Либерализм. Хаейк, мораль...

Не секрет, что правила морали — их происхождение и функция в обществе — во все времена представляли серьёзную проблему для философов... Впрочем, как и для всех людей, задававшихся этими вопросами и писавших на эту тему. Либеральные философы, разумеется, не исключение. Тем не менее они, похоже, ближе всех подошли к решению. Хотя и у них были очень странные высказывания на эту тему.
К примеру, Джон Стюарт Милль считал, что поступки являются правильными (моральными), если они ведут к увеличению общего счастья, и неправильными, если они ведут к страданию. Фантастически наивная идея. Что такое счастье, что значит его увеличение и т. д.? Если ограбить миллионера, забрать у него миллион и раздать по тысяче тысяче голодных людей, будет ли это моральным поступком? А если не отобрать деньги и оставить тысячу человек голодными, то как тогда — будет ли такое бездействие моральным? Наверняка тут мнения людей разойдутся. И кому в таком случае решать, что есть счастье? И как это сегодняшнее счастье отразится на завтрашнем? И разве так мы совершаем наши поступки? Разве считаем, кому и сколько они принесут счастья и сколько страданий?
Близко к разрешению проблемы подошёл Фридрих Хайек. В своей книге «Пагубная самонадеянность» он утверждает, что механизм морали служит организации общества определённым образом. В нашем случае наша привычная повседневная мораль — это правила поведения, необходимые для работы рыночной экономики. В несколько другом контексте об этом говорил и Карл Маркс. Он утверждал, что правила морали в капиталистическом обществе служат капиталистам, владельцам средств производства, для эксплуатации трудящихся, класса неимущих. Можно предполагать, что и здесь речь идёт о том, что правила морали являются функциональными и необходимыми для работы общества. Затем он добавляет, что в социалистическом обществе будет другая мораль, социалистическая, которая не будет обслуживать класс эксплуататоров. Также не будет денег, рынка, частной собственности на средства производства; продукты будут производиться для потребления, а не продажи и т. д.
Конечно, всё это непонятно либералам.
Но вернёмся к Хайеку. Хайек считает, что правила поведения не являются ни инстинктивными, ни продуктами разума. Они возникали спонтанно в разных обществах. Некоторые из этих правил способствовали развитию экономики общества, другие — нет. Те из племён, в которых были первые — благоприятные, — развивались быстрее и лучше, они могли обеспечивать средствами существования гораздо большее население, их численность росла, и они постепенно занимали всё большие территории, вытесняя или завоёвывая соседние племена. С другой стороны, соседи, видя рост благосостояния соседей, тоже перенимали у них их обычаи и традиции и тоже начинали разрастаться.
Дальше Хайек говорит, что на первобытно-общинном уровне развития группы, люди в ней в своих действиях руководствовались инстинктами альтруизма, но, чтобы перейти на следующую цивилизационную ступень, им понадобилось преодолеть эти инстинкты и усвоить новые традиции, новые правила поведения, новую мораль. Более эгоистичные правила, утверждающие их склонность к собственничеству. Причём переход этот стоил им определённых усилий.
Вот как он пишет:
«Даже если более богатый опыт обеспечивал определенную власть кому-то из старейших членов группы, ее деятельность все же координировалась именно единством целей и общностью восприятия. Механизмы координации решающим образом зависели от инстинктов солидарности и альтруизма — инстинктов, действовавших внутри своей группы, но не распространявшихся на чужих. Члены таких малых групп могли вести только коллективный образ жизни: оставшись в одиночестве, человек вскоре погибал. Отсюда следует, что первобытный индивидуализм Томаса Гоббса — миф. Дикарь не был одинок, и по своим инстинктам являлся коллективистом. Состояния „войны всех против всех“ не было никогда».
С этим можно не согласиться.
В современной науке (эволюционной биологии, антропологии и психологии) принято считать, что у человека врождёнными являются оба этих начала — и собственническое (эгоистическое), и альтруистическое (кооперативное). Они не исключают друг друга, а развивались параллельно как две разные, но жизненно важные стратегии выживания нашего вида.
Читая Хайека, приходишь к выводу, что человек рождается с альтруистическим инстинктом: ему хочется всем всё отдавать, всем помогать и т. д. Затем в какой-то момент он понимает, что ему надо делать усилие для того, чтобы преодолеть это стремление (сотрудничать, делать добро), и начать экономить и стать накопителем.
«Человечество создало цивилизацию, развивая определенные правила поведения и приучаясь следовать им (сначала на территории племени, а затем и на более обширных пространствах). Зачастую эти правила запрещали индивиду совершать поступки, диктуемые инстинктом, и уже не зависели от общности восприятия. Образуя фактически новую и отличную от прежней мораль (и, будь моя воля, я именно к ним — и только к ним — применял бы термин „мораль“), они сдерживают и подавляют „естественную мораль“, т. е. те инстинкты, которые сплачивали малую группу и обеспечивали сотрудничество внутри нее, блокируя и затрудняя этим ее расширение».
По нашему мнению, основным инстинктом является инстинкт выживания. Он является ведущим и у животных. Этот инстинкт побуждает их собирать, прятать, защищать свою добычу, территорию, потомство и т. д. Первобытный человек был также наделён этим инстинктом. Но развиться ему в полноценного накопителя мешали его окружающие, не умеющие отличать своё от чужого. Они постоянно вторгались, скажем так, в его личное пространство и забирали или разрушали всё, что им нравилось. Но это последнее свойство трудно назвать инстинктом кооперации или альтруизмом. Зато про него можно сказать, что из-за него человек не мог развиваться и что именно его ему было трудно преодолеть. То есть усилие понадобилось не для сохранения своего, а для понимания: нельзя, не твоё. Разумеется, это понимание пришло не само собой и не из философских размышлений, а в том числе из-за того, что люди стали отчаянно защищать своё, накопленное. Скорее всего, сначала это делали умеющие за себя постоять — сильные, авторитетные, смелые... Затем постепенно различение, понимание «своё — чужое» стало приживаться как традиция.
Как мы уже писали в другом эссе, считается, что биологически человек в том виде, в каком он сейчас, сформировался около 300 тыс. лет, а цивилизация начинается около 12 тыс. лет назад. Грубо говоря, столь долгое время ему понадобилось для усвоения правила: чужое трогать нельзя.
Если мы примем, что человек по природе своей эгоист (по аналогии с «Эгоистичным геном» Докинза), а альтруизм и эмпатия — скорее или в большей степени результат воспитания, то многое из наших рассуждений об эволюции морали станет более понятным.
Далее Хайек пишет:
«Я предпочитаю употреблять термин „мораль“ для обозначения таких неинстинктивных правил поведения, которые позволили человечеству, распространившись по всей земле, создать расширенный порядок. Дело в том, что понятие „мораль“ имеет смысл только при противопоставлении её импульсивному, нерефлексивному поведению, с одной стороны, и рациональному расчёту, нацеленному на получение строго определённых результатов, — с другой. Врождённые рефлексы не имеют нравственного измерения, так что „социобиологи“, употребляющие по отношению к ним такие термины, как „альтруизм“ (причём, чтобы быть последовательными, им пришлось бы считать самым альтруистическим действием совокупление), в корне заблуждаются. Альтруизм превращается в моральную категорию только в том случае, если подразумевается, что мы должны подчиняться „альтруистическим“ побуждениям».
Или ещё:
«Наша мораль не является ни продуктом нашего интеллекта, ни следствием наших инстинктов, она образует особую, самостоятельную реальность, располагаясь „между инстинктом и разумом“».
Тут опять не всё понятно. Можно согласиться с тем, что термин «мораль» больше подходит «для обозначения таких неинстинктивных правил поведения, которые позволили человечеству, распространившись по всей земле, создать расширенный порядок». Но, опять же, какие человеческие наклонности нам следует считать инстинктивными? С какими нашими наклонностями или желаниями нам приходится бороться? С желанием отдать или желанием сохранить? Мне лично приходится делать усилие, чтобы отдать что-то мне принадлежащее, что-то из моих ресурсов: время, силы, деньги, вещи и т. д. Ведь всё это мне нужно для исполнения моих желаний, моих планов. А каждый отданный ресурс только отдаляет меня от этих целей. И то, что мне приходится преодолевать в себе, трудно назвать альтруистическим побуждением. Скорее, это инстинкт накопительства, который проще принято называть жадностью. Судя по моим наблюдениям, большинство людей переживают нечто подобное. Поэтому это не тот случай, который можно описать как мою борьбу с альтруистическими позывами.
С чем-то похожим на борьбу с естественными желаниями мы имеем дело в ситуации, когда нам хочется взять что-то, нам не принадлежащее, но мы этого не делаем, особенно если мы знаем, что о том, что мы это взяли, никто и никогда не узнает (например, если мы нашли это на безлюдной улице)... В данном случае мы немного боремся с нашими естественными позывами. Но назвать эти позывы альтруистическими никак нельзя. Так же как нельзя назвать борьбой с нашим природным альтруизмом то, что мы не врём, не портим чужое имущество и не нарушаем данное нами слово... А ведь всё это необходимые условия для функционирования расширенного порядка.
Словом, все выглядит так, словно бороться с нашими инстинктами нам приходится не тогда, когда мы движимы нашими позывами к накопительству, а когда нам приходится их преодолевать и делиться собственными ресурсами с окружающими, и немного тогда, когда мы стараемся не наносить ущерба чужим ресурсам, особенно если это связано с тратой наших собственных. Например, когда, чтобы аккуратно отремонтировать чужой автомобиль, нам требуется больше времени и сил, в то время как это можно сделать наспех, быстрее и легче, и клиент этого не поймет... В этом случае еще можно разглядеть что-то похожее на альтруизм...
Наконец, один из главных тезисов Хайека:
«Наша мораль не является ни продуктом нашего интеллекта, ни следствием наших инстинктов, она образует особую, самостоятельную реальность, располагаясь "между инстинктом и разумом"».
Тут тоже хочется поспорить. По нашему мнению, точнее было бы сказать: наша мораль является продуктом как наших инстинктов, так и нашего интеллекта.
В отдельном эссе, обсуждая мораль в рыночной экономике, мы пришли к выводу, что главным требованием к поведению субъектов в условиях рынка является требование: «Не вреди моим ресурсам!» Причем под ресурсами мы подразумеваем все, что может служить человеку в его обменах с другими людьми, включая вещи, которые мы не привыкли считать ресурсами, — внешность, репутацию, связи и т. д. К примеру, внешность может приносить нам деньги (если мы устроимся работать в модельном бизнесе), репутация — в рекламе (Болт, рекламирующий кроссовки)... И мы это вполне понимаем и весьма болезненно реагируем на то, когда кто-то плохо отзывается о нашей внешности, репутации и т. д. Ведь оценка нашей внешности весьма субъективна, и «обменная ценность» нашей внешности во многом зависит от мнения тех, кто нас окружает. Плохой отзыв очевидно девальвирует этот наш ресурс. И т. д.
Словом, выполнение требования «Не вреди моим ресурсам!» является необходимым и достаточным для нормального функционирования рыночной экономики. Оно описывает все необходимые моральные нормы в экономике рынка. И не только моральные... Мы не утверждаем, что оно описывает все моральные нормы нормального, здорового общества, но только те, что необходимы рыночной экономике.
Замечание: говоря, что это требование является необходимым и достаточным условием, мы, возможно, ошибаемся. Возможно, есть и другие требования, другие ситуации, но нам в данный момент они не приходят в голову. А что приходит, подпадает под это требование.
Говоря о том, что наша мораль является продуктом как наших инстинктов, так и нашего интеллекта, мы имели в виду:
Во-первых, инстинкт накопительства, который сопровождает нас всюду. Заставляет заботиться о накопленном, оценивать наши обмены, считать прибыль и убытки, неохотно делиться с окружающими, радоваться при умножении собственных ресурсов и огорчаться их потере...
И во-вторых, нашу способность отличать свое и чужое и понимать, когда нашим или чужим ресурсам наносится ущерб. Понимать аморальность поступков, наносящих вред...
Можно ли считать это наше свойство продуктом интеллекта, то есть результатом работы нашего интеллекта? Даже если мы не осознаем того, что мы так делаем... Думается, что вполне.
2026