Сбор средств

Телевизор работал без звука. В серой полутьме комнаты экран казался огромным, фосфоресцирующим глазом, который следил за мной. На экране сменялись кадры: бесконечные синие коридоры, врачи в безликих масках и, наконец, лицо годовалого ребенка. Из-за специфики объектива или, возможно, из-за прогрессирующей болезни его глаза занимали половину лица. Под портретом пульсировала красная строка: «Срочный сбор. Генетическая поломка. Осталось 4 часа. Спасите Гошу».
В груди у меня что-то болезненно повернулось. Какая-то шестеренка моего внутреннего механизма, доселе спавшая, со скрежетом пришла в движение. Я должен был немедленно перевести деньги. Пятьсот рублей? Тысячу? Все, что было на карте. Этот перевод казался мне единственным оправданием моего затянувшегося, душного существования в этой квартире.
Я протянул руку к журнальному столику, где лежал телефон. Экран был темен. Я нажал на кнопку — телефон потребовал распознавания лица. Я поднес его к глазам, но аппарат недовольно завибрировал: «Лицо не распознано». Конечно, я был без очков. Без очков мое лицо для государственной системы аутентификации представляло собой лишь размытое, подозрительное пятно.
— Где же они? — пробормотал я, начиная лихорадочно шарить по столу. Стеклянный стакан покатился и с глухим стуком упал на ковер, слава Богу, не разбившись. Очков не было. Я перерыл стопку старых квитанций за капремонт, заглянул под диван, проверил карманы домашнего халата. Время уходило. На экране телевизора Гоша смотрел на меня уже с явным упреком. Каждая секунда промедления делала меня соучастником его неминуемого исчезновения.
Наконец, очки обнаружились на моем собственном лбу. Стыдясь своей ничтожности, я сдернул их на переносицу, схватил телефон, приложил палец к сканеру, ввел пин-код, открыл банковское приложение, которое почему-то решило именно в эту секунду обновиться, требуя подтверждения пользовательского соглашения на сорока страницах…
Когда я поднял глаза на телевизор, Гоши уже не было. На экране с неестественным, глянцевым дружелюбием крутился розовый надувной круг, рекламирующий крем от геморроя. Строка со сбором исчезла. Ни номера, ни короткого смс-кода, ни названия фонда.
Меня охватил холодный, липкий ужас. Я пропустил. Я опоздал. Из-за собственной слепоты и неповоротливости пальцев я вычеркнул человека из жизни.
Не раздумывая, я набросил пальто прямо на халат, сунул ноги в ботинки и, даже не завязав шнурки, выбежал на лестничную клетку. Лифт, как назло, застрял где-то на верхних этажах, издавая утробные, механические вздохи. Я бросился вниз по бетонным ступеням.
На улице царила привычная сырая сырость российского октября. Фонари горели тускло, словно им тоже не хватало средств на существование. Окружающие многоэтажки высились над головой, как стены колоссального серого лабиринта, из которого не было выхода.
Навстречу мне шел мужчина в тяжелой кожаной куртке, уткнувшись в воротник. Я преградил ему дорогу.
— Извините! — задыхаясь, крикнул я. — Пожалуйста, вы не видели? На третьем канале, только что! Маленький мальчик, Гоша. У него поломка. Нужно перевести деньги по телефону. Какой там был номер? Скажите, умоляю, какой номер?!
Мужчина остановился, медленно перевел на меня взгляд пустых, оловянных глаз и сухо произнес:
— Гражданин, пройдите на остановку. Там висит расписание. Все вопросы к диспетчеру.
— Какому диспетчеру? Причем тут автобусы?! Ребенок умирает! — закричал я, хватая его за рукав, но он брезгливо отдернул руку и растворился в тумане.
Я бросился к женщине с тяжелыми сумками.
— Помогите! Номер для Гоши! Короткий номер, туда надо отправить смс со словом «ЖИВИ» или «СПАСИ»! Вы же женщина, у вас должно быть сердце!
Она испуганно отшатнулась, прижав сумки к животу.
— Сумасшедший… Коля, звони в полицию! — крикнула она в пустоту, хотя никакого Коли рядом не было.
Я бегал от одного прохожего к другому. Люди шарахались от меня, как от зачумленного. Их лица казались мне вырезанными из картона, их рты открывались, но вместо слов я слышал лишь шелест сухих листьев. Никто не знал номера. Никто не смотрел телевизор. Все они куда-то спешили, словно у каждого из них была своя, строго регламентированная и одобренная свыше траектория, отклонение от которой каралось немедленным исключением из списков живых.
В конце концов, ноги привели меня к небольшому круглосуточному павильону с вывеской «Продукты. Овощи. Табак». Внутри, за засиженным мухами пластиковым стеклом, сидела полная женщина в синем фартуке. На полочке над ее головой тихо бормотал точно такой же телевизор, как у меня.
— Вы! — я буквально упал на подоконник кассы. — Пожалуйста. Вы видели рекламу? Сбор для ребенка. Годовалый мальчик. Мне нужен номер телефона для перевода!
Женщина медленно подняла на меня тяжелый взгляд.
— Молодой человек, вы не туда пришли, — сухо сказала она. — Номер телефона Гоши уже аннулирован. Мальчик вырос.
— Как вырос?! — у меня подкосились колени. — Реклама была тридцать минут назад! Ему был год!
— Ну и что? — продавщица равнодушно зевнула. — Пока вы искали очки, прошло сорок два года. Бюрократическое время течет иначе, неужели вам не объяснили на входе в микрорайон? Теперь этот Георгий сам работает в Министерстве Встречных Потоков. Сидит в третьем корпусе, принимает жалобы от тех, кто не успел перевести ему деньги.
Из тумана за моей спиной со скрежетом выкатился ржавый рейсовый автобус без номеров. Двери с шипением распахнулись. Из кабины водителя по громкой связи раздался металлический голос:
— Пассажир, не успевший на сбор, пройдите в салон. Автобус следует до Министерства Встречных Потоков.
Пассажиры на остановке послушно задвигались, подталкивая меня к подножке. Я попытался вырваться, но чьи-то серые, затянутые в капрон и шерсть руки аккуратно, но непреклонно внесли меня внутрь. Двери захлопнулись.
Через минуту мы уже ехали по бесконечному коридору, стены которого были выложены казенным зеленым кафелем. Автобус плавно затормозил перед массивной дубовой дверью с золоченой табличкой: «Георгий Николаевич. Бывший младенец Гоша. Прием по вопросам несостоявшегося спасения».
Кондуктор в синем фартуке указал мне на дверь:
— Выходите. У вас ровно две минуты, пока не начнется реклама крема от геморроя.
Я толкнул дверь и оказался в кабинете, заставленном гигантскими детскими пирамидками высотой до потолка. За огромным Т-образным столом из красного дерева сидел сорокадвухлетний мужчина в строгом сером костюме-тройке. У него были те же самые огромные, занимающие половину лица детские глаза, но теперь в них читалась глубокая чиновничья усталость. На шее вместо галстука был повязан слюнявчик в полосочку.
— Присаживайтесь, — тихо, но веско сказал Георгий Николаевич, не поднимая глаз от папки с документами. — Очки, я вижу, вы все-таки нашли. Жаль, что так поздно.
— Я… я хотел перевести деньги… — заикаясь, начал я, протягивая к нему свой заблокированный телефон. — Мой банк обновлялся… лицо не распознавалось…
Георгий Николаевич тяжело вздохнул, достал из стола огромную круглую печать и с грохотом опустил ее на мое личное дело.
— Ваша вежливая отговорка принята и подшита к делу, — сказал он, и на его лице впервые появилась едва заметная, жутковатая младенческая улыбка. — В связи с тем, что вы не успели перевести мне тысячу рублей  вы назначаетесь моим законным опекуном на оставшуюся часть вашей жизни. Вы обязаны ежеминутно держать меня на ручках и качать. Полномочия вступают в силу незамедлительно.
Он вдруг начал стремительно уменьшаться в размерах, его серый костюм превратился в ползунки, но лицо, усы и тяжелый взгляд сорокалетнего чиновника остались прежними. Младенец ловко перелез через стол, прыгнул мне на руки и требовательно закричал грудным, но удивительно басовитым голосом:
— Уа-уа! Где мои отчисления на капремонт?! Качай меня, слышишь? Качай быстрее, а то подам в суд!
И я стоял посреди огромного кабинета, в полумраке, под прицелом немигающих глаз-блюдец, и покорно качал сорокадвухлетнего ребенка, боясь уронить его, потому что знал: если я уроню его сейчас, мне придется заполнять форму 4-Н в четырех экземплярах. А ручки выдавали только вчера.