Мопс

Эдик ходил из стороны в сторону по коридору, где пол не так сильно скрипел, как в комнатах, и уговаривал себя пригласить Леночку в кино: «…Эдя, эт самое, она не должна отказать! Чует, эт самое, моё сердце: согласится! Действуй, эт самое, Эдя, действуй! А откажет, эт самое, переживу как-нибудь. Да нет, эт самое, не должна отказать. Она явно, эт самое, не против со мной встречаться. Сделай, эт самое, самый главный шаг в жизни, Эдя! Выполни, эт самое, высшую волю природы».

Настроив себя перед сном на очередную попытку назначить свидание избраннице, Эдик зашёл на кухню, вынул из кружки почти до конца обсосанный, некогда огромный чупа-чупс, который положил туда на время, вставил за щёку и, с наслаждением плямкая, уселся в зале на диван.

Была половина двенадцатого вечера. Горел торшер, освещая на журнальном столике искусственные красные розы в простенькой вазе, старый чёрный дисковый телефон с треснутым корпусом, электронные часы, термометр, зубочистки в футляре… Со двора доносился громкий разговор, звон бутылок и шум: что-то передвигали, бросали… Видно, бомжи ковырялись в контейнере на помойке. Минут пять ещё Эдик сидел неподвижно, услаждаясь конфетой, продолжая по инерции убеждать себя: «Эдя, эт самое, жизнь проходит! Надо, эт самое, торопиться! Надо, эт самое, действовать! Под лежачий камень, эт самое, вода не течёт!.. Должна, эт самое, согласиться. Пусть, эт самое, из жалости. А что, эт самое, делать?.. Стыдобище, эт самое, бабу не может себе завести! Патологический трус, эт самое, ничтожество, мопс! – Посмотрел на часы, стоящие на журнальном столике: – Пора, эт самое, спать». Разгрыз остаток конфеты и, блаженствуя, проглотил мелкие осколки.

На кухне почистил зубы, выпил полкружки кипячёной воды и стал читать памятку – небольшой лист бумаги с перечнем продуктов, которые надо завтра купить. Настал черёд проверять газ и водопроводные трубы перед сном. Всё ли закрыто, не протекает ли где вода. Это был целый ритуал для Эдика. Он встал посередине кухни, осмотрел вентиль на газовой трубе и ручки-регуляторы на плите. Вроде закрыты. Проверил их рукой, надавливая несколько раз в сторону закрытия. Отошёл назад и со словами: «Зафиксируй, эт самое, зафиксируй», – снова оглядел вентиль и ручки-регуляторы. Принялся проверять батарею отопления и старые, с облупившейся краской, водопроводные трубы – ровесники хрущёвки, где он жил. Уходя из кухни, остановился в проёме двери и опять всё осмотрел. Осматривать санузел Эдик начал с проверки вентиля на газовой трубе и ручки-регулятора на водонагревательной колонке. Потом внимательно обследовал немного пропускающий воду вентиль на водопроводной трубе, ведущей к колонке, и заглянул в пластмассовый стаканчик из-под сметаны, подставленный под вентиль, куда капала вода, – чтобы удостовериться, не наполнен ли до краёв. После осмотрел гибкий шланг, соединяющий сливной бачок унитаза и водопроводную трубу. Выйдя в коридор, всё снова оглядел, включая змеевик, произнёс про себя: «Зафиксируй, эт самое, зафиксируй, – и мельком взглянув в зеркало, со словами: – Мопс, эт самое, ничтожество», – выключил свет.

Настал завершающий этап ритуала. Эдик произнёс: «Дай бог, эт самое, чтобы всё было нормально, и не дай бог, эт самое, наоборот». Постучал по наличнику двери костяшкой среднего пальца правой руки и поплевал через левое плечо. Причём делал это сериями. Три раза по три раза, заканчивая каждую серию словами: «Не дай, эт самое, бог». Получалось, что плевал и стучал он по девять раз. Защитив себя таким образом от возможных бед, Эдик проверил батареи в комнатах и лёг спать.

В спальне было тепло: отопительный сезон ещё не закончился. Захотелось помечтать. Вот он в форме генерал-майора ГРУ с золотой звездой Героя России на кителе с огромным букетом белых роз заходит в магазин. Никто не узнаёт его. Он подходит к Леночке, подносит ей цветы и говорит:

– Елена, эт самое, это тебе.

Та смотрит на Эдика с недоумением, не узнавая.

– Вы, эт самое, наверное, ошиблись. С кем-то, эт самое, меня перепутали.

Эдик снимает с головы фуражку.

– А так, эт самое, узнаёшь?

– Эдик, эт самое, это ты? Что это, эт самое, за маскарад?

– Это, эт самое, не маскарад.

На этом месте Эдик посчитал, что генерал-майор – слишком мелко для него, присвоил себе звание генерал-лейтенанта, нацепил ещё одну звезду героя и продолжил:

– Я, эт самое, действительно генерал. Я, эт самое, выполнял в магазине ответственное, эт самое, задание Родины. Бери, эт самое, цветы, не стесняйся. Я, эт самое, приглашаю тебя в кино.

Леночка всё ещё не может поверить своим глазам, что Эдик генерал. Принимая розы, смотрит с недоверием. Эдик говорит:

– Я, эт самое, предупредил директора, что забираю тебя.

Он берёт Леночку под ручку, и они уходят, сопровождаемые удивлёнными взглядами сослуживцев… Эдик почти заснул в объятиях сладких мечтаний, как вдруг возникла неприятная мысль: Леночка отказывается целоваться с ним в кинотеатре. Тут же следом в красках увидел страшную картину: хлещет вода из прорванной трубы в санузле, и нижние соседи бегут к нему с проклятиями. Эдику было неохота заниматься защитой, но всё же он повернулся со спины на левый бок, дотянулся до тумбочки и хотел было уже стучать по ней, но передумал, посчитав, что ДСП, из которой она сделана, недостойна для столь ответственного дела. Пришлось ему, опершись на локоть, приподняться и тянуться до полноценного дерева – наличника двери кладовки, чтобы произвести защиту по всем правилам, хотя делать это было очень неудобно, включая плевание через левое плечо.

Эдуарду Петровичу Рябоконю сорок с небольшим. Работал он продавцом-консультантом в отделе сантехники огромного магазина хозяйственных товаров. И хотя выглядел брутальным на вид мужиком весом под сто килограммов, до сих пор оставался, как это ни покажется кому-то невероятным, в прямом смысле этого слова девственником. Причём нецелованным, если не брать в расчёт невинные поцелуйчики в ясельном возрасте с родной матерью. Даже ухаживать за слабым полом ни разу не пытался, потому что считал себя уродом и боялся быть отвергнутым, того хуже – осмеянным.

С юных лет Эдик переживал, что у него маленький нос пипкой и толстые хомячьи щёки, доставшиеся по наследству от матери вместе со слабохарактерностью, косноязычием и склонностью к депрессии. Вполне вероятно, не так болезненно он относился бы к своей нестандартной внешности, если б не беспощадные дети-зверьки. Изо дня в день с маниакальным упорством они напоминали ему, что он не такой, как они, – хуже их. Пользуясь нерешительностью Эдика, открыто смеялись над особенностями строения его лица, дразнили мопсом, нисколько не опасаясь возмездия. Хотя ему и было до слёз обидно, что его сравнивают с некрасивой собакой, с горечью признавал, что он – вылитый мопс, и даже иной раз сам себя так обзывал, когда был недоволен собой. Отпор обидчикам Эдик не давал, а только иногда вяло огрызался – из-за страха вступить в конфликт, несмотря на то что был сильнее многих из них.

Так и жил Эдик долгие годы изгоем, с чувством, что он второсортный, недостойный, всё время один, без друзей, терпя унижения и страдая от плохого отношения к себе и одиночества. Постепенно в его сознании укоренилось убеждение: раз он урод, то обречён на неуважение и нелюбовь людей, его никогда не полюбит женщина, он будет всегда ненавидеть себя, и, следовательно, не быть ему счастливым и не ходить с высоко поднятой головой.

А быть счастливым и любимым так хотелось! Привычка считать себя уродом, ущербным и сносить унижения как по маслу перекочевала во взрослую жизнь, хотя был он на самом деле вовсе не уродом, как внушил себе, а просто некрасивым человеком, каких на белом свете тьма-тьмущая, огромное большинство не делает из этого факта трагедии и живёт себе припеваючи, да ещё нередко с красотками голливудской внешности. Что же касается щёк Эдика, были они не такими уж и большими, как он считал. Да и нос – не слишком маленьким и курносым. Но нет, вбил себе в голову Эдик, что он урод и жизнь его кончена, и всё тут!

По мере взросления в список недостатков добавились плохая память, отсутствие остроумия, отсутствие высшего образования, небольшой заработок – и всё в том же духе. В общем, создал Эдик из себя один сплошной недостаток. Чувство неполноценности так угнетало, что был он всё время угрюмым, ходил всегда с опущенной головой, не смея прямо смотреть людям в глаза, а если и смотрел, то вскользь и исподлобья. Старался быть незаметным. Ходил по-над стеночкой дома, где жил, чтобы соседи не видели его и забыли, что он существует. Обходил особо скрипучие места на паркете по той же причине. Перед тем как выйти из квартиры, прислушивался, есть ли кто в подъезде, чтобы ни с кем не встретиться, злился на внутреннюю деревянную дверь, которая выдавала его, открываясь с ужасным скрипом. Часто мечтал о том, как спасает население планеты от всяческих бед, чтобы почувствовать любовь людей к себе. То он изобретал спасительную вакцину и излечивал народы от нового ужасного вируса, то становился суперменом, способным летать, и отводил от земли огромный метеорит… В ответ люди боготворили его, поклонялись ему, любили, а он купался в лучах славы, в море людской любви, таким образом хотя бы через мечту получая столь необходимые каждому живому существу положительные эмоции. По вечерам смотрел в окно на прохожих и, когда видел идущие под ручку пары, со слезами думал: «Все, эт самое, люди на земле имеют свою половину, один я, эт самое, одинок». Многолетние переживания по поводу недостатков настолько закрепостили Эдика, что он уже стал свыкаться с мыслью, что ничего хорошего в его жизни не будет и он умрёт девственником. На работе сотрудники между собой шутили насчёт его безбрачия и полного отсутствия интереса к прекрасной половине. Сватали его смеха ради то за старуху-уборщицу, страшную, как дряхлый суматранский орангутан после сна, то за худосочную некрасивую даму из отдела бытовой химии, поразительно похожую лицом на ворону… А один наглый и циничный продавец-консультант отдела светильников по фамилии Бельчиков, скаля зубы с золотой фиксой и щуря правый искусственный глаз, говорил, что Эдику не жениться давно пора, а впору замуж выходить, а то гадал, не стесняясь продавщиц, какой кулачок, правый или левый, тот любил этой ночью. Нередко подшучивал над Эдиком, задевая самое больное его место. Спрашивал при всех, улыбаясь во весь свой хамский рот: «Ну чё, Эдик, когда мы будем гулять на твоей свадьбе?» Или: «Ну и видок у тебя! Наверное, всю ночь с бабы не слезал?» И Эдику ничего не оставалось, как подыгрывать Бельчикову: «Скоро, эт самое, скоро» и «Ты, эт самое, угадал». И терпеть унижения, в душе желая, чтобы обидчик навсегда куда-нибудь исчез. Никто из сотрудников магазина даже и не догадывался, как Эдик любил женщин. Ни дня не мог прожить без мечтаний о светлой любви до гроба к какой-нибудь кинозвезде-красотке, воображая себя то генералом-разведчиком, то красавцем с большими деньгами, то великим артистом… А иной раз, чего тут греха таить, баловал себя клубничкой с откровенными сценами. Кроме мечтаний, любил ещё Эдик украдкой ласкать женщин взглядом. Ни одной мало-мальски смазливой юбки не пропускал, любуясь стройными ножками, выделяя те, что были с пухлыми икрами и милыми ямочками на подколенных сгибах и выпуклыми, мясистыми, исполняющими весёлые танцы, как он их любовно называл, ягодичками. А когда ему удавалось как бы случайно прижаться к симпатичной женщине в общественном транспорте, радости его не было предела. Затаив дыхание, блаженствовал, чувствуя упругость и тепло её тела, стараясь всеми силами не показать на лице, как ему хорошо. Потом долго ещё будоражил память, чтобы доставить себе удовольствие. Зимой же, когда тело дам скрыто под толстым слоем материи, Эдик ходил по магазинам, чтобы поглазеть на прелести по-летнему одетых продавщиц. Всего два раза судьба давала ему шанс завести женщину и избавиться от позорного статуса девственника, но Эдик не воспользовался им. Один раз к нему клеилась толстопузая седовласая дворничиха в летах. При встрече заговаривала с ним ласково, просила набрать тёплой воды в ведро, когда мыла пол в подъезде, норовя попасть в квартиру, но он не захотел с ней связываться из-за опаски, что она разнесёт интрижку по всему дому и соседи будут смеяться над ним. Другой раз обрюзгшая средних лет соседка-пьяница, живущая на одном этаже с ним, когда её мужа-алкоголика не было дома, желая совратить Эдика, в обтягивающем чёрном трико ходила к нему звонить – под предлогом, что у неё телефон не работает. Наполняя комнату амбре из смеси алкоголя и дешёвых духов, не садилась на стул, который предлагал ей Эдик, а стояла буквой Г, склонясь над журнальным столиком, где стоял телефон, до самого окончания разговора, выставляя напоказ своё большое целлюлитное персикообразное седалище, почти наполовину обнажённое от сползших при наклоне штанов, откровенно намекая, что готова на адюльтер прямо во время болтовни со своим собеседником. И хотя с половой голодухи Эдику до головокружения не раз хотелось рывком сорвать с неё трико, нагнуть посильнее и слиться с пьянчугой в единое целое, он не шёл на это, боясь, что её муж когда-нибудь узнает об этом и устроит скандал. В конце концов он перестал открывать ей дверь.

От комплекса неполноценности и одиночества Эдик постоянно пребывал в состоянии депрессии. Страх был частым гостем в его душе. То и дело он плевал через левое плечо и стучал по дереву своими сериями, прося бога уберечь его от возможных невзгод. Для тех случаев, когда деревянных предметов не было под рукой, Эдик носил в кармане брюк спичечный коробок и стучал по нему, когда какая-нибудь страшная мысль неожиданно врывалась в черепную коробку, взбаламучивая студенистое нейронно-аксонное вещество мозга. Боялся буквально всего. Даже трясся от страха перед продавщицами, когда покупал что-нибудь, страшась, как бы не поругали его за невнятную речь или нерасторопность или не бросили на него презрительный взгляд. Чтобы хоть как-то сгладить депрессию, Эдик перед сном баловал себя чем-нибудь вкусненьким. Смаковал или арахис, или слегка прижаренный сыр с чудесным «Северным хлебом», или чесночный омлет с кусочками ветчины… А в довершение ко всему услаждался огромным чупа-чупсом, который едва умещался во рту. Время от времени на Эдика находили такие минуты отчаяния, что он не только себя проклинал вместе со своей роднёй, от которой унаследовал плохие качества, но даже Господа Бога, который равнодушно взирал на его страдания, не обращая внимания на мольбы удлинить ему нос и уменьшить щёки. Правда, поостыв немного, просил у Всевышнего прощения, боясь, как бы тот не наказал его за богохульство.

Шли дни, летели годы, похожие друг на друга, будто сделанные под копирку. Но вот в судьбе Эдика наметился сдвиг с мёртвой точки. Полгода назад появилось в магазине новое лицо. Это была в меру упитанная, светловолосая, с носом картошкой и грудью третьего размера тридцатисемилетняя женщина, которую звали Еленой. И хотя была она самой обыкновенной наружности, довольно скоро приглянулась Эдику. Ему очень нравилось, как она, улыбаясь, морщит нос, превращая большие добрые карие глаза в узенькие щёлочки, обнажая крупные жемчужные зубы, как степенно вразвалочку ходит, напоминая неуклюжего медвежонка. Но больше всего Эдику по душе была доброжелательность и открытость, как он стал нежно про себя называть её, Леночки. Отдел посуды, где она работала, был, что называется, у него под боком, они находились всё время рядом, и это способствовало их сближению. Косноязычному и неуверенному в себе Эдику повезло ещё и в том, что ему не надо было часто рот раскрывать для поддержания разговора – за него с удовольствием это делала словоохотливая Леночка. Он только поддакивал ей и изредка вставлял в её нескончаемую речь скупые фразы со своим словом-паразитом. Со временем Эдику стало казаться, что Леночка благоволит к нему, не прочь, чтобы он ухаживал за ней. И у него забрезжила надежда завести женщину и, как он говорил, исполнить высшую волю природы и Бога. Наедине с Леночкой Эдику было необыкновенно хорошо: свободно, весело; он даже временами полностью забывал, что у него маленький нос и толстые щёки, и ему было очень досадно, когда к ним присоединялся развязный, златозубый и одноглазый Бельчиков. Эдик ненавидел его. У этого циника была манера нарочито грубо обращаться с женщинами. И шутки его были соответствующие. Главная шутка была такая. Он незаметно подкрадывался к какой-нибудь сотруднице магазина сзади, хватал её своими лапищами и, приподняв над полом, кричал, красный от напряжения: «Рыжая, давай сольёмся в пьяном экстазе!» И довольно долго не опускал, громко и отрывисто смеясь, получая удовольствие от беспомощного положения и визга жертвы. Другой раз шутник бросал кому-нибудь под ноги мелочь, становился на колени и говорил под смех окружающих: «Офелия, отдайся, озолочу!» Часто хватал похотливыми руками за юбки женщин со словами: «А что это за материальчик», щипая при этом за бедро или мягкое место… И Леночка не раз становилась объектом глупых шуток нахала. Совсем недавно при Эдике Бельчиков схватил её за жировую складку на животе и сказал: «Мамина фигура!» И Эдику ничего не оставалось делать, как натужно улыбаться, будто шутка была удачной. Но самое ужасное, Бельчиков не стеснялся подшучивать над Эдиком в присутствии Леночки. Отпор насмешнику Эдик боялся давать, и ему приходилось терпеть издевательства и молить Бога, чтобы в отделе светильников не переводились покупатели. В последнее время Бельчиков стал чаще приставать к Леночке, и у Эдика возникло подозрение, что тот хочет сделать её своей любовницей. Это обстоятельство подстёгивало его к решительным действиям. Вот уже с неделю он упрашивал себя сделать главный шаг в своей жизни – назначить Леночке свидание. Но никак не мог решиться. Останавливал его не только страх быть отвергнутым, но крепко сидящая в сознании мысль, что такой урод, как он, не имеет права ухаживать за женщиной.

До магазина Эдику надо было идти примерно полчаса. Была середина апреля. Только-только налаживалась весенняя погода. Молодая травка благодаря погожим денькам дружно тянулась вверх к ласковому солнышку, радуя глаз изумрудным сиянием. На некоторых деревьях появились глянцевые крошки-листочки.

Чем ближе Эдик подходил к магазину, тем сильнее росла тревога в его душе, сводя на нет настрой сделать решительный шаг. Стал думать: может, ему кажется, что Леночка не против его ухаживаний? Может, она так добра к нему, потому что хочет, чтобы он не чувствовал себя ущербным? Ещё Эдику была неприятна мысль о том, что, допустим, Леночка согласится встречаться, а потом будет стесняться показываться с ним на людях и он будет страдать от этого.

Не доходя немного до работы, увидел, будто воры залезли в его квартиру и нашли тайник, где он прятал деньги, которые копил на замену старых водопроводных труб и дышащей на ладан газовой колонки шестьдесят четвёртого года выпуска. Пришлось Эдику останавливаться и, озираясь по сторонам, ставить защиту от сглаза: стучать по спичечному коробку и плевать через левое плечо по всем правилам. Уж больно ужасной была мысль.

С утра в магазине было немного народу. Леночка принимала товар, возилась с бумагами. Когда освободилась, появились покупатели, не получилось оказаться наедине. Но после часа дня наступило затишье и возникла благоприятная ситуация. Она подошла к нему, когда он, рассеянно глядя на роскошный розовый итальянский унитаз, украдкой стучал по спичечному коробку и, едва повернув голову, плевал через левое плечо, чтобы Бельчиков не подходил к ним сегодня, и заговорила с ним:

– Слушай, Эдик, смотрела вчера «Пусть говорят», дочь Гурченко обсуждали. Совсем на мать не похожа. Толстая, мордатая. Вид пропитой бабы… Курит. Одета ужасно. Шарф непомерно большой напялила… Да, мужей Людочка меняла, как перчатки. Первый – какой-то грузин, от него дочурка получилась. Пять штук было… Медсестрой работает. Давно уже бабка. Показывали, как плакала на могиле матери. С дочерью и внучкой была. А слёзы неискренние… Внучка такая лапочка! Сколько лет не общались… Жили, как чужие.

– Ей, эт самое, некогда было. Вся, эт самое, в искусстве была, – вставил Эдик.

– Да, не до дочери было, вот и стали чужими. Съёмки, концерты, гулянки. Какие тут дети. Дети – помеха, – продолжала Леночка.

Эдик слушал Леночку и, хотя на языке крутилась заготовленная фраза – «Лена, можно, эт самое, пригласить тебя в кино», – чувствовал, что вряд ли произнесёт её.

– Говорила: «Не хочу стареть». Да, сколько сил и средств тратила, чтобы выглядеть молодой. Нелепый случай всю жизнь перечеркнул. Упала, сломала шейку бедра – и всё, конец жизни… Все в семье были полными, только она одна как тростиночка. Бедная, морила себя голодом…

Вдруг Эдик заметил, как сзади к Леночке крадётся Бельчиков. Он делал ему знаки, чтобы не предупреждал её. Видимо, хотел схватить сзади и приподнять над полом. Но Эдик не послушал его:

– Бельчиков, эт самое, идёт.

Леночка оглянулась и увернулась от ручищ шутника, которые были уже готовы схватить её.

– Ути-пути! – Бельчиков продолжал двигаться с протянутыми руками к отпрянувшей Леночке, слегка пригибаясь и делая губы трубочкой. Потом выпрямился и спросил: – Слыхали, радиация от Фукусимы уже к нам добралась? Ну всё, Эдик, нам с тобой хана. Облысеем – кому нужны будем? Мне-то пофиг, я с бабами до отвала накувыркался, а вот тебе…

– Я уже купила йодированной соли несколько пачек. Добавляю в еду на всякий случай, – перебила Бельчикова Леночка. – Не дай бог, нас ещё тряхнёт! Наша-то АЭС, поди, не чета японской. Развалится в одночасье. Боже, за что людям такое наказание?

– Много, эт самое, йодированной соли есть нельзя. Вредно, эт самое, – посоветовал Эдик.

– Да пусть лопает, на одну дуру меньше будет, – пошутил Бельчиков

– Та я немного добавляю. Ничего не будет. А слыхали, этого ублюдка, который в Минске метро взорвал, по звонку на мобильник вычислили, – поделилась Леночка.

– Сволочь! На кол надо таких сажать! – разозлился Бельчиков. – Разводят нюни с этими козлами. А у нас что? Педофилам условные сроки дают. Будь моя воля, ни одной тюрьмы не было бы на земле. Всех ублюдков уничтожал бы. Правильно, Эдик?

– Обеими, эт самое, руками за, – ответил Эдик, весь в напряжении, ожидая очередного подкола на больную тему.

В отделе светильников появился покупатель. Рыжеволосая женщина, задрав голову, смотрела на красивую люстру под хрусталь, свисающую с потолка. Бельчиков ушёл. Снова возникла благоприятная ситуация, но Эдик никак не мог преодолеть себя. Опять появился Бельчиков. На этот раз он встал на некотором отдалении так, чтобы его не видела Леночка, и стал, как будто в насмешку над нерешительностью Эдика, корча рожу и шевеля губами в беззвучном монологе, указывая пальцем то на него, то на неё, показывать непристойные жесты и телодвижения: мол, так надо с ней делать. Леночка же всё говорила и говорила. Бельчиков ушёл к покупателю, и в который раз у Эдика возникла возможность без помех назначить Леночке свидание. Но он всё тянул и тянул, да так и не смог решиться.

Эдик шёл домой и думал: «Какой же я, эт самое, трус! Не могу, эт самое, себя заставить, и всё. Хоть, эт самое, тресни. Эх, эт самое, не был бы я уродом… Разве, эт самое, я боялся бы!» Настроение было ужасное, подавленное. Всю дорогу ему казалось, что все смотрят на него и думают, какой он некрасивый. Прошёл по-над стеночкой своего дома в подъезд, стал подниматься по лестнице. На площадке между вторым и третьим этажами услышал звонкий собачий лай и звук открывающейся двери на третьем этаже. Видно, выводили левретку на прогулку. Вихрем взметнулся Эдик вверх, быстро открыл дверь, зашёл в квартиру и, тяжело дыша, задал себе вопрос: «Когда же я, эт самое, не буду прятаться от людей? – И тут же ответил: – Никогда».

Настало время чревоугодия, главного удовольствия в жизни Эдика. Стал готовить себе омлет с ветчиной и сыром. «Может, эт самое, операцию сделать? Нос, эт самое, увеличить. А деньги, эт самое, где взять? Э-хе-хе, кругом, эт самое, облом, западня. Обречён, эт самое, на презрение и одиночество. Зачем, эт самое, мне такая жизнь нужна… Единственная радость, эт самое, – вкусно покушать», – думал Эдик.

После еды стал мыть посуду и разбил тарелку. Вскипела ненависть к себе. Схватил нож и со словами: «У, эт самое, ублюдок, мопс! Убью, эт самое, когда-нибудь себя! Убью!» – стал имитировать удары в сердце, почти касаясь остриём тела. Прибравшись на кухне, засунул за щёку чупа-чупс и лёг на диван.

Обида на судьбу душила Эдика. Слёзы наполнили глаза, спазмы сдавили горло, тело стало тяжёлым, непослушным. Так и пролежал, страдая от безысходности, до начала двенадцатого. Решил уволиться с работы, чтобы никогда больше не видеть Леночку и не мучиться. Перед тем как лечь спать, дольше обычного проверял газ и трубы. От усилившейся депрессии голова совсем перестала соображать, смотрит и не видит. Кое-как справился. Уже стал было засыпать, как возникла страшная мысль: прорвало водопроводную трубу на кухне, хлещет вода, заливая нижних соседей. Встал, стараясь не скрипеть паркетом, прошёл в санузел, закрыл шаровой кран на трубе, отходящей от стояка, ещё раз всё проверил и снова поставил защиту с плеванием и стучанием. Возвращаясь, со слезами на глазах прошептал: «Боже, эт самое, где ты? Почему, эт самое, нет от тебя помощи?»

Сегодня у Эдика выходной день. Надо идти за овощами и фруктами на рынок, который в сорока минутах ходьбы от дома. Цены там существенно ниже, чем в магазинах. Эдик всегда ходил туда и обратно пешком, чтобы не тратить деньги на проезд. Настроение после вчерашнего никакое. Когда открыл скрипучую деревянную дверь, мелькнула мысль, что загорелся телевизор. Зашёл в туфлях в комнату, оглядел его, пощупал рукой. Вроде в порядке. Только взялся за засов, чтобы открыть железную дверь, как в подъезде послышался шум. Посмотрел в дверной глазок. Увидел седого старика-соседа, выходящего с сумками из квартиры. Следом вышла его жена, такая же беловолосая, как и муж, полная старуха с утиной походкой, тоже с сумками, она со смехом что-то говорила ему. Пришлось Эдику пару минут ждать, пока она закроет дверь и уйдёт подальше вниз. Закрыл тихонько ключом двери и, прислушиваясь, куда дошли соседи, медленно стал спускаться. Послышалось пиканье домофона, означающее, что открылась входная дверь. Эдик остановился и стал наблюдать за стариками в окно. Дождался, когда они дотелепаются до своей машины, и только после этого вышел во двор. Быстренько, чуть не наступив на мёртвого голубя, лежащего на дорожке, по-над стеночкой, скрываемый густой сиренью, прошмыгнул на дорогу, свернул к помойке и оттуда по узкой асфальтированной дорожке пошёл в сторону рынка. Подумал: «Как вор, эт самое, какой-то. Как же, эт самое, надоело прятаться от людей. Рассчитаюсь, эт самое, завтра, продам квартиру и уеду, эт самое, куда-нибудь в глухомань. Стыдно, эт самое, людям в глаза смотреть».

Пришёл на рынок, встал у торгового киоска, где всегда покупал продукты. Здесь цены были чуть ниже, чем у других. Очереди не было. Внутри помещения стоял крупный мужчина лет тридцати пяти, в солнцезащитных очках, и говорил продавцу, улыбчивому кавказцу небольшого росточка, что ему надо купить. Тот брал овощи и фрукты из ящиков, стоящих на полках и на полу, складывал в прозрачные мешки и взвешивал на электронных весах, отмечая стоимость. Подошла пожилая женщина, взяла вилок цветной капусты из ящика, стоящего у киоска, и встала за Эдиком. Когда продавец занимался делом, мужчина переговаривался по телефону, видимо, с женой, узнавая, что ещё покупать. Дело затянулось надолго. Женщина стала нервничать.

– Как же долго, – ворчала она.

Эдик никуда не торопился. Всё переживал вчерашнее. Думал о своём уродстве, никчёмности, о безысходности, о том, что обречён на мучения, что судьба его – до гроба ходить по-над стеночкой. Вспомнил, как Бельчиков в конце рабочего дня при нём приставал к Леночке. На этот раз нагло, ухмыляясь, со словами «Это что, мойхэр?» пощупал её блузку, касаясь груди. Потом, когда они выходили из магазина, с мерзкой улыбкой что-то негромко говорил ей, без стеснения оглядывая сзади. Эдик был уверен, что этот безнравственный человек предлагает Леночке вступить с ним в интимную связь. Вспоминал и говорил себе: «Завтра, эт самое, буду увольняться. Сколько, эт самое, можно мучиться? Надо, эт самое, постараться забыть Леночку».

Пожилая женщина не выдержала, стала выражать недовольство:

– Сколько можно ждать! Надоело! Быстрее нельзя?

– Я что, без очереди залез? – оправдывался господин в очках, повернув к ней голову.

– Три часа возитесь, разве так можно? – не унималась женщина.

– Что мне, по-вашему, уходить, не сделав покупки? – возмущался он.

Эдик решил дать совет мужчине:

– Да, эт самое, не обращайте внимания. Делайте, эт самое, своё дело.

Мужчина снова зашёл вглубь киоска и продолжал делать заказы продавцу.

Вдруг Эдик почувствовал, как кто-то лезет ему в карман. Он инстинктивно взялся за карман и повернул голову. Но увидел не вора, как ожидал, а Леночку.

– Это, эт самое, ты? – изумился Эдик

– Хотела обворовать тебя, но неудачно, – сказала Леночка, обнажив жемчужные зубы в улыбке. – Добрый день! Где деньги прячешь?

Была она в белой куртке и джинсах. Стояла очень близко к Эдику. От неё исходил приятный аромат духов. Эдик так разволновался, что только через довольно продолжительную паузу ответил:

– Эт самое, в кармане пиджака.

– За чем стоим?

– Да вот, эт самое, морковку надо купить, петрушку, эт самое, огурцы…

Наконец мужчина в очках всё купил, расплатился, взял пакеты в обе руки и пошёл грузить покупки в багажник иномарки. Леночка уже купила себе продукты, и, как только Эдик отоварился, они пошли домой. Леночка стала рассказывать Эдику про бриллианты Зыкиной. О том, как её помощница хотела присвоить их, но правоохранительные органы помешали. Объявила Эдику свежую новость: на дне рождения примадонны впервые в свет после перенесённого инсульта вышел Боря Моисеев. Говорила в своей обычной манере, часто взглядывая на Эдика добрыми глазами.

Скоро Эдик расслабился, повеселел немного. Бросал короткие взгляды на Леночку и думал, какая она милая, обаятельная, простодушная. Оказалось, что им какое-то время идти в одном направлении, что дома; их недалеко друг от друга, всего в получасе ходьбы. Иной раз Леночка будто нечаянно касалась своим плечом его плеча и один раз даже прильнула бедром. Эдику показалось, что она не случайно это делает. Перейдя перекрёсток, дошли до конца длинной хрущёвки, стоявшей напротив конечной трамвайной остановки.

– Здесь мне направо надо, Эдик, – сказала Леночка.

– А в кино, эт самое, не хочешь со мной сходить? – неожиданно соскочило с языка Эдика.

– Ну а чего, давай сходим, – почти не раздумывая, ответила Леночка.

Быстрота, с которой она согласилась, привела Эдика в замешательство. Стоял перед ней, как столб, ничего не соображая и глупо улыбаясь. Насилу Леночке удалось договориться, вытягивая из него клещами каждое слово, когда он ей позвонит и где они встретятся.

Шёл Эдик домой и до конца не верил, что Леночка согласилась. Да и ещё так легко, будто давно ждала от него этого шага. Мысли хаотично неслись по коре больших полушарий, наталкиваясь друг на друга: «Согласилась, эт самое… Неужели, эт самое, согласилась? Дурак, эт самое… Раньше, эт самое, надо было… Она, эт самое, давно готова была. Смелее, эт самое, надо было…» Появились ранее не знакомые ему чувства: чувство своей значимости, востребованности, довольства собой… Голова Эдика сама собой приподнялась, расправились плечи. Было подозрение, что Леночка согласилась на встречу по доброте душевной, чтобы не огорчать его отказом… Но всё же радость была огромной: это была первая в его жизни победа на любовном фронте, хотя и не без помощи Леночки. Рот Эдика раскрылся в непроизвольной улыбке. Шедшие навстречу люди невольно обращали на него внимание, возможно, думая: «Чего этот чудак цветёт, как майская роза?» Он так погрузился в свои волнительные и радостные мысли, что не повернул налево, как надо было, а с полкилометра шёл прямо и пришёл в себя, лишь оказавшись перед огромным пустырём. Пришлось возвращаться с пятикилограммовой сумкой назад и идти в кинотеатр за билетами на вечерний сеанс.

Домой Эдик шёл не по-над стеночкой, как обычно, а прямо, через двор. Медленно поднялся на пятый этаж. Он не боялся встретиться с соседями: ему уже не стыдно было смотреть им в глаза. Ведь у него, считай, была женщина, а раз так, он уже вполне полноценный.

Времени до свидания было много, но и дел предостаточно. Отобедав, стал готовиться к походу в кино. Искупался, погладил брюки и рубашку, начистил до блеска туфли, навёл порядок в квартире… Настроение приподнятое. Пока занимался делами, несколько раз подходил к зеркалу. Глядел – и не видел прежнего Эдика: мрачного, неулыбчивого, с печальным взглядом исподлобья. Теперь на него смотрел другой Эдик – улыбающийся, просветлённый, с блестящими весёлыми глазами. Радость разительно изменила его. Ему даже показалось, что и нос подрос, и щёки уменьшились. «Не такой, эт самое, я и урод. Что я вбил, эт самое, себе в голову? Смелее, эт самое, надо было. Эх, эт самое, дурак я дурак. Давным-давно, эт самое, была бы у меня женщина», – думал Эдик.

Выходя из квартиры, только мельком взглянул на газовый вентиль на кухне. Хотел было сказать про себя: «Дай бог, эт самое, чтобы всё было нормально, и не дай бог, эт самое, наоборот», – но ограничился фразой о защите. Когда шёл по улице, невольно смотрел на мужчин, идущих с женщинами, и отмечал, что многие из них ничуть не лучше, чем он, а имеют симпатичных подруг. Проходя мимо Сбербанка, увидел пожилого мужика под ручку с молодой, симпатичной фигуристой женщиной. Эдик был поражён его уродством: узкоплечий, пузатый, морщинистый и с огромным красным носярой, нависающим над верхней губой – точь-в-точь как у обезьяны-носача. Эдик даже позлорадствовал немного. Он был красавцем в сравнении с ним.

Они сидели почти в середине зала. Что там было на экране, Эдика совершенно не интересовало. Если бы кто-нибудь спросил его, что за фильм и о чём, Эдик наверняка бы пожал плечами: «А чёрт его, эт самое, знает!» Он только делал вид, что смотрит кино. Всё внимание было приковано к Леночке. Эдик косил на неё глаза, ловя каждое движение, чувствуя тепло руки на подлокотнике кресла. Он так осмелел, что стал даже немного шалить. Как бы невзначай касался кистью руки её руки, как будто это произошло от того, что он закинул ногу на ногу или сел глубже в кресле, а в какое-то мгновение хотел коснуться своей коленкой её ноги, но вовремя спохватился: это уж слишком. Ещё время от времени затевал такую игру: отодвигал немного свою руку от руки Леночки и ждал, когда она первой прижмёт к нему своё предплечье. Стал таким раскованным, что, желая показать даме сердца, какой он смельчак, сделал замечание девушке, которая, по его мнению, мешала смотреть кино, гремя фольгой, разворачивая шоколадку. Как же было хорошо у Эдика на душе! Легко, свободно, светло.

Когда они вышли из кинотеатра, было уже темно. Спускаясь вниз по лестнице, Эдик, как галантный кавалер, взял Леночку под руку, чтобы не оступилась, и уже не убирал её. Глядел на людей вокруг открыто, смело, даже с некоторым вызовом: вот, мол, я каков, не хуже других! Леночка же была в своём репертуаре: едва встав с кресла, начала рассусоливать о событиях, происходивших в фильме. Начисто забыв, что у него и нос маленький, и зарплата, Эдик шёл с гордо поднятой головой. Когда до поворота к дому Леночки оставалось всего ничего, Эдик сказал:

– Лена, эт самое, пойдём ко мне в гости. Чайку, эт самое, попьём, посидим.

Леночка поглядела на него с хитринкой:

– А торт будет? Будет – пойду.

– Будет тебе, эт самое, и торт, и кофе с какао, – пошутил Эдик.

Они перешли проспект по пешеходному переходу, нырнули под арку между секциями длинной многоэтажки и оказались во дворе. Не было ни души. По-над домами стояли автомобили, поблёскивая в тусклом свете лампочек, висящих над дверьми подъездов. Не прошли они и двадцати шагов, как двери одной из машин открылись, из неё вышли двое мужчин. Один был среднего роста, другой чуть повыше.

– А что это мы так поздно идём? – приблизившись к Эдику и Леночке, обратился тот, кто был пониже. – Документики попрошу предъявить.

Они остановились. Это показалось странным. Тем более люди были в штатском, и от обоих разило алкоголем.

Мужчина на секунду поднёс к их лицам какую-то корочку в раскрытом виде и добавил скороговоркой:

– Начальник московского отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков майор П…

Фамилию, которую он назвал, разобрать было практически невозможно. То ли Пораковский, то ли Палиновский, то ли ещё как. Ни Эдик, ни Леночка никогда не носили с собой паспорт. Сказали об этом.

– Как же вы без документиков ходите? А на вас ориентировочка. Что, ребята, признавайтесь честно, героинчиком торгуем?

Ошарашенные, Эдик и Леночка переглянулись.

– Вы что, какой героин? Мы из кино идём! – возмутилась Леночка.

– За кого, эт самое, вы нас принимаете? – поддержал её Эдик.

– А ну-ка, Витёк, приготовься, – обратился майор к напарнику, пристроившемуся сзади Эдика, – сейчас проверим, есть у них с собой наркота или нет.

Он достал мобильный телефон, направил на Эдика и продолжал:

– Проверь, карман у этого господина, а я снимать буду.

Витёк сунул руку в карман куртки Эдика и достал небольшой целлофановый пакетик.

– Значит, из кино? А наркотики на дороге нашли! Не выбросили, жаль добру пропадать, так, что ли? – съязвил майор. – Садитесь в машину, будем протокол изъятия оформлять.

– Подкинули, твари, – вспыхнула Леночка. – Вы что, проклятые выродки, творите! Полицаи! Менты поганые!

– Я тебе, падла рыжая, покажу полицая, – закричал майор. – Тащи, Витёк, суку в машину.

Витёк схватил Леночку за рукав и потянул к машине.

У Эдика потемнело в глазах от гнева. Чудовищная сила забурлила в мышцах. Его женщину обозвали грязными словами, бесцеремонно обращаются с ней. Он схватил полицейского за плечо.

– Отпусти, эт самое, ублюдок, иначе, эт самое, я тебя напополам поломаю!

Эдик с такой силой сжал его плечо, что тот отпустил Леночку. В следующее мгновение резко рванул полицейского за одежду – и тот, как пушинка, отлетел в сторону и упал на бок.

Майор вытащил пистолет и направил на Эдика.

– За неповиновение… Я тебя, козёл…

Развернувшись в сторону майора, Эдик широко размахнулся и ударил его по лицу. Удар был такой силы, что полицейский, выронив пистолет, сначала боком, а потом лицом вперёд просеменил немного, споткнулся о бордюр и упал на территорию сквера, уткнувшись головой в парапет. Тем временем с земли поднялся Витёк и нанёс Эдику два быстрых удара кулаками поочерёдно слева и справа, по щекам. Но Эдик стоял, как скала. Даже не шелохнулся. Это обстоятельство несколько озадачило полицейского. Пока он пребывал в двухсекундном замешательстве, Эдик снова разудало размахнулся и залепил ему звучную оплеуху, отправив к начальнику. Разгорячённый, пнул ногой пистолет, подошёл, взял обоих за шиворот, поднял и, несильно ударяя друг о друга лбами, стал говорить им в страшном гневе:

– Проклятые негодяи, эт самое! Вы что, эт самое, ублюдки, делаете? Как вам, эт самое, не стыдно? Это мой, эт самое, город, и я не хочу, эт самое, чтобы вы беспредельничали в нём! Не позволю, эт самое! Ещё раз, эт самое, увижу вас здесь – напополам поломаю! Всё ли вам, эт самое, проклятые полицаи, понятно?

Избитые и напуганные полицейские, совсем недавно отмечавшие успешную переаттестацию и чувствовавшие себя пупами вселенной, вершителями людских судеб, кивали и вместо слов мычали что-то означающее, что они очень хорошо поняли Эдика. Леночка тоже была напугана. Боялась, как бы он их не поубивал ненароком. Подошла и, трогая его за рукав, говорила робко:

– Хватит, Эдик, хватит, пойдём.

– Дайте мне, эт самое, слово, что никогда не будете совершать преступления и, эт самое, честно будете служить Родине! – не мог успокоиться Эдик.

Полицейские вразнобой забормотали:

– Да даём, даём…

– А теперь, эт самое, валите отсюда! – сказал Эдик и стал наблюдать, как те, понурые, как побитые собаки, плетутся к машине. Майор сплёвывал кровь: он прокусил язык. А напарник, щупая мокрую мотню, жалел, что вовремя не облегчился, обпившись пива, празднуя переаттестацию.

Вдруг Эдик крикнул:

– Стоять!

Полицейские остановились. Эдик подошёл к майору, отобрал телефон, бросил с размаху на асфальт и вдобавок ещё и потоптал его.

Взял Леночку под руку, и они пошли своей дорогой.

Что Эдик может быть таким грозным, стало полной неожиданностью для Леночки. Эта ситуация потрясла её до глубины души: её тихий, застенчивый ухажёр способен на такой отчаянный поступок! Леночка, как ребёнок, радовалась, что Эдик проучил негодяев. Они с Эдиком вспоминали, как те вели себя до и после взбучки: вначале были наглыми, уверенными, что могут безнаказанно творить зло, – а потом, получив по морде, выглядели растерянными, тихими, как отшлёпанные за шкоду малолетки. Леночка была не только удивлена вдруг открывшимися необыкновенными способностями Эдика, но ещё и восхищена. Пела Эдику дифирамбы: он мужественный, сильный! Эдик и сам был удивлён, что способен на такое. Он и не подозревал, что обладает огромной силой, способен легко справиться даже с двумя здоровыми мужиками. Впервые в жизни Эдик встал на защиту не только своих чести и достоинства, но чести и достоинства близкого человека – и вышел победителем. Впервые в жизни почувствовал, что значит быть победителем. Это окрыляло, возвышало, было необыкновенно приятно, ни с чем не сравнимо. Гордость переполняла его. Стало абсолютно ясно: чтобы тебя любили и ты сам себя любил, надо быть не только добрым и справедливым, но ещё сильным и смелым, давать отпор тем, кто унижает тебя или твоих близких.

Внутренним взором Эдик взглянул в своё далёкое несчастливое детство и видел, что беда его была не в том, что он походил на мопса, а в том, что был слабым духом и давал безнаказанно унижать себя. Не любили его не за некрасивое лицо, а за нерешительность и трусливость. Если бы он давал достойный отпор бессердечным детям-зверькам, его уважали бы, по крайней мере, считались бы и не смеялись над ним. И самое главное – он сам себя уважал бы, меньше обращал бы внимания на неказистую внешность. Эдику было странно: как раньше он не понимал этой простой истины, не видел очевидного? Чувствовать себя сильным и смелым несоизмеримо лучше, чем слабым и трусливым. Как будто чары злой колдуньи вдруг утратили действие, а долго болевшая душа его исцелилась. Эдик шёл с гордо поднятой головой, довольный собой, слушал Леночкины восторги – и в них не было и намёка на жалость – и вдыхал полной грудью прохладный вечерний воздух.

А не доходя метров двести до дома, Эдик впервые в жизни поцеловался с женщиной. Леночка так была восхищена Эдиком, что не удержалась, остановилась, притянула его голову к себе – в момент, когда он говорил: «Будут знать, эт самое, как со мной связываться», – и со словами: «Дай я тебя чмокну в щёчку, мой герой» – поцеловала его в правую щёку. Он в ответ тоже её небрежно поцеловал, будто сделал одолжение. Потом, словно опомнясь, стал целовать по-настоящему. Несколько раз они останавливались, чтобы помиловаться. Причём Эдик вовсю старался показать, что весьма опытен в амурных делах и все эти приёмчики ему хорошо знакомы. В подъезде Эдик говорил специально громко, чтобы все слышали, что он идёт с женщиной, несмотря на позднее время, и напоследок с жутким грохотом закрыл железную входную дверь.

* * *

– Это, эт самое, хорошая мойка. Нержавейка, эт самое. Цена, эт самое, не кусачая. Всего, эт самое, восемьсот рублей.

– Значит, лучше эту покупать? А эта чья?

– Эта, эт самое, финская. Из, эт самое, искусственного камня. Дорогая, эт самое. Пять, эт самое, семьсот.

Тут Эдик увидел, как Бельчиков подошёл к Леночке. Он встал так, чтобы они оставались в его поле зрения. «Пусть, эт самое, хоть пальцем тронет, я его, эт самое, напополам поломаю», – решил Эдик.

– Так эту покупать?

– Эту, эт самое, эту.

Он увидел, как Бельчиков дёргает Леночку за кофточку и что-то при этом говорит, нагло улыбаясь. Эдик бросил покупателя и подошёл к ним.

– Ты что, эт самое, её трогаешь? Вали, эт самое, отсюда!

Бельчиков удивлённо уставился на Эдика. Он не ожидал от ничтожества такого фривольного отношения к себе. Вероятно, в глубинах его сознания шёл примерно такой мыслительный процесс: «Что это с ним? Почему он такой неестественно смелый? А не переспал ли этот придурок с Ленкой? Будь, Кеша, поосторожней с этим идиотом». Но вопреки предостережению внутреннего голоса поступил, как привык.

– А чё, она твоя собственность?

– Не твоё, эт самое, дело! Вали, эт самое, отсюда!

Ошеломлённый Бельчиков хотел было сказать в ответ какую-то дерзость, но не успел. Эдик с такой силой толкнул его в грудь, что тот, взмахнув руками и мелко пропятившись немного, упал и ещё метра два-три скользил на спине по пыльному керамическому полу магазина. Это было так неожиданно, что у сотрудников, ставших свидетелями, открылись рты от удивления, и многие до самого окончания работы так и проходили с раззявленными варежками и внутренним восклицанием: «Вот тебе и тихоня!» А о Бельчикове и говорить нечего. Долго ещё, посрамлённый, в шоке, он бесцельно бродил в своём отделе в пыльных брюках, с искривлённым в подкову от недоумения ртом, до конца не веря, что Эдик способен на такое. С того случая глядел на него с уважением и больше никогда, разве что мысленно, не подшучивал над ним и его Леночкой. А когда стало известно, что Эдик отлупил полицейских (Леночка по секрету рассказала об этом даме с вороньим лицом), то и вовсе стал заискивать перед ним, как какая-то шавка перед матёрым кобелём, иногда невольно обращаясь по имени и отчеству. Урок «не унижай последнего, ибо последний может стать первым», преподнесённый ему Эдиком, не прошёл даром. Стал Бельчиков немного другим: более тихим и сдержанным, с печатью лёгкой печали на смуглом лице, будто понял что-то очень важное. И даже не так сильно ржал, когда приподнимал какую-нибудь сотрудницу над полом.

Больше никто не видит Эдика неуверенным в себе и унылым. Ходит он с гордо поднятой головой, распрямлёнными богатырскими плечами, грудь колесом и твёрдый шаг, от чего слегка подрагивают его бурундучьи щёки. Весь его вид недвусмысленно говорит: только попробуйте унизить меня – напополам поломаю! Сотрудники магазина объясняют чудесное преображение Эдика любовью к Леночке. Ведь, по всеобщему мнению, только любовь способна творить чудеса. Так оно, в общем-то, и было. А Эдик до сих пор удивляется, как он столько долгих лет не видел очевидного, не понимал: чтобы тебя уважали и любили, надо прежде себя полюбить, что надо защищать честь и достоинство – независимо от того, красив ты или нет. Что ощущать себя сильным и смелым, способным в любой момент дать отпор нелюдям, несравнимо лучше, чем чувствовать себя слабым и трусливым. Лучше радоваться жизни, чем пребывать в унынии. Гордиться собой и ходить с высоко поднятой головой, чем презирать себя, страдать от сознания своей неполноценности, стыдиться смотреть людям в глаза и ходить по-над стеночкой.