И вижу, что время тут власти не имеет! Хотя мечта моя сбылась только сегодня.
— Да, только сегодня. Это моя вина, — старческим голосом торжественно произнесла хозяйка. — В прошлый раз дальше веранды я вас так и не пустила… Но я была в потрясении из-за этих чудных одёжек Озёрыча, только этим могу оправдаться. Таисья, проведи-ка маму и Лизу по дому. Покажи «апартаменты».
Говорливая Таисия деловита проводила мать и сестру по всем комнатам и комнатушкам, с разрешения Озёрыча они поднимались даже в мезонин с «венецианским» окном, откуда открывался вид на Озеро. В этой белой светлице царила такая свежая чистота, такой порядок, словно тут никто не жил. Никаких личных мелочей!
— Это светёлка поэта! — с гордостью заявила Тая.
— Поэта, а не поэтессы, явно, — усмехнулась Лиза.
— Да уж, у нашей поэтессы столько хлама в творческом беспорядке, а по углам чуть ли не берёзы растут, — согласилась Вера.
— Не растут, — надулась Тая. — Листва и крылатки всю зиму на полу лежат для вдохновения, подумаешь.
Вера обняла Таисию, крепко поцеловала, не желая расстраивать по пустякам.
Тем временем Озёрыч накрыл на стол, поставил каждому по раскалённому горшочку с мясом и картофелем под сырной корочкой. Тая спела молитву юным серебряным голосом, все стройно подпевали. Но, рассевшись, решили подождать, пока печной жар в горшочках слегка поостынет. Ульяна Ивановна с изумлением рассказывала, как Озёрыч, отправляясь на кухню готовить, попросил две вещи: руководство по эксплуатации духового шкафа и поваренную книгу. Ульяна Ивановна вспомнила, что на кухне в ящике комода со столовым бельем давным-давно без движения лежит потёртая, промасленная поваренная книга, которой пользовалась мать Ульяны Ивановны. Ульяна была ещё малым ребенком, когда рассматривала иллюстрации в этой книге. Мать же говорила ей, что книгой пользовалась ещё и бабушка.
— И вот Озёрыч довольно бегло перелистал эту книгу и выбрал блюдо, которое вы видите перед собой. Это его первый самостоятельный опус.
— Первый в двадцать первом веке, — уточнил Озёрыч. И это всем очень подняло настроение. Начали нахваливать картофель в горшочках. Даже молчаливая Лиза высказалась, что ничего более вкусного ей в жизни есть не доводилось:
— Извини, мам, но это так! — виновато отнеслась она к Вере.
Вера не то что не обиделась, но признала, что первый опыт Озёрыча удачен, выше всяких похвал. Ярославич молча уплетал сырную корочку. Тая, погружённая в свои мысли, ела рассеянно, хоть и с аппетитом. Когда восторги, относящиеся к еде, утихли, Тая вдруг заговорила:
— Извините, сейчас я поставлю свою персону в центр внимания. По-хорошему, мне надо бы побеседовать с Озёрычем наедине. Но все его здесь любят и ценят, все понимают, кто он такой, и что значит его появление среди нас. Мне прямо сейчас — пока он не начал слагать поэму, — надо просить у него совета. Даже лучше, что вы услышите, о чём. Вы знаете, я хотела учиться дома самостоятельно. Быть свободной от интеллектуальных обязательств перед системой, навязанной извне. Высшее образование всегда отпугивало… и сейчас не меньше отпугивает меня.
Тая оглядела всех присутствующих. Никто не закатывал глаза с притворным равнодушием. Напротив, все с напряжённым вниманием ждали, что она скажет дальше.
— Да, отпугивает меня. Глеб же недавно властно, как глава семьи, велел мне подать документы в университет, в музучилище, в консерваторию, куда угодно. Лишь бы я не теряла год в праздности и своеволии, получая зарплату на низкоквалифицированной работе. Так он буквально приказал. Но разве я потеряла два года в праздности?.. С десятого класса, когда стала беспрерывно болеть, я была практически на домашнем обучении. Была ли я праздной хотя бы день? Не искала ли сама себе учителей (Тая взглянула на Ульяну Ивановну), не работала ли по дому, чтобы уравновешивать свои занятия?.. Мама убедила меня, что надо сначала покорить свой ум некой системе, чтобы вырабатывать собственную, уже чистой любознательностью. Ведь учиться человек должен всю жизнь, ни на минуту не прекращая. Школа уже была для меня покорностью внешней системе. Эту школу я прошла. Однако — вот, наверно, молитвами нашего кроткого Озёрыча, я смирила себя и решила, что тут нужен компромисс, который всех устроит. Я подам документы на заочное отделение. Итак, музучилище и консерватория сразу отпадают: там даже на теоретическом не поучишься на заочном. Глеб считал, что мне подошёл бы философский факультет лучшего вуза страны, но это тоже отпало, поскольку там нет заочного отделения. Прощайте, Сократ и Платон! Прощайте, Плотин и Порфирий! Останусь дилетантом во всём, что касается вас. (Хотя меня бы устроил и тотальный дилетантизм). Посему я подам документы в богословский университет. Отчасти назло Глебке: пусть его преследует образ Адриана Леверкюна! С ним же после недолгого обучения на богословском факультете произошла страшная вещь. Пусть Глеб боится за меня и молится. А я буду надеяться, что наш владыка Елисей и наш Озёрыч будут помогать и молиться за меня. Чтобы гордыня и отдаление от родного дома, от родного берега не погубили меня. Ведь придётся уезжать на сессии.
Тая, задохнувшись, замолчала. Её выступление слишком затянулось.
— Слава Богу! Решилась! — выдохнула Лиза.
— Ещё не решилась. Еще спрошу у Озёрыча, потом и у владыки Елисея. Скажите, Озёрыч, не заражусь ли я духом высокоумия, не стану ли мнимым богословом на этом пути?
Озёрыч не отвечал, его ясные глаза стали иссиня-зелёными, как Озеро в солнечный ветренный день.
— Сказать я могу только правду, только честно, — ответил он, ибо все ждали его ответа.
— Только так! Умоляю.
— Заразишься. Рано тебе ещё, — твёрдо заявил Озёрыч. — Богословие… это не книжки глотать.
— И не контрольные писать, вот именно, — подхватила Тая. — Мам, видишь, он говорит: рано мне этим заниматься. Я не выдержу: превращусь в то, чего бы ты точно не хотела из меня сделать. Я и сама это чувствую.
Вера, которая всё это время не произнесла ни звука, но как натянутая струна ожидала какой-то развязки, вдруг тоже облегчённо вздохнула:
— Таюшка, очевидно, тебе рано. Почему-то тебе не по силам то, что другим легко. Но это не просто так. Значит, Господь тебя от чего-то уберегает. Не будем тебя ни ломать, ни гнуть.
— Такие дети — благословление домов! — вдруг встряла в семейную сценку и Ульяна Ивановна. — «Она уже не повзрослеет…», как там у нашего Озёрыча… У них свой сокровенный путь!
Вера прислушалась к словам няни Ульяны как к авторитетному мнению и согласилась:
— Свой сокровенный… Задолго до того, как Глеба забрали в армию, я стала чувствовать себя матерью солдата. Уж третий год идёт, как благодаря Тае я узнала в полной мере, что это такое. Тая как будто была… не похищена, а восхищена от меня великой силой. И с тех пор идёт своим путём, где я безвластна, — хотя и считает себя моей послушницей.
— Кстати, Озёрыч точно с языка снял: «Она уже не повзрослеет»! — вспомнила Тая. — Я это прекрасно сознаю, но ничего не могу с собой поделать. А спросила у Озёрыча потому, что он как будто лично для меня слагает свою поэму.
— И для меня тоже. Лично. Именно, — согласилась Ульяна Ивановна. — Насчёт тебя — понятно. Но и мне Озёрыч раскрыл глаза, куда идти, откуда бежать. Отлично, что на философском факультете нет заочного! Тебе повезло, Таиска. Озёрыч живо дал понять то, что в мои семьдесят два года до меня не дошло. Что Бог философов превращается в понятие, то есть в идола! Философы не постигают абсолютной Его трансцендентности. И непознаваемости Его природы. Мнят, что ум их способен познать Его сущность. Но, охохо, гордыня ума создаёт только призраки — понятия, принимаемые философами за Бога. Думаю, что и с исключительно книжными богословами — похожая история.
— Да, я тоже так думаю. Похожая, — кивнула Тая.
— Мам, а кто вообще решил, что высшее образование — это высшее преимущество? и высшая необходимость? — спросила Лиза.
Тая, ощутив поддержку сестры, снова горячо заговорила:
— И правда, сестра, кто так решил? Не понимаю, почему уже несколько лет все вокруг только и ждут от меня выбора какой-нибудь интеллектуальной профессии. Как будто уход за лошадьми, уставщичество, пение на клиросе — это что-то недостойное. С чего бы это?
Лиза сказала:
— Думаю, учитывая твои способности…
Добавила и Ульяна Ивановна:
— Тебе много дано — не гордись! — вот от тебя и ожидают многого. Что ты не зароешь таланты в землю.
— Да что такое — мои таланты? — горела Тая. — Все видят в них средство для восхождения по социальной лестнице. А для меня они имеют другое значение. Для меня способности — только повод к сугубому смирению, смирению до праха. Вот если бы я родилась мальчиком, вы могли бы ждать всего что угодно, и по праву. Но надо смотреть правде в глаза! Природу не обманешь. В роде людском нет ничего мельче и ничтожней девушки. Так было всегда, так остаётся и теперь. Нет ничего более ненужного и жалкого. Удел девицы — стушеваться и молчать. Никогда девушка не сможет сотворить и изречь что-то нужное человечеству. Кроме нескольких ближайших к ней человек, она никому не будет нужна и важна. Если она не станет матерью, то так и затеряется для земной жизни в безмолвии столетий. Ведь даже такая, как Меланья Юрьевна у Озёрыча!.. Если бы ангел не вспоминал о ней с любовью и с ностальгией, её жизнь сгинула бы для людей совершенно. И никто, никогда не вспомнил бы, не узнал бы о ней. Никто — кроме Христа. Которого она так возлюбила, что отдала Ему всю свою жизнь.
Таисии в среде своих близких всегда удавалось собирать всё внимание на собственной персоне. Особенно когда ею овладевало какое-нибудь сильное переживание — радостное или беспокоящее. Сейчас был второй случай. Все чувствовали, что Тая не просто болтает. Она произносила то, что осознала в плаче и в борьбе с тщеславием.
— Поэтому умоляю всех вас, — продолжала она, — давайте же переступим через это многолетнее ожидание от меня «выбора пути». Ведь свой путь я выбрала давным-давно и уже иду по нему. А вы, получается, ждёте, что я сойду с него и изменю своему признанию. Достучаться до кого-нибудь из вас мне никогда не удаётся: не нахожу нужных слов.
— Но тут нужны не слова, а действия! — отвечала Лиза. — Нынче такое время, что всем надо иметь профессию, работу и заработок.
— Понимаю, что на конюшне я зарабатываю поменьше, чем философы, филологи, богословы, сотрудники миссионерских отделов… хотя не уверена. Но о. Михаил попросил меня стать уставщиком нынешним летом, — потому что Людмила Викторовна уезжает. Это тоже какая-никакая зарплата. Я же всё отдаю маме, для себя мне ничего не надо!
Вера, сидевшая рядом, обняла Таисию, и та начала успокаиваться и остывать. Тут Ярославич, который с аппетитом съел свою порцию, вдруг нетерпеливо спросил у Озёрыча:
— А когда сказка будет?..
Этот вопрос вернул Таисию к действительности, принудил, наконец, «удалиться за кулисы», как шутила мама. Озёрыч же не сразу погрузился в воспоминания, или же в поэтические грёзы, как считали его слушательницы. Он с каким-то изумлением размышлял:
— Вот так да…  Во все времена девам непросто! Даже в двадцать первом веке, когда перестали выдавать замуж против воли! Умную девушку отдавать кому-то на сторону, чтобы учить её? Когда она и без того уже вполне учёная? Зачем?.. Коли это против её воли? Ведь в остальном она послушна…
Вера отозвалась на его недоумение:
— Правда, Озёрыч! В мелочах Тая — моя правая рука… стоит мне только подумать… И я не сторонник насилия над волей в решениях судьбоносных. Всё должно созревать само. Я-то давно оставила Таю в покое. Не хочу навязывать ей современный, общепринятый путь. Или путь, который вынуждена была пройти сама: из-за болезни мамы отказалась от служения любимому искусству и училась заочно лингвистике, ради профессии. Скорее всего, Тае ни то, ни другое не подойдёт. Только когда Таюшка спокойна и счастлива, в доме светит солнце. Я поговорю с Глебом, чтобы перестал пугать Таю, баламутить, смущать её душу. Он сам, бедный, хотел подписать контракт и продолжить службу… Стать героем, как отец. Это мои страшные сны! Но владыка его не благословил. Велел вернуться домой, помогать нам, — пусть и против воли.
— Вот он и хочет, видать, чтобы Таюшка тоже поступала несвободно, — предположила Лиза. — Вот стратег! Ничего! Осенью вернётся — мы его перевоспитаем и научим гнездо собирать, а не разорять.
— Ох, лишь бы вернулся! А не убежал самовольно на войну, — пискнула Тая. — Не бросил бы маму и братишку-сиротку… И меня. Впрочем, мне он тайком признался, что равно хочет и домой вернуться, и стать героем. Оба жребия ему желанны, и он на распутье. Но считает, что идти на фронт — это следование долгу, а не сердцу…

35
Расставание с Меланией Юрьевной

У Озёрыча слёзы потоком хлынули из прозрачных глаз, точно он прочувствовал всю силу столкновения воль в семействе Пшеницыных. И тогда, наконец, все вспомнили о нём и о его поэме. И он начал импровизировать:
— …Теперь поведаю я вам,
Как пережил я горе сам,
Что было в маленькой семье
Лет девятьсот тому назад.
       Мор начался по всей земле
С купцов, ходивших в Новоград.
Сначала был падёж коней.
И берега окутал смрад.
Не успевали убирать
И падаль тотчас погребать.
И вскоре множество людей,
Цветущих юношей, мужей
И жён в скудельницы легло…
И горе смертное по венам,
Как окровавленная пена,
В святое Озеро текло.
И вод прозрачное стекло
Разбито было круговертью —
Болезнью и внезапной смертью,
Страданьем и предсмертной мукой,
Несчастьем, страхом и разлукой.
Иссякли праздничные звоны.
Закровоточили иконы.
Повсюду слышится набат.
На стогнах матери вопят,
Оплакивая малышей,
И жёны в поисках мужей,
И чада в поисках отцов.
Стенания со всех концов.
       В те дни у нас был новый князь.
Ведь Юрий, с битвы воротясь,
От ран тяжёлых занемог
И в лихорадке вскоре слёг.
Господь его к Себе забрал.
Осиротели стар и мал,
И горевали мы немало.
О, как его нам не хватало!
Он был в соборе погребён
Под плач детей, мужей и жён,
Всех православных христиан,
Благочестивых горожан.
Впервые я познал утрату,
Живя в обличии людском.
Смерть князя Юрия как гром
Меня сразила, как расплата
За лёгкий жребий в мире сём.
Меланья Юрьевна сказала:
— Отца Небесного познала
Я, видя свет его лица.
Его любовь мне открывала
Любовь Небесного Отца!
Предвечное познала Слово
В благих речах отца земного,
Когда я к ним склоняла слух…
Но дух его покинул тело,
И вся земля осиротела, —
Утешит нас лишь вечный Дух…
       И я, привычно и умело,
Ей слёзы осушить старался…
       Престол у Озера достался
Достойнейшему господину —
Старшому княжескому сыну,
Меланьи преданному брату.
Но за престол пришла расплата:
Жестокий ненасытный мор.
Диавол, властью опьянённый,
Серпом косил народ крещёный.
Всё, что я видел до сих пор,
Не шло в сравненье с этим мором!
Ужели перед Божьим взором
Такая жатва может быть?..
Тогда я, обуянный спором,
Дерзнул перед Творцом излить
Всю боль свою и возмущенье,
Мольбу, протест, недоуменье.
И вновь я получил Ответ,
Не гром, не запредельный свет,
А голос мысленный, глубокий:
— Твой разум тварный, недалёкий
Не смог постичь путей Моих.
Ты, чад словесных возлюбивший,
Уже ль ты больше любишь их,
Чем Я, у смерти их купивший
Ценою Сына Своего?
Моих судов не востязуй,
Моих путей не испытуй!
Но до предела твоего
Созданиям страждущим служи.
Любовь на деле покажи.
То, что тебе милей всего,
Не пожалей за них отдать,
Чтоб смерть голодную унять!
       И я тогда, что было сил,
Народу Божьему служил,
На стогны града выходил
И нищим вдовам кров дарил,
Сирот бездомных собирал
В готовых избах обыдённых,
Среди смятенья возведённых,
И хлеб безмездно раздавал.
       Я не боялся заболеть:
Моя инакая природа
Не позволяет умереть.
Я стал служить людскому роду.
Отсюда и пришла беда:
Княжна, послушная всегда,
Теперь уж мне не покорялась
И в теремах не затворялась,
Но вслед за мною устремлялась
В водоворот беды людской,
И ей противен стал покой.
       Нарушен был привычный строй
Всего земного бытия:
Все связи порваны, разбиты,
Отравы в воздухе разлиты,
Не обработана земля…
Всё шло голодным на съеденье,
Но не давало утоленья,
Преумножая лишь недуги.
       Я знал, что жребий мой грозит
Лишить меня родной подруги,
И жертву принести велит.
Но жить без счастья и супруги
На суше я уже не мог!
Однако вскоре так случилось:
Моя голубка заразилась,
Та, что горела и светилась, —
Такой её замыслил Бог, —
Сгорела быстро, как лучина,
Как метеора остриё.
Тому одна была причина:
Любовь безмерная её.
Как жертва чистая, святая,
Как мученица молодая,
Сверкнула молнией меж туч,
Угасла, как закатный луч,
Опала, как вишнёвый цвет,
Восхищена во цвете лет
К Тому, Кто вечен и могуч,
К Тому, Кто свет её любил,
К Тому, Кто дорог ей и мил…

Озёрыч сидел, низко склонив голову, так что русые космы скрывали его лицо. В доме среди дня царила ночная тишина. Слышался лишь стук старых часов. И на колени Озёрычу быстро-быстро падали тяжёлые слёзные капли. Маленький Ярославич соскочил с колен Веры, засеменил к Озёрычу, забрался к нему на колени и, неловкими руками убрав его космы в стороны, заглянул в ясные, теперь сине-свинцовые глаза.
— Царевна умерла? Сказка кончилась? — грустно спросил Ярославич и заревел.
Лиза взяла Ярославича на руки и понесла в соседнюю комнату, туда, где она видела старое пианино. Там она отвлекла маленького от неуместного и пустого рёва, наиграв ему что-то, и Ярославич тотчас забыл своё огорчение и начал вызывать к жизни свои интересные, явно неслучайные аккорды. Лиза вернулась за стол, где все ещё молчали. Никто не плакал, хотя всем было грустно. Судя по всему, поэма Озёрыча подходила к концу, но так не хотелось расставаться с этим незамысловато выстроенным, последовательным повествованием! Все уже сроднились с тем поэтическим миром, в который властно погружал Озёрыч своих слушательниц, даже недоверчивую и ироничную Ульяну Ивановну. Вновь начал он свою импровизацию. Но, слагая поэму, он словно бы не воспарял на крыльях воображения, а как будто глубже и глубже погружался в воронку подлинных воспоминаний:
— …Но как рассказывать о том,
Что пережил я в те часы,
Когда болезнь вступила в дом,
И острие её косы
Коснулось девичьей красы
И исказило нежный лик,
И, увядая, он поник,
Как цвет примятый луговой…
Священная горела плоть,
И Смерть пришла её полоть,
Считая сорною травой.
— Прощай, мой друг, но не навек!
Ведь смертный вечен человек! —
Мне с верой молвила Мелания,
Из пламени придя в сознание.
       Я молча на неё глядел, —
Того, Кто душу забирал
И с чистым телом разлучал,
Молить о здравии не смел.
Я знал, куда идёт она,
За что заплачена цена!..
Она в последний раз вздохнула
И тихо, как дитя, заснула…

Озёрыч вынужден был несколько секунд помолчать. Слишком сильно он передавал слушательницам ощущение живой, обжигающей реальности всего происходящего там, в поэтическом мире. Поэтому никто не нарушал тишины, в которой вновь зазвучал его глубокий, глуховатый голос:
— …Как только дух оставил тело,
Моя княжна помолодела,
Страданья душу отпустили,
Как будто в страхе отступили.
Во гробе милая княжна
В собор была отнесена
И близ отца погребена
В своём наряде подвенечном.
       О, как я это пережил?..
Увы, я думал не о вечном!
Потоки слёз горячих лил,
Предсмертные представив муки,
И облик дивный вспоминал,
И из-за временной разлуки
До исступленья тосковал.
Не сразу мог судьбу принять!
А прежде я не мог понять,
Зачем Господь наш прослезился,
У гроба друга Своего!
Как Человек, Он не мирился
С разрывом естества его,
С засильем тлена после муки,
С необратимостью разлуки!
И я по деве тосковал,
Как истый смертный человек.
Да, видел я грядущий Век,
Но всё от горя забывал:
Себя, и Озеро, и Вечность,
И дней под солнцем скоротечность,
И кратковременность разлуки.
И, к небу простирая руки,
Я в исступлении взывал:
— Творец премудрый, милосердный!
Ты видишь, я скорблю, как смертный?
Я много на земле видал
В потоке дней, тысячелетий.
Цветы увядшие жалел,
Но я оплакивать не смел
Земной конец сухих соцветий:
Таков их временный удел!
Но этот белоснежный крин
Жалею до кровавой раны.
Увы, средь мора он один
Увял в моих глазах так рано!
Угасла дева и жена,
Как посреди зимы заря.
Да, слишком рано, как весна
Задышит вдруг средь января…
Творец наш, утоли мне боль!
Вернуться в Озеро позволь.
Себе я места не найду,
Пока в глубины не уйду!
О Боже, вспомни наш завет!
Ему я верен до сих пор:
Я в жертву отдал дивный цвет —
Останови же лютый мор!
И огради Святую Русь
От истребляющей беды!
А я незримо удалюсь
В стихию свежую воды,
Продолжу Промыслу служить…
       И город продолжает жить.   
А я исчез в пучине вод,
Когда утих жестокий мор —
Не забывал меня народ,
И помнит даже до сих пор…

36
После поэмы

— И это — всё?.. — удивлённо спросила Ульяна Ивановна, когда воцарилось молчание. — Никакого эффектного завершающего аккорда? Бултых — концы в воду — и только круги по воде?..
— Потому что история ещё продолжается… на наших глазах! — заявила Тая.
Да, Озёрыч уже не мог продолжать. Считал, что высказал всё необходимое и исчерпал свою историю. Все, даже маленький Ярослав, снова выразили сожаление, даже печаль о том, что произведение закончено, и чудесные часы, проведённые с импровизирующим поэтом, остались в прошлом. Позже Тая, самая говорливая из собравшихся, так размышляла вслух:
— Да, невероятное счастье, что мы стали свидетелями этого чуда. Но всё же мне лично ужасно обидно, что я пропустила начало, с первых дней творенья! Знаю о содержании первых частей поэмы только понаслышке. (Эх, ну и досада!) Но о чём эта часть? Которую нам посчастливилось услышать? Я привыкла мыслить отвлечённо, как далёкий от жизни человек. Для меня эта часть — о забытых свойствах человеческой природы. Напоминание о том, что человек всё-таки замыслен и создан не хищным животным с глубоким и тёмным подвалом подсознания. Человек создан по образу Божию. Современность об этом и вспоминать не желает. А ещё православные ругают гуманистов Возрождения! Не нам, людям нынешнего времени, среди трансгуманизма, пинать гуманистов. Я часто думаю, что бывшая христианская цивилизация погрузилась в новое варварство не только потому, что отреклись от Бога, от Спасителя. Но и принизили человеческую природу, как никогда прежде. Отказались видеть её высоту и красоту.
Вера подхватила мысль дочери, потому что, честно говоря, Тая лишь развивала идеи матери:
— Правда, Таюша. Не имея перед глазами образцов, или даже идеи образа Божия и подобия, нельзя и жизнь строить в согласии с собственной природой, то есть жить в соответствии с благородной, Богоподобной человечностью.
Лиза же прокручивала внутри бурю «Апассионаты» и молчала.
Этот разговор происходил на нашей улице, когда Вера с детьми покинула сказочный дом Ульяны Ивановны. И они шли по песчаной дороге, а песок громко поскрипывал под подошвами. Из окон выглядывали соседи: что за большая компания идёт по тихой, обычно безлюдной улице? Неужели понаехавшие постояльцы коттеджей? Нет, это соседи прогуливаются, огромная семья Пшеницыных. Видно, им больше нечем заняться… И занавески на окнах снова смыкались. Но вот Пшеницыны подошли к своей калитке. Вера открыла маленьким ключиком почтовый ящик в стиле ретро и подпрыгнула от радости, как ребёнок: в ящике лежал долгожданный конверт, надписанный рукою Глеба. Сейчас только он писал им бумажные письма из армии. Он, да ещё молодая поэтесса Авдотья Знаменская писала Таисии из Москвы, после того как поступила в Литературный институт «ради расширения общения и поиска новых путей». Увидев письмо с почерком Глеба, девушки тоже заплясали. Что говорить о Ярославе Ярославиче, который почти не помнил старшего брата, но каждый день говорил о нём, думал о нём, задавал взрослым тысячи вопросов. Ярославич покрыл поцелуями дорогой конверт — этому жесту он научился у Таи.
Усевшись на диване у рояля, начали вслух читать письмо. О, какой праздник воцарился в этом доме после тревоги и смутных ожиданий! Между прочим, Глеб писал, что осенью, если будет жив, вернётся и всё-таки останется дома. Сердце его, после долгий сомнений, метаний и молитв, всё-таки склоняется исполнить благословение владыки Елисея, взять на себя управление домом, быть опорой матери, стать ближе к алтарю и посвятить себя любимому ремеслу и… храму. С тем, чтобы со временем созреть для пастырского служения. Мечты о геройстве на войне пришлось оставить, писал Глеб.
— Вот это поворот событий! Вот так новость! — одновременно вскричали Лиза и Тая.
Вера на это отвечала:
— А для меня это — новость лишь отчасти. Счастливейшая новость! От меня Глеб не скрыл, что владыка Елисей ему ещё на гражданке советовал подумать о будущем, посвящённом служению Богу. Глеб прежде никогда и не думал об этом. Конечно, он был ошеломлён и даже ершился. Но только передо мной. Вам просил даже и не говорить, мол, если решит, сам вам скажет, — я и обещала. Думаю, Серафима раньше нас узнала эту новость. Более того, она и была тем якорем, который остановил Глеба на этом призвании.
— Да я больше чем уверена, что это Симка, — ошарашенно подтвердила Таисия. — Уф, благодарение Богу! И Симе!.. От сердца отлегло!

Пока в доме Пшеницыных разрасталось шумное ликование, пение и пляс, вызванные содержанием письма, — в доме Полийлеевых тоже имя Глеба не сходило с языка. Ульяна Ивановна сказала Озёрычу:
— Дорогой Озёрыч, вот вы и «благословили» нашу Таиску остаться без высшего образования! С вашей лёгкой руки останется она у нас неучем.
— Неучем? — изумился Озёрыч. — Разве учёность можно обратить вспять? Она и теперь уже учёная.
— Ну, это с вашей точки зрения. Однако все её знания пока — всего лишь мёртвый груз. Ведь у неё нет и, судя по всему, не будет уважаемой профессии. Одно ваше слово, что ей, дескать, рановато ехать учиться, что она заразится духом высокоумия… Нда… Хорош старец! Вот осенью вернётся Таин старший братец из армии, — думаю, он вам спасибо не скажет за этакое воспитание сестрёнки…
Озёрыч погрустнел и покачал головой:
— Не скажет…
Ульяна Ивановна, не слушая его, продолжала:
— Один он до сих пор толкает нашу Таю уехать в столицу, как все её друзья и подруги — получать высшее образование. Сам-то он с этим не спешит. Вот даже в армию пошёл. А Тае ещё восемнадцати нет, ан нет: давай учись!.. Глеб, насколько я поняла, считает её существом фантастическим и неразумным. Я-то так не считаю: это о-очень далеко от истины! Эта девочка лучше всех нас знает, что ей надо в жизни. Но вот после смерти отца глава семьи у них теперь Глеб, юноша горячий и… одним словом — юноша-юноша. Таисия рассказывала, что папа у них был очень мягкий, очень выдержанный в своих суждениях. Под его началом в доме был дух полной свободы. Сама-то я лично не знала Ярослава, Царство ему Небесное, — только шапочно… Хотя он был очень известным и уважаемым в городе человеком! Вера, конечно, унаследовала от него это мудрое руководство детьми в духе свободы. Она уже давно приняла Таисию такой, какова она есть, и предоставила ей выбирать путь самостоятельно. Однако Глеб… Как бы между вами по осени не стряслось что-то вроде дуэли!.. Если Таиска так и не отправит документы в университет или в какой-нибудь колледж.
— Дуэли? — Озёрыч округлил прозрачные глаза. — Как это?
— Ах, батенька, актёр вы первоклассный! Дуэль — это… Да что трудиться вам объяснять, вы не хуже меня это знаете. Устала я уже от ваших причуд.
Озёрыч совсем сник, услышав последние слова Ульяны Ивановны. Однако она, не обратив на это никакого внимания, продолжала:
— Как там у Экклезиаста сказано? «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок» . А у Исаии? «И дам им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними» . Вот и у бедных Пшеницыных теперь стряслась эта беда…
Но не успела Ульяна Ивановна завершить свою мысль, как раздался телефонный звонок — начало симфонии «Юпитер». Звонила Вера. Это случалось крайне редко, и Ульяна Ивановна обрадовалась, что Вера, только что покинув её, вскоре решила позвонить. Значит, темы разговоров ещё не исчерпаны!
В трубке радостный голос Веры заглушался победными воплями её дочерей, восторженным писком малыша и собачьим лаем.
— Вера, что там у вас за сумасшедший дом? — важно спросила Ульяна Ивановна тоном строгой няни.
И тут на неё обрушили новость о том, что Глеб вернётся осенью и уже не покинет их. Будет учиться заочно, организовывать производство деревянной мебели и служить в алтаре. С тем, чтобы когда-нибудь… Ульяна Ивановна поняла: строгий и горячий мальчик решил посвятить себя со временем пастырскому служению. Как ни скептически относилась она к мудрости юного Глеба, всё-таки она искренне обрадовалась за Веру и за всё семейство, уже такое родное ей…
— Ну вот и отлично, что он сам-то определился! — ликующе отозвалась старушка. — Теперь Таисия может жить спокойно! Я уверена, Глеб отныне поймёт и её…
— Да, Ульяночка Ивановна! — раздался в трубке голосок Таисии. — Я тоже так думаю… Хотя, кажется, это с ним случится не вдруг! Ведь, когда мы были у Глеба и он читал мне назидания о моём будущем, он уже написал и отправил это письмо, столь нас возвеселившее. Так что не буду надеяться на внезапность его взросления и помудрения! — и Тая рассмеялась звонко, как валдайский колокольчик.
Заразительный смех её по громкой связи разлетелся по старому дому. Так что и Озёрыч сменил свою печальную мину на счастливую улыбку.
— Но надежды не оставляй! — вставил он.

37
Для чистых сердцем он прозрачен

Начало лета было переменчивым: ясный палящий зной сменялся грозами и тропическими ливнями как из ведра. Деревья, кусты, и тем более травы в старом тенистом саду Ульяны Ивановны росли стремительно, на глазах. То и дело нужно было косить. Озёрыч целыми днями ходил с газонокосилкой. Некогда плодоносные грядки огорода, приносившие Полийлеевым зелень, лук, чеснок, кабачки и тыквы, свёклу и морковь, картофель и огурцы, — нынче превратились в клумбы. В последние годы Ульяна Ивановна совсем забросила занятия огородом. Мать её жить не могла без трудов на земле, до того самого дня, когда не смогла встать с одра и слегла окончательно. Ради матери, видя её беспокойство, Ульяна Ивановна кое-как поддерживала грядки. Однако недомогания, часто присущие людям её профессии, — головные боли, скачки давления, спазмы сосудов, — совершенно оторвали Ульяну Ивановну от земли. Она просто засадила грядки неприхотливыми пионами и флоксами, хилеям и космеями, хризантемами и хостами. Оставалось только выкашивать траву между яблонями, вишнями, сливами и клумбами. Даже это было старушке в тягость. И вот явился усердный помощник.
Выкосив Полийлеевский сад, Озёрыч, по приказу своей повелительницы, затем выкосил и просторный участок Пшеницыных.
Пока Озёрыч работал в саду, Тая позвонила Серафиме Осташковой, дочери о. Германа с соседней улицы. Серафима уже почти три года была тайно помолвлена с Глебом Пшеницыным, который на полном серьёзе считал одноклассницу своей сестры наречённой невестой и намеревался пройти с нею до конца весь жизненный путь. Родные делали вид, что ничего не знают об этой «тайной помолвке», однако все верили, что так и будет: и жених, и невеста были одинаково патриархальны и простодушны, да к тому же прекрасно ладили друг с другом. Свою сердечную тайну жених и невеста доверили лишь Таисии. Глеб знал, что от пронырливой и проницательной сестрёнки ничего не утаить, а Сима разболтала — из чувства искренней дружбы, не терпящей недомолвок и секретов. Таисия в ответ невольно была столь же доверчивой и открытой. Поэтому она и сказала Серафиме по телефону:
— Ваше превосходительство, господин тайный советник фон Гёте! Извольте пожаловать в наш сад как можно скорее. Вы будете иметь честь — познакомиться с удивительнейшим разумным созданием, каковых вы ещё — совершенно точно — нигде не видели!
— Ах! С кем же, друг Шиллер? Ну намекните! Ну хоть слегка! Иначе сгорю от любопытства, пока дойду до вас! — воскликнула Серафима.
— Ну уж нет! Вы должны увидеть его своими глазами и составить собственное мнение!
Минут через пять Серафима хлопнула калиткой. Косы её, длиной почти до колен, были небрежно сколоты на затылке и развились от бега по улице. Даже круглые очки запотели. Сима рассеянно сняла их привычным движением и начала протирать краем льняного платья. Её яркие серо-зелёные глаза могли бы быть выразительными, если бы в них не было отрешённой неопределённости, свойственной взгляду близоруких людей. Но, едва надев очки, Серафима вновь приняла вид зоркого существа.
— И где оно, ваше разумное создание? — спросила Серафима, оглядываясь.
Тая подняла ветку отцветшей сирени и указала вглубь сада, где под яблонями Озёрыч ходил с ревущей газонокосилкой. Сима разочарованно набычилась:
— Это? Странно. Я его видела не раз. Однажды он при мне ужинал у вас. Это же известный странный бомжик. Он прибился к Ульяне Ивановне Полийлеевой и ей прислуживает. Он у вас подрабатывает? Почему он вам косит?
— Странный бомжик!.. Прислуживает!.. Так вот как это смотрится со стороны!.. — возмутилась Тая и разгорячилась: — Так вот, дружище Гёте, ничего-то вы не знаете. Это —Озёрыч! Он, с одной стороны, скальд, миннезингер, поэт-импровизатор какого-то… несовременного склада. Я вообще не могу понять, какого склада. С другой стороны, он же — судя по всему, даже не человек… И наш малый Ярославич это подтверждает.
Сима смотрела на Таю, как врач на разбушевавшегося больного.
— Подтверждает? Молодец Ярославич… Не человек?.. А кто же, если позволено узнать?..
— Я же говорю: он — Озёрыч! Ах, ты ведь не знаешь про нашего Озёрыча? У нас все малые дети знают про него.
— Не забывайте, друг Шиллер, что я явился к вам из заграничных краёв, из сопредельного княжества, посему и не имею чести знать всяких ваших Озёрычей… Но, надеюсь, вы восполните этот пробел, пока я не уехал… не уехала в Москву, в несчастную Бауманку. А это случится очень скоро, посему надо поспешить.
— Да! Прости, Симка, что я от вас с Тонькой, получается, всё скрывала… Но это была не моя тайна. Знаешь, он — совершенно наш, наш… Этот Озёрыч читал сначала у Ульяны Ивановны, а потом у нас поэму об Озёрыче… И, представляешь, я уверилась, что он не сочиняет, а повествует о самом себе.
Серафима потрогала лоб Таисии и мягко спросила:
— Так. И на каком основании ты так решила?
— Ну, потому что он вылез из Озера — в каком-то настолько древнем наряде, что через несколько дней всё рассыпалось в прах из-за соприкосновения с воздухом!
Сима смотрела на Таю печально, но потом спохватилась:
— Поэтесса! У тебя воображение зашкаливает.
— Не веришь! — кивнула Тая. — Но есть и другие, косвенные доказательства. И потом, Озёрыч умеет с каждым человеком изъясняться на его языке. Озёрыч только кажется каким-то не от мира сего, каким-то необразованным и дремучим. Но словом он владеет виртуозно. Хочешь проверить?
Тая потащила Серафиму за рукав к Озёрычу, а Сима пищала на бегу:
— Если он такой одарённый, зачем позволяете ему косить без маски, даже без защитных очков? А вдруг надышится?
Но Тая не обращала на вопли внимания. Озёрыч тотчас заглушил газонокосилку, и Таисия представила ему Серафиму как свою ближайшую подругу, почти сестру, будущую невестку…
— Озёрыч, она хочет спросить… узнать у вас… она собирается ехать и глубоко изучать математические дисциплины. Но… она хотела изучать искусство или литературу. Однако я её отговорила, ибо математические способности встречаются куда реже гуманитарных, и оставлять их без движения — просто грех! А дилетантизм математика в музыке или литературе куда более изощрён и тонок, чем дилетантизм гуманитария. Это я давно понимаю…
Слушая скороговорку подруги, Серафима как будто забыла об Озёрыче и взирала на Таю с удивлением, даже с жалостью, как на больную. Тая это прекрасно видела, однако нимало не смущалась и продолжала:
— И вот у неё однажды возник вопрос: искусство зачем-то очень нужно человечеству, однако христианское искусство чем-то сильно отличается от искусства человечества в целом. Но найти основной признак… особенность, которая отличает искусство христианское от прочего…
Озёрыч кивнул, хотя Таисия не успела закончить свою мысль, окончательно запутавшись: слова не успевали за скоростью её соображений. Озёрыч заговорил с подружками, используя язык, к которому они привыкли за годы общения друг с другом:
— Произведения христианского искусства по преимуществу транслируют тайну личности. Тайну личностного бытия. Можно сказать, что христианское искусство – это органон ипостасного проявления. Это отличает его…
Серафима вспомнила об Озёрыче, только когда он заговорил. И вот, взглянув на него, она вдруг округлила глаза, точно пред ней предстало нечто доселе невиданное. Не дослушав до конца, она не слишком вежливо зашагала прочь, к дому.
— Озёрыч, что это с ней? — воскликнула Тая. — Плохо ей стало, что ли? — Озёрыч покачал головой. — Думаете?.. Я всё-таки побегу, узнаю, что случилось.
Таисия бросилась за Серафимой и, настигнув её на террасе, схватила за платье:
— Симка, ты куда? Что случилось? Тебе нехорошо?
Сима не сразу ответила:
— Н-нет. Мне, кажется, очень хорошо. Но мне показалось… Да, показалось. Что я вижу яблони сквозь лицо этого человека, вашего помощника. Когда он заговорил… Я решила, что схожу с ума, что я под твоим влиянием не совсем в разуме. Хотя, кажется, никогда я так ясно не мыслила, как сейчас. Что тут у вас происходит?
Таисия упала в кресло-кокон:
— Тебе не показалось! Ты, как наш Ярослав Ярославич, своими чистыми сердечными очами видишь сущность нашего Озёрыча! Только для чистых сердцем он прозрачен! Да, он так и сам говорил! Мы-то, грешные, уже не можем это видеть, а тебе до сих пор дано. Ты и в самом деле испугалась?
Серафима закрыла глаза и прислушалась к себе:
— Знаешь, честно говоря, я должна была бы закричать от ужаса… Но мне почему-то не страшно. Как ни в чём не бывало. Даже как-то совершенно спокойно. Даже радостно. Ну объясни же, что тут происходит?
Газонокосилка в те минуты по-прежнему ревела, как прежде, деловито и буднично.
— Пойдём ко мне наверх, я всё с самого начала расскажу.
Девушки поднялись в комнату Таисии со скошенными потолками, — в этой комнате царил творческий беспорядок и ещё не изгнаны были следы детства, девичьего детства: куклы в стиле ретро и рыжая плюшевая такса. Часы шли за часами, но девочек так никто и не хватился. Дом жил своей жизнью. Внизу раздавались звонкие возгласы Ярославича, Озёрыч играл на рояле из Рахманинова «колокольные» отрывки по памяти… Не обращая внимания на шум, Лиза читала матери вслух письма Чайковского и частенько комментировала их, в то время как Вера пекла картофельные драники к обеду в этой весёлой, шумной атмосфере. А наверху в мансарде, под крылом осязаемой тишины, Таисия долго рассказывала Серафиме историю Озёрыча «от первых дней творенья», наши здешние легенды о нём. И рассказ о явлении странного «ряженого» из Озера в лучах заката. Очевидцем которого стала пожилая 0уроженка нашей улицы, Ульяна Ивановна Полийлеева.
— Вот так, Симка. Спросишь: почему он явился именно ей?.. — сказала Тая наконец. — Мало ли достойных людей в нашем городе и в окрестностях?..
— А вот и спрошу! — как-то задиристо отозвалась Серафима. — Почему? Почему именно ей?
— Что ты имеешь против неё? Озёрыч-то так не считает.
— Уж очень она… злая. Насмешливая и ироничная.
— Ах, Симка, не ожидала от тебя, что ты такая… Судишь человека, да ещё и по видимости. Да злая женщина ни за что не приняла бы в свой дом необычного, ненормального с виду человека. А Ульяна даже не задумывалась. Говорит: увидела, что так надо, что воля Божия — ему помочь, его приютить. И после этого не рассуждала.
Сима вспыхнула, словно девушка из прошлого:
— Да, я сужу, как завзятая фарисейка…
— Проехали!.. И ещё вот что я тебе скажу. Знаешь, наша Ульяна Ивановна прожила непорочную жизнь, она была всецело устремлена к Богу и к мудрости — так, как она её понимала. А за это многое прощается. Господь таких особенно любит!
Серафима уже кивала в ответ, эта новая действительность открывалась перед ней, как восстающие из-за горизонта светило.

Вместе с голосом Ульяны Ивановны время ворвалось в Таину комнатку, отделённую невидимым коконом тишины от шумов внешнего мира: дом зазвучал и здесь, голоса снизу донеслись до девушек. Произошло это, когда Ульяна Ивановна вернулась из своей приходской библиотеки и заметила, что Озёрыча всё ещё нет дома и обед ещё не готов. Она пошла к Пшеницыным — и тут, как и надеялась, попала на многолюдный обед. Блюдо с драниками красовалось посреди стола на террасе, Лиза с Верой резали салаты, а Озёрыч резвился вокруг рояля с Ярославичем.
— Мы не отпустим нашего помощника, пока не накормим обедом! — заявила Лиза Ульяне Ивановне.
— Ему нужна только вода! — пошутила Ульяна Ивановна, на что Озёрыч отозвался:
— Знали бы вы, как вы правы, Ульяночка Ивановна… Но вы не знаете.
— А где же моя ученица? Куда убежала Таисья?
Озёрыч указал наверх и тотчас прижал палец к губам:
— Секретничает с подругой. И для этого им нужно безмолвие.
— Да уж какое тут безмолвие, в таком-то гвалте? — усмехнулась Ульяна Ивановна.
Только в этот миг внешние звуки начали проникать в мансарду к изумлённым девушкам. Серафима заметила:
— Мы были здесь укрыты… Значит, пора идти вниз. Чувствуешь, как пахнет картофельными оладушками? Эх, Шиллер, Шиллер! Происходит что-то чудесное, а ты всё скрывал от меня несколько недель. Но спасибо, что хоть сегодня пригласил меня.
На самом деле, Серафима ничего подобного увидеть и услышать не ожидала. Сведения, сообщённые Таисией, заставили гениальную голову вундеркинда — Серафимы — работать, как компьютер, анализировать и комбинировать все детали происходящего, — и всё-таки в этой истории многое оставалось не доступным для разума.
За обедом Серафима внимательно всматривалась в простое лицо Озёрыча, обрамлённое бородою, — довольно молодое, правильное, благообразное, с ясными, выразительными и прозрачными глазами, с прямым носом и широким лбом. Теперь Сима не могла понять, почему сначала лицо его показалось ей прозрачным, как пар, как облако. Теперь лицо это ничем не отличалось от прочих лиц, оно казалось, хотя и приятным, но обыкновенным, даже незапоминающимся. Впечатляла только простодушная ясность взгляда и прозрачная глубина зрачков, которые то и дело меняли цвет от тёмно-серого, почти свинцового, до бледно-голубого и иссиня-зелёного. Однако, приглядевшись к Озёрычу, Серафима поняла, отчего Пшеницыны так привязались в нему: облик его неуловимо напоминал юного далёкого Глеба, точно Озёрыч был его старшим братом или дядей. Серафима отчаянно скучала по своему наречённому, оттого и Озёрыч показался ей своим и родным.
Но их сходство и заканчивалось общей миловидностью простого русского лица. В остальном гость Пшеницыных был ярко индивидуален. Говорил Озёрыч мало, негромким и глухим голосом, отчего речь его казалась наивной. И говорил, лишь когда его спрашивали и промолчать было невежливо и невозможно. «Поэт как поэт, — думала Серафима. — Не такой, как наш «Шиллер»-Тайка, но тоже вполне себе поэт. Немного странноватый. Но уж подозревать его в каком-то нечеловеческом происхождении… это только наша Тайка может!» Лёгкое потрясение при первом взгляде на Озёрыча изгладилось из памяти Серафимы. Она уже мысленно составляла фразы весёлого письма, которое, по своему обыкновению, будет писать Глебу в армию сегодня вечером. Сима сообщит ему о знакомстве со знаменитым Озёрычем. Напишет в нём много доброго и хорошего. Серафима изобразит в своём письме, как маленький Ярослав Ярославич льнёт к поэту-батраку… Удивительно, как просто, по-детски Таисия верит в этого Озёрыча, считает его ангелом места, или кем там ещё… Поэтическая реальность для Таи никак не расходится с обыденной, доступной прочим людям реальностью. Тая не то что смешивает то и другое, но соединяет, синтезирует в некое неразрывное единство в своём сознании и видимую суету, и метафоры, символизм, образы художественного мира. И художественный мир не является для Таи вымыслом в буквальном значении этого слова! Нет, это некая дополняющая реальность. И для Таисии, как для средневековых простых людей, возможно любое чудо, возможно всё! Ей-то, Серафиме, не дано такой детской веры, такой простой доверчивости к Богу. Поэтому… если это настоящий Озёрыч, то и немудрено, что он затесался не в семью Осташковых, которые считают себя благочестивыми праведниками, а к Пшеницыным… Не потому, что они наделены этой открытостью и неформальной доверчивостью сердец… А потому, что у них случилось три года назад страшное горе. Отец погиб, а Глеб ушёл в армию. Они остались без помощника. Эта Ульяна Ивановна тоже совершенно одна на свете, вот Озёрыч и появился…
Озёрыч вдруг обернулся к Серафиме и кивнул ей, точно отвечая потоку её мыслей. Девушка не испугалась, но приняла этот жест незнакомца как что-то естественное, само собой разумеющееся.
Пока Серафима была погружена в такой непростой поток размышлений, мысленно составляя послание жениху. — Озёрыча уже уговорили продолжить поэму и сообщить слушательницам что-нибудь вроде эпилога. Ведь, по словам Таисии, поэма Озёрыча так же внезапно утекла в воронку, как финал 17-й сонаты Бетховена «Буря»… И так грустно было от этого всем, не исключая и Ульяны Ивановны. Необходима какая-то яркая кода, избавляющая всех от разочарования! Озёрыч добродушно согласился продолжить поэму хоть сейчас, но у всех слушательниц нашлись срочные дела. Да и Тая ходатайствовала за свою любимую подругу детства, Тоню Лаврентович, которая должна приехать завтра после экзаменов в Гнесинском училище. Решили отложить литературный вечер до завтра

38
Конец поэмы

Назавтра у Пшеницыных к обеду собрались всё те же. Была приглашена и Тоня Лаврентович, скрипачка и бывшая одноклассница Таисии. Она много слышала об Озёрыче, и перед обедом решила сама поговорить с ним, прежде чем прозвучит обещанный эпилог поэмы… для того, чтобы в краткой беседе самой составить себе представление об этом человеке, или, как уверяла Таисия, «даже не человеке!»
В отличие от Серафимы, Тоня при первом взгляде не сочла лицо его ни прозрачным, ни парообразным. Сама Тоня была статной, видной девушкой, вполне земной и очень рассудительной. Подойдя к Озёрычу на террасе, Тоня оглянулась — Таисии нет поблизости, — и сказала Озёрычу:
— Тая рассказывала о ваших импровизациях с таким восторгом… Знаете, она с детства ужасная фантазёрка, потому что тоже живёт в мире поэтических образов. Всё вокруг неё — метафоры и символы невидимого мира, возвещающие о высших смыслах, и так далее и тому подобное. Она сама может писать целыми часами, гигабайты поэтических или прозаических произведений. Вы знаете об этом?
Озёрыч кивнул.
— А читали? Нет?.. Тайка ничего не публикует. Всё это бытует пока в нашем ближайшем кругу. И знаете, у всех у нас вызывает живейший интерес. Никто из нас пока не уверен, что это может иметь какую-то художественную ценность… и может быть причислено к литературному наследию… Ведь автор — человек слишком юный и незрелый, и это ощущается во всём, пронизывает всё Тайкино творчество. Одно очевидно: эти тексты пропитаны какой-то… радиоактивной энергией, которая действует на сердца, независимо от зрелости автора. Это сила фантазии. Подруга детства наших родителей, взрослая женщина… Зоя Фотиадис, вы встречались с ней здесь, рассказала нам интересную вещь о свойствах Тайкиных текстов. Зоя читала мистификацию, небольшую повесть «Поповна», где в романтическом ключе резко разделены силы зла и силы добра. Зоя осуждала главную героиню, которую обманули злые силы и сбили с пути. «И вдруг, — сказала Зоя, — я сама в жизни попалась в такую же ловушку. Вдруг и со мной начало происходить нечто подобное! К счастью, лишь на уровне помыслов, а не дел… К счастью, всё обошлось благополучно, мне в назидание. Но эта маленькая повестушка оказалась каким-то живым словом для меня. Как же наша Тая, такая юная, ещё ничего подобного не пережившая, могла написать так… как в жизни на самом деле и бывает? Вот вопрос!» Так сказала тётя Зоя Фотиадис, и мы все с ней совершенно согласны!
— Я знаю это, — просто ответил Озёрыч. — Чтобы различать добро и зло, некоторым не надо на деле искуситься от зла. Достаточно видеть в сердце его действие издалека…
— На дальних подступах? — спросила Тоня.
Озёрыч кивнул. Он больше молчал, но в его присутствии мысль Тони оживилась, поднялась и просветлела. Она заговорила доверительно:
— Я почему о Тае так много думаю и говорю… Мы ведь росли с ней с самого рождения. Здесь, у Пшеницыных, был мой второй дом. А теперь я уже два года как учусь в Москве. Прежнего, ежедневного общения с Тайкой и Симой мне не достаёт. Задыхаюсь без этой энергии! И как-то меня осенило: ведь каждый из нас может в любой момент уйти, предстать перед Богом. Понимаете, умереть. Такие опасения у меня появились давно… Когда Тая, после утраты папы, стала часто болеть, когда у неё открылись какие-то необычайные словесные способности. У нас с Симой эти быстрые перемены в ней вызвали страх. Да ещё у Тайки появилось прозвище «Шиллер». Знаете, этот поэт довольно рано и мучительно угас, до старости так и не дожил. И вот я стала думать: может же наступить внезапная кончина… даже мученическая! Все под Богом ходим. И пришла к убеждению, что надо внимательно относится в своим близким, к своим друзьям. К каждой мелочи, их касающейся. Надо беречь каждую записочку, каждую строчку, складывать в сердце каждый миг общения, каждое слово. Ведь потом всё обретает совершенно новый смысл, стократное какое-то значение! И приходится по крупицам собирать… но уже поздно и многого не воротишь. Не знаю, почему приходят такие мысли, когда думаю о Тае.
— Очень правильные мысли, — помедлив, отвечал Озёрыч. — Не нужно их суеверно бояться. Напротив, нам всем надо видеть не только обыденный, «реалистический» портрет близкого человека, но и икону, образ его с точки зрения Вечности.
Озёрыч что-то ещё говорил Тоне по сердцу. Всего она не удержала в памяти, но была уверена, что слова его всплывут в сознании, когда придёт их черёд. Самое главное, Тоне стало ясно, что гость Пшеницыных — «свой», говорящий с ними на одном языке. Теперь она не просто верила на слово своим «Шиллеру» и «Гёте», и была подготовлена с открытым сердцем выслушать импровизацию Озёрыча. Тот, приобретя ещё одну слушательницу, услышав и поняв её, был так блажен, так рад.
Наступил вечер самого долгого дня в году — ясный и тихий, нынче даже комары не досаждали на террасе. Когда все расселись в плетёных креслах, Ульяна Ивановна спросила, непривычно мягко и почтительно:
— Дорогой наш Озёрыч, у нас у всех одно чувство: в вашей поэме не хватает небольшой части. О том, что делал ваш лирический герой все последующие девятьсот лет, после того как покинул сушу.
Тая тоже спросила:
— Что же было с Озёрычем, после долгой жизни на берегу? После таких испытаний? И почему он вернулся к нашему грешному людскому роду в двадцать первом веке? Что за цель у него? И что будет с ним и с нами — дальше?
Озёрыч низко склонил голову, так что русые космы скрыли его лицо, мало помедлил и начал говорить:
— …Вернувшись в свежую стихию,
Я исцелился от огня.
Глубины я проник немые,
И боль оставила меня.
       Я не забыл княжны Мелании,
Ни князя, ни его детей.
В своём исконном состоянии
Я неразлучен для людей —
Живущих здесь и преселённых
Из времени в предвечный Свет.
Любовь связует разлучённых
Как незамедленный Ответ
На все вопросы и призывы,
Воспоминанья и порывы, —
И между нами нет стекла.
       И снова жизнь моя текла
В заботах о моих пределах —
О берегах и глубине:
Природа там покорней мне,
Чем в этой видимости тела!..
Опять я времени не знал,
Ликуя в несозданном Свете,
Я дней и лет не наблюдал,
И снова не считал столетий.
И мне в мерцанье двух светил
Поток веков казался годом.
       Но я однажды ощутил,
Что связь моя с крещёным родом
Надорвана, поражена
И постепенно сведена
Неверием почти на нет:
       В сердцах померк небесный свет,
И поклонились истуканам!..
И, святотатством обуянны,
Секирами разбили двери
Во всех святилищах земли,
И скоро в жертву понесли
Невинных сыновей и дщерей
Тельцу и алчущим ваалам.
       Столетие потоком алым
В земные недра утекает
С их нерождёнными детьми.
Рахиль бесплодная рыдает,
Земля убита их кровьми .
И нечем в глубине дышать,
В чертоге чистого покоя.
Откуда будет прорастать
Святой Руси зерно святое?..
Горят в огне её снопы,
Мерцают вражии серпы.
Рассечена Святая Русь,
Терзает враг её хитон,
И кажется: сейчас проснусь,
Развеется кровавый сон.
Но нет, приходят не во сне
Лихие вестники ко мне
И уверяют: «Ты не спишь».
Сквозь клубы дыма льётся Свет,
И слышу мысленный Ответ:
— Хранитель, что же ты молчишь?
Не просишься пожить средь них,
Тогда — родных, теперь — чужих?
Вот так ты любишь и хранишь
Овец похищенных Моих,
Упавших в волчую могилу…
Превозмоги печаль и боль,
Ступай, проведай, есть ли Соль?
Узнай, не потеряла ль силу
Оставшаяся Соль земли?..
И если сможешь — осоли!..

Глухой голос Озёрыча, обычно монотонный и простодушный, вдруг задрожал, потом и возвысился. Это было несвойственно для спокойного Озёрыча. Его скорбный дух передался всем слушательницам. Вокруг них бушевал холодный огонь. И Озёрыч остановился, ещё ниже склонив голову. Наконец, Ульяна Ивановна (чуждая поэзии, по её же словам) как всегда снизила пафос развёрнутым замечанием:
— Ах, так вот отчего ваш Озёрыч задыхался там, в глубинах! Не оттого, что гниёт дохлая рыба, не оттого что в Озеро сливают…  не будем уточнять, что. Не оттого, что чинуши продают участки на берегу под строительство, а канализационные коммуникации менять и усиливать не собираются?.. Понятно. А я-то надеялась, что вы поможете нам с активистами в нашей борьбе, что мы вместе с вами повоюем за экологическую чистоту нашего национального природного парка! Увы. Я поняла.
Лиза округлила глаза:
— Ульяночка Ивановна! Неужели вы всерьёз думали, что Озёрыч будет вместе с вами обивать пороги прокуратуры, судов и каких-то ещё инстанций?.. Неужели вы считаете, что он способен на такого рода борьбу?
Таисия добавила:
— И неужели вы и впрямь думаете, что для этого он сюда пришёл? Только-то?..
— А что тут такого? — возразила Ульяна Ивановна. — Это что, недостойно скальда, поэта и сказителя?..
Никто не поддержал такой иронии, и Ульяна Ивановна осеклась.
— Несомненно, я помогу, — глуховато заверил Озёрыч. — Хотя, конечно, к вельможам не пойду. Да и не пустят они меня к себе. Выгонят взашей. Я найду другие средства помочь в нашей беде…
— Какие же, если не секрет?
Это, видимо, был секрет, потому что Озёрыч не ответил на вопрос. Молчание длилось. Тогда Вера мягко попросила Озёрыча:
— Озёрыч, друг, простите нас! Поведайте же нам о настоящем… Получается, Озёрыч в третий раз пришёл к нам уже не по своей воле и желанию, а был послан? Подобно трём Мужам, что посетили Авраама и Сару? — Вере показалось, что Озёрыч вопросительно смотрит на неё. — Они были посланы поискать праведников в Содоме, прежде чем он будет сожжён огнём с неба. Но достаточного количества праведников не нашлось. Никого, кроме Лота! Содом был обречён. Конечно, нам надо знать, что нашёл здесь ныне посланец, Озёрыч… Нашёл ли он достаточное число праведников, чтобы Создатель пожелал пощадить Русь?
В глазах слушательниц, не исключая и Ульяны Ивановны, отобразилось напряжённое ожидание, какое бывает в зале суда при оглашении приговора. Точно спонтанная поэма Озёрыча превратилась в тайное судилище. Озёрыч дал ответ:
— …Третицей  к людям я пришел
В одежде княжеского зятя.
Не для раба такое платье!
Я госпожу свою нашёл
На берегу в закатный час.
И день ушедший не угас, —
Я уж под кровом и согрет,
Утешен и переодет,
Как странник, терпящий беду.
И каждый день за чашкой чайной
Я слушал повесть про звезду,
Звезду любви необычайной,
Любви сокрытой и молчащей,
Но пламенной, животворящей,
Рождающей разумный свет.
       Я получил уже ответ
На всё, зачем я послан был.
Но мне один из дней явил
Подобье ангелов небесных
В обличье девушки чудесной,
Живой, горящей, одарённой,
Всецело Богу посвящённой…

Тут Таисия вскочила с места и прервала монотонную декламацию Озёрыча:
— Так… Озёрыч, я сейчас уйду. Давайте лучше о другом. Бе лести и похвал.
— Откуда знаешь, что это про тебя? — удивилась Тоня, удерживая Таю за рукав. — Фантазёрка! Не дури, сядь.
Таисия покорно села, хмурясь и негодуя. Озёрычу очень понравилось её непритворное негодование. Он так и просиял. Ульяна Ивановна не успела вставить очередную необдуманную остроту, что-нибудь насчёт «третьей романтической истории»… Озёрыч кротко продолжил
— …А госпожа моя мечтала
Давно и страстно об одном:
Войти в один соседний дом.
Но как найти предлог — не знала,
И как разрушить разобщенье…

— Всё гордыня и самолюбие безумное! — едва слышно, но вслух вздохнула Ульяна Ивановна.
— …И вот однажды приглашенье
Нам добрый вестник передал.
Долой сомненья и смущенье,
Тенета гордости и лжи!
В тот вечер Промысл связал
Моей смирённой госпожи
Разорванные части жизни.
И как к покинутой отчизне
Она вернулась в вечер майский.
Мы в дом вошли, как в облак райский,
Под кров надмирный и чудесный,
Под звуки музыки небесной,
Крылом простёртой на земле.
С дарами ангельских искусств,
Процветших в дружеской семье,
Познал я вихри новых чувств
Я, — кладезь тишины глубокой,
Анахорет простой и дикий,
Здесь изучил закон высокий
И тайны музыки великой, —
Как прежде гусли изучил
И их нехитрые лады,
И хоры стройные светил
В подвижном зеркале воды…
Здесь как родной я принят был
С моею доброй госпожой,
Я тайны памяти раскрыл.
И мне внимали всей душой
Боголюбивая вдовица,
Дитя невиданной красы,
Благочестивые девицы…
       Летели райские часы,
Через созвездья, как кометы.
Семья с моею госпожой
В снопах невидимого света
Сроднилась крепко всей душой.
Теперь они — одна семья,
В которую вошёл и я…

В наступившей тишине Ульяна Ивановна, наконец, заметила:
— Н-да… Всё, о чём сегодня говорит Озёрыч, мы пережили и видели своими глазами. Разница налицо! Ни реализма, ни натурализма, ни даже романтизма… Но ведь тут нет и вымысла! Озёрыч как будто пишет иконы реальных событий с какой-то едва заметной обратной перспективой.
Тая подхватила:
— Н-да, вот иллюстрация к «Поэзии и правде». Точно-точно, разница между этими двумя есть. Но она таинственна и как-то неопределима! Мы свидетели! А Гёте может успокоиться…
Привычный для Ульяны Ивановны и юной её ученицы «филологический трёп» никого не впечатлил и сразу сошёл на нет. Всеми владело какое-то странное предчувствие. И Озёрыч вдруг заявил.
— А теперь мне пора, родные мои. Я ухожу. Но с вами не расстанусь. Буду к вам ещё ближе, чем теперь. Не забывайте об этом. Не удерживайте меня. Я должен уйти. Чтобы ещё побороться.
Ульяна Ивановна, Вера и Тая вскочили от неожиданности. Маленький Ярославич скуксился и заплакал. Вера прижала его кудрявую головку к себе, но не знала, чем утешить его. Она воскликнула:
— Куда же, Озёрыч?
Первая мысль её была: «На войну!» Но, зная Озёрыча, она понимала, что у такого, как он, очень много «противопоказаний». Однако эти слишком земные мысли скоро исчезли, и Вера поняла: «Восвояси…» Озёрыч повторил её мысль:
— Восвояси. Мне пора восвояси.
Ульяна Ивановна, стараясь не терять присутствия духа, покачала головой:
— Ну ведь не прямо сейчас? Правда, Озёрыч? Мы вас никуда не отпустим, пока точно не выясним, куда вас надо доставить. Я буду вас сопровождать! Одного вас отпустить мне совесть не позволит. Я места себе не найду.
— Меня не надо провожать, — улыбнулся Озёрыч.
— Вы уверены? А вот я не очень, — возразила Ульяна Ивановна. — Когда же?.. Ну что молчите?.. Ведь не сейчас же прямо, на ночь глядя?
— Нет, не прямо сейчас, — помотал головой Озёрыч. — Сейчас пора домой.
Этот «литературный вечер» завершился грустно. Пшеницыны простились с гостями и остались дома, чтобы успокаивать расстроенного малыша. Тоня и Серафима пошли провожать Озёрыча с его «госпожой» до дома Полийлеевых, а Таисия постояла на крыльце с закрытыми глазами, повернув лицо вслед удаляющейся компании. Зайдя в дом, она сказала:
— Мама! Лиза! Вот эти наши глаза больше не увидят Озёрыча на земле.
— Я поняла это, — отозвалась Вера.
— Как жаль, что я увидела его слишком поздно, — воскликнула Лиза.
Солнце ещё не зашло, золотой свет врывался в западное окно эркера, но всем вдруг сладко захотелось спать.

39
Кода. Прощание с Озёрычем

Самая долгая ночь в году была ясная, однако Ульяна Ивановна не смогла ею полюбоваться, ибо с вечера быстро и сладко заснула ещё до захода солнца. До заката позднего и почти бесконечного… Всю эту светлую ночь она крепко проспала. Рано-рано, на рассвете Ульяна Ивановна внезапно пробудилась, увидев яркий сон, полный сильных переживаний. Она нашла себя в слезах, сердце учащённо билось. Но она не помнила, что именно во сне привело её в непривычное волнение, какого наяву она почти никогда не испытывала. Пройдя на кухню, Ульяна Ивановна накапала тридцать капель корвалола, но тотчас ощутила, что это совершенно излишне и явно неполезно. Всякое беспокойство бесследно прошло, тишина и мирная радость разливалась по венам. Солнце выкатилось из-за горизонта и озаряло кухню сквозь заросли яблонь, через северо-восточное окно. Ульяна Ивановна решила больше не ложиться: всё равно при таком ярком солнце не заснёшь! Надо бы позвать Озёрыча вниз, сварить кофе… Наверняка он не спит. Ульяна Ивановна кинула в турку несколько ложечек кофе, залила водой, поставила на огонь.
— Озёрыч! Кофейку не желаете? — крикнула Ульяна Ивановна, подняв голову кверху.
В светёлке было тихо. Когда кофейная пена поднялась в горлышке турки, Ульяна погасила огонь и снова крикнула:
— Озёрыч, дружочек, я сварила кофе!
Ответа не последовало. Тревожное предчувствие заныло в сердце старушки. Крестясь, поднялась она по крутой скрипучей лесенке в светёлку. Да, она не ошиблась: светёлка Озёрыча была пуста. Кровать аккуратно заправлена, чистая одежда, когда-то принадлежавшая брату Борису, висит на спинке венского стула. Без сил опустившись на кровать, Ульяна Ивановна глядела в окно, туда, где раскинулось Озеро, радостное и ярко-синее под безоблачным утренним небом. По лицу Ульяны Ивановны лились потоки тихих слёз. «Ушёл! Не шутил он. Да и умеет ли он шутить? Только для виду у меня научился. И вот я опять одна, совсем одна!.. Не захотел проститься по-человечески!.. Ах, так вот к чему был мой сон!» Последний сон, увиденный в слезах и криках, тотчас встал в памяти Ульяны Ивановны от начала до конца… Там были и Верочка, и её дети, и даже Фиделька… на берегу Озера. «Да разве же я одна? А мои Пшеницыны?.. Может быть, он у них? Побегу, проверю. Вдруг они уже не спят!»
Наскоро умывшись и причесавшись, Ульяна Ивановна поспешила к Пшеницыным, стараясь подавить в себе безумную надежду на то, что сейчас увидит у них Озёрыча за работой. Идея совершенно нелепая, потому что ещё нет и четырёх часов утра. Просунув руку сквозь калитку и отодвинув засов, Ульяна Ивановна поспешила к крыльцу и постучала в окно эркера. Дверь тотчас отворилась, и из дома под ноги старушки вырвалось пламя красного сеттера.
— Фиделька! Это ты мне открыла? — воскликнула гостья. — Озёрыч у вас?
Но это открыла Лиза. Оказывается, Пшеницыны тоже уже давно не спят. Всех разбудил один и тот же сон! И о сне уже не может быть и речи!
Вера, Лиза, Таисия и Фиделька окружили гостью. Только Ярослав Ярославич мирно посапывал в кроватке под пологом.
— Неужели Озёрыча у вас нет? — озираясь, в отчаянии спрашивала старушка. Выглянула на террасу, зашла в ванную, в библиотеку.
— Да нет же! — убеждали её. Усадили в кресло, дали выпить валерьянки и вновь заговорили о каком-то общем сне…
— Постойте! Что за сон вы видели?! Я тоже видела, как мы провожали Озёрыча! — спохватилась Ульяна Ивановна. — От этого и проснулась, вся в слезах! Но всё это сразу забылось, горе ушло. И тут я обнаружила, что Озёрыч исчез!
— Значит, наш сон был не совсем сном, — заметила Вера.
Быстроумная Тая, у которой язык был подвешен лучше всех, начала рассказывать сон.
— Как будто мы все вместе гуляли по Озеру. Были и вы, Ульяна Ивановна, и наш дорогой Озёрыч. Меньшой Ярославич с Фиделькой, мама и мы с Лизой. Все мы толпой шли по берегу… «Вот тут Озёрыч вышел ко мне из Озёра», — сказали вы. Озёрыч отозвался: «Здесь же мне подобает и покинуть вас! Пришла пора». Но вы не поверили и усмехнулись: «Ну уж нет, милый Озёрыч! Как же мы без вас-то? Сейчас вызову спасателей, и мы вас не отпустим!» Мы все тоже не поверили, что Озёрыч может так поступить с нами. Мы как-то сбились в кучку, как ягнята, и Озёрыч нас осенил, как облако, обнимая нас на прощанье… Потом повернулся к воде и пошёл в Озеро. Он шёл на закат по трепещущей световой дорожке, как в пламени свечи. Мы звали его, кричали, но почему-то не спешили за ним! Фиделька носилась по берегу, делала круг по воде и выскакивала, вся мокрая. Ярославич вопил: «Прозрачный дяденька! Прозрачный дяденька!» А Озёрыч шел уже далеко-далеко от берега, но ему было всё по пояс. Лиза сказала: «Хорошо, что у нас дно такое пологое! Он сейчас вернётся, не переживайте».
— Да, я так во сне и сказала, я помню, — кивнула Лиза. — Но Тайка стала мне противоречить, что он не вернётся. Что он должен вернуться в глубины… Мама тоже была согласна с Тайкой…
— Да, — подтвердила Тая, — а Ульяна Ивановна стала метаться по берегу, забежала по колена в воду и кричала во весь голос: «Спасите его! Он же решил у нас на глазах покончить с собой! Спасите его! Зовите спасателей! Как вы можете спокойно смотреть на самоубийство!»
Ульяна Ивановна вскочила:
— Точно! Я так кричала во сне! Откуда же ты знаешь?.. Да сон ли это был?
Вера продолжила Таин рассказ:
— Это был сон… Я слышала ваши отчаянные вопли и даже на секунду заколебалась, поверила, что это… самоубийство. Но Озёрыч исчез в свечении заходящего солнца, и на нас снизошёл такой мир, такой покой… Я вновь поверила, что наш Озёрыч — ангел Озера. И только вы, няня Ульяна, продолжали тихо плакать и горевать. Но уже не о том, что на ваших глазах произошло что-то ужасное, а о том, что вы снова остались одна… Ярославушка обхватил вас ручонками и стал твердить: «Не одна! Не одна!» Даже Фиделька лизала вам ноги… И тут я проснулась.
— Я, кажется, тоже проснулась в эту секунду, — кивнула Тая.
— И я, — эхом отозвалась Лиза.
Ульяна Ивановна была потрясена:
— Может быть, и я в ту же секунду. Но я, как только проснулась, тотчас всё и забыла. Как всегда. Я ведь сны никогда не запоминала. И только вы мне напомнили… что, да, я тоже всё это видела во сне! Точно, во всех подробностях. Но почему мы так уверены, что это был сон?..
Лиза спокойно и твёрдо ответила:
— Потому что вчера, когда все разошлись, мы почувствовали, что устали, всех нас клонило в сон. И все мы улеглись ещё до заката. На закате мы спали, а не гуляли по Озеру. Это мы чётко помним, все без исключения.
Ульяна Ивановна округлила глаза:
— И я отчетливо помню, что легла очень рано, отправила и Озёрыча спать под крышу. Что же означает этот одинаковый сон? Разве такое бывает?
— Раз это случилось, значит, бывает, — ответила Вера. — Возможно, это сновидение было навеяно нам самим Озёрычем.
— Да что ты такое говоришь, Верочка? — возмутилась Ульяна Ивановна. — А я-то тебя считала разумным человеком. Хороша была бы я, если бы умела навевать одинаковые сновидения на целую толпу людей…
— В том-то и дело, что мы с вами этого не можем, Озёрычу же это не составляет труда.
— Ну вот, Вера, и ты туда же, как девчонка! Почитаешь его за святого. Он, конечно, благочестивый и ревностный, простосердечный… Но приписывать ему невесть какие дарования…
— Но вы же своими глазами столько раз видели проявления его дарований, и всё не можете увериться в том, что Озёрыч — не нам с вами чета, — покачала головой Вера. — Не смог Озёрыч своим присутствием растопить лёд вашей иронии и сомнений. Думаю, поэтому он и решил проститься с нами таким странным способом. Он во сне показал нам, что было бы, если бы мы пошли провожать его на берег не во сне, а наяву. Он не хотел, чтобы вы сочли его самоубийцей и пришли в исступление. Поэтому предпочёл удалиться тайно, навёл на нас чудесный сон и попрощался…
Ульяна Ивановна круглыми глазами оглядывала лица Пшеницыных и понимала, что все они согласны в одном: Ульяна Ивановна с её мерцающим, но упорным скептицизмом среди них одинока.
— Но что же мне делать? Я — здравомыслящий человек, — грустно сказала она. — И это внутренне разлучает меня с вами. Вы — люди искусства. Я — приверженец философии. Не могу я верить ни в Кащея Бессмертного, ни в Бабу Ягу, ни в Змея Горыныча, ни в Озёрыча.
Тая даже подскочила от возмущения:
— Да как вы можете ставить Озёрыча в один ряд!.. Извините за дерзость, но я вам правду скажу! Вы просто так… празднословите. Воздух бьёте! А на самом деле вы всё-таки верите в Озёрыча, и что поэму свою он не выдумал!.. Просто вера ваша, как солнце за тучами, то выглянет, то скроется. Я даже вижу обычно, когда вы верите, а когда нет…
— Твоя правда, Таисья, — вздохнула Ульяна Ивановна. — я человек верующий, православный. Если кто из вас возьмётся доказать мне от Святого Писания и от писаний отцов… что это не сказки, а подлинная религиозная реальность… ну, тогда я примирю происходящее с доводами разума и уверую окончательно и бесповоротно.
И Вера, и Лиза, и Тая наперебой стали приводить явления ангелов в зримом, человеческом образе людям Ветхого и Нового Заветов, бесчисленные эпизоды из житий святых и из рассказов благочестивых христиан. Не мистические видения, а вполне реальные явления святых, которые были поначалу восприняты обыденно, и лишь затем осмыслены, как явления духовного мира. Ульяна Ивановна сначала молчала, но потом стала гневно хлопать себя по коленям и восклицать:
— Ну что ж вы мне раньше-то этого не сказали?.. Ну что ж вы молчали?.. Как это «я и без вас всё это знаю»?! Знать мало. Надо применять и к жизни свои знания. Вы же видели, что я заблуждаюсь? Почему же вовремя, когда не поздно еще было, не привели мне на память этих трёх мужей в гостях у Авраама?.. Они, как наш Озёрыч, пришли поискать праведников, ради которых Творец пощадил бы город… Они тоже под дубом вкушали у Авраама, как Озёрыч… А Сара внутренне усмехнулась их словам… Сара... усмехнулась… — голос Ульяны Ивановны совершенно упал, как затормозившая грампластинка. — Сара! О, какое мне обличение!.. А всё потому, что мне вовремя этого не напомнили!
— Ну конечно, мы виноваты! Кто же ещё? — отозвалась Таисия и обняла Ульяну Ивановну. Та плакала, как маленький ребёнок:
— И Озёрыч оставил меня навсегда, теперь я в его памяти такой и буду, ядовитой и слепой, жестоковыйной старухой! О горе мне. Ведь сколько раз он являл мне свою ангельскую природу и молниями гнева, и благодатью, а я так и не прозрела.
Вдоволь наплакавшись, что было ей вовсе не свойственно, Ульяна Ивановна ободрилась и пытливо начала расспрашивать:
— Но как же он, бесплотный дух, мог косить, готовить обед, делать уборку, копать землю? Ведь Озёрыч сам не раз говорил, что он…герой его поэмы — хоть и личный разумный дух, но он не стал человеком в полном смысле слова, он был лишь образом, видимостью человека. Он не принял плоть, как воплощённый, вочеловечившийся Господь Иисус Христос! Он имел лишь видимость плоти. Так как же он мог творить добрые дела, говорить, играть на фортепьяно?.. Ничего не могу понять. Объясните мне с точки зрения церковного православного учения.
Таисия радостно подскочила и скрылась в библиотеке. Через минуту она вернулась с затёртой книжечкой «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу».
— А вот послушайте, Ульяна Ивановна, как на подобный вопрос отвечает эта отраднейшая, благодатная книжица. С которой вы, насколько я знаю, хорошо знакомы! Но не мешало бы вам почаще заглядывать не только в древнегреческих философов, простите меня за прямоту!
Ульяна Ивановна не рассердилась на эту отповедь. Она усадила Таю рядом и обняла её. Та полистала книжицу и заговорила:
— Ага! Вот, нашла. Помните, странник встретил старого учителя и спросил его, как же покойный его старец мог явиться в сонном видении и подчеркнуть угольком в «Добротолюбии» нужные слова для наставления. Так странник и спросил: «Удивляюсь этой премудрости: как бестелесная душа могла взять уголь и писать?» И что ему на это ответил учитель: «И это таинство духов, я сие объясню тебе… Когда духи являются в телесном виде живому человеку, они набирают и составляют себе осязаемое тело из воздуха и из световой материи.  И когда завершают своё явление, опять возвращают занятое ими в те стихии, из коих был почерпнут состав их тела. И как воздух имеет упругость, сжимательную и растягательную силу, так душа, облачённая в него, может всё брать, действовать и писать». Вот, мне кажется, лучше и не разъяснишь эти явления.
Ульяна Ивановна имела вид оглушённый, и в то же время радостный:
— Перечитай ещё раз! Ещё раз! — когда Тая трижды повторила прочитанное, Ульяна Ивановна констатировала: — Потрясающе… Ведь слова эти вовсе не противоречат тому, что в своей поэме о себе говорил Озёрыч!
— Совершенно не противоречат! — заверили все.
— Хм…хм… Никогда он прямо не говорил мне, что я жестоковыйна, — вслух размышляла Ульяна Ивановна. — Хотя частенько намекал на это. Он же не из грозных, наш Озёрыч… Явно — не море и, тем более, не океан. Возле него порой штормит не на шутку. Но всё-таки вдруг настаёт тишина, как в Евангелии, — когда рядом Иисус. И это всё я видела своими глазами — но не видела! Моя вера была мерцающей, как лампа с повреждёнными контактами.
— Что же повредило эти контакты? —  с сочувствием спросила Вера.
— Рассудочность. Слишком человеческая рациональность. Иначе говоря — плотское мудрование  — вздохнула старушка.
Тут Таисия вступилась за Ульяну Ивановну:
— Разум — разве это плохо? Считается же, что фантазёрство и воображение гораздо опаснее, чем излишняя рациональность.
— Ничего чрезмерного быть не должно, — возразила Ульяна Ивановна. — И рассудочность, и нездоровое воображение — две стороны недостатка веры.
— А что, бывает и здоровое воображение? — подначивала Тая.
— А то! — успокоила свою ученицу Ульяна Ивановна. — Без воображения великие творцы не создали бы своих художественных миров. И богословы не нашли бы наиболее подходящих слов для выражения догматов веры. Ремесленники бы не создали своих изделий, и обучение детей было бы невозможным.
— Это я понимаю, — кивнула Тая. — Мне-то как раз это разжёвывать не надо!
Во время возникшей тишины Ульяна Ивановна сказала:
— Какой я поучительный пример… того, как не надо!.. Озёрычу нужно было скрыться навсегда, вернуться в духовный мир, чтобы у меня открылись глаза, и чтобы я смогла рассмотреть в нём то, что для всех вас давно стало очевидным! О горе, горе!.. неужели он теперь, когда я верую, не вернётся? О Озёрыч, я всегда считала себя верующим, благочестивым человеком! Но моя вера была такой формальной, рассудочной, каким-то фарисейским обрядоверием! Как я виновата перед Озёрычем! Как же мне просить прощения, как мне всё вернуть и загладить свою вину?.. Он сделал меня другим человеком. Но я осталась одна, как прежде.
Ульяна Ивановна плакала так же обильно и глубоко, как, бывало, Озёрыч у неё на виду. Пшеницыны обняли Ульяну Ивановну и молчали. Когда та затихла, Вера промолвила:
— Будет, няня Ульяна. Озёрыч нас не покинул, хотя мы не видим его. Он обещал заботиться даже о берегах и о нашем городе, о народе и о незримой Святой Руси. Он нашёл здесь закваску Святой Руси, значит, не забудет в своих глубинах о роде людском. А мы с вами будем чувствовать его заботу и помощь, вот увидите. Даже взаимное общение и ответы на возникающие у нас вопросы мы будем получать! А вы-то, Ульяна Ивановна! Разве он вас оставил такой же одинокой, какою вы были раньше?.. Подумайте-ка хорошенько.
— Нет, я несу чушь, девчата мои. Просто мелю языком, — отвечала Ульяна Ивановна, задыхаясь от радости в объятиях трёх любимиц. — Не сомневайтесь во мне. Сами увидите. Жизнь покажет.