Линия разлома. Глава девятая

“ Дрововоз “   

С самого утра Иркутск казался Асланбеку огромным, настороженным зверем, затаившимся перед прыжком.
Солнце встало странное, больное. Огромный багрово-свинцовый диск без лучей кое-как пробился сквозь морозную дымку на востоке и тут же завис над куполами Знаменского монастыря. Вокруг него поднялось жутковатое зимнее гало — два тусклых, огненных столба-«уха», подпирающих белёсое, выцветшее небо. В этом свете снег потерял свой чистый искристый блеск и стал блеклым, пепельно-серым, точно остывшая печная сажа перед бурей.

Асланбек правил подводой не торопясь. На розвальнях, среди колотых лиственничных плах, он смотрелся привычно и неприметно — зябнущий таежный дрововоз в рваном, пронятом махоркой тулупе поверх горской бурки, в лисьем малахае, надвинутым на самые брови. Но под заиндевевшим мехом его темные, агатовые глаза двигались непрерывно, фиксируя малейшие нюансы городской жизни.

— Дрова-а! Колотые, сухие дрова! Время от времени выкрикивал извозчик пристально скользя взглядом по деревянным срубам.
И город Асланбеку не нравился.

На паромном взвозе через Ангару, где обычно толпились только усатые городовые да пьяные извозчики, нынче стоял казачий пикет. Казаки в тяжелых башлыках не просто грели руки у железной  бочки  — они въедливо вглядывались в лицо каждого, кто въезжал с тракта.

У Губернского правления суета была еще заметнее. Асланбек притормозил лошадь у поленницы, делая вид, что поправляет чересседельник, а сам боковым зрением наблюдал за крыльцом. Из дверей сыскного отделения один за другим выбегали нижние чины в незаметных мещанских поддёвках. Они не шли на посты — они рассыпались по подворотням, как волки, почуявшие свежий след.  Небо на глазах опускалось всё ниже, наливаясь тяжелой, графитовой синевой. Со стороны Байкала, сквозь падь Ангары, потянуло не холодом, а особым, сырым и острым запахом глубокого снежного нутра. Воробьи, обычно кружившие над базарными рядами,  замолкли и забились глубже под тесовые стрехи заброшенных амбаров.  В воздухе разило не просто суровой сибирской пургой — от Иркутска разило лихорадочным, суетливым сыском.
 
Слишком много полицейских шинелей, слишком много пристальных, вороватых взглядов из-под поднятых воротников.  И эта нервозность, точно сажа из дымохода, отравляла все городские улицы.

Лишь когда над Ангарой начали сгущаться густые, серые сумерки, а над крышами вкось потянулись столбы маслянистого дыма, Асланбек свернул с центральных улиц.
Выждав, пока пройдет патрульный городовой, он направил подводу в глухой, утонувший в сугробах переулок за зданием Главного телеграфа. Лошадь фыркала, выдувая из ноздрей белые клубы пара. Асланбек завел розвальни за высокую поленницу, накрыл старую кобылу ветошью и, помешкав мгновение, вошел в боковую, скрипнувшую дверь.

В подвале телеграфа пахло сочной густой гарью, сырым углем и прелым конским мылом. В темноте гудело пламя, бросая на кирпичные своды багровые, пляшущие сполохи.
Рустам, кряжистый кумык с черными по локоть руками, шумно гремел лопатой, кидая уголь в зев раскаленной печи.

— Ассаламу Iалайкум – Брат...  Рустам обернулся,  и с улыбкой протянул руку Аслану.
— Марша вогІийла -  Добро пожаловать...
— Мне нужно узнать о движение литерного состава  и последние сводки Хилкова — продолжил Аслан.

— Бумаги не надо, спроси на словах. Рустам отер липкий пот со лба промасленной рукавицей, оставляя на челе сальную черную полосу, и сплюнул на горячие угли:
— Пойду через подсобку, скажу — трубы забило. Выпотрошу ленты за два дня. Жди у поленницы.
Рустам прикрыл плотнее дверь, смахнул с лица сажу, сунул за пояс тяжелый угольный скребок и шагнул на узкую чугунную лестницу, ведущую в служебные помещения.
 
В узкой каморке на втором этаже стоял тяжелый, бумажный дух. Телеграфист Ливанов сидел у бронзовой станины аппарата Морзе, уткнувшись лицом в ладони. На столе, освещенном коптящим карсельским лафитником, в беспорядке валялись бумажные змеи.
Дверь отворилась без стука. На пороге стоял  Рустам, телеграфист недоуменно поднял глаза, рукой показывая на остывшую печь. Рустам улыбнулся.

—  Привет от Волка произнес он. Осип вздрогнул всем телом, руки затряслись судорожно хватая отворот служебного сюртука. Рустам погрозил пальцем.
— Говори быстро, когда идет литерный?
 
—  Что пишет Хилков? Ливанов, широко открыл глаза пытаясь что - то сказать, указывая за спину кочегара.  Кочегар быстро обернулся, но только увидел взмах руки.  Острая боль пронзила под реберье,  резко ударила в голову, в глазах потемнело, кочегар охнул, ноги стали ватными. Преодолевая слабость он выкинул руки и в уже в меркнувшим сознании, зарычав,  сжал горло нападающего мозолистыми пальцами,  ударил его затылком о чугунную станину аппарата Морзе. Раздался глухой, костяной треск. тело обмякло, выронив стилет, и кулем повалилось на вытертый войлочный ковер.

Осип, содрогаясь и мыча что -  то  не члено раздельное, от ужаса забился под стол, зажимая уши.

Рустам, задыхаясь и чувствуя, как под рубахой закипает горячая, густая кровь, сорвал со стола плотную стопку комковатых бумажных лент, сунул их за пазуху и, тяжело хромая, бросился вниз по чугунной лестнице.

Метель у поленницы закручивала белые, слепящие вихри. Асланбек стоял у розвальней, держа в руках возжи переминаясь с ноги на ногу.
Из черного зева котельной вывалилась фигура. Рустам рухнул на колени прямо в пухлый сугроб. На хрустальном снегу мгновенно расплылось темное, почти черное пятно, от которого пошел едва заметный пар.


Асланбек в один прыжок оказался рядом, подхватив кумыка под мышки и затянул за угол избы.
— Рустам! — горец приподнял его голову.
— Замятинские... — задыхаясь, прохрипел Рустам. Из его губ толчками выходила розовая, кровавая пена, заскорузлые пальцы мертвой хваткой сжимали бумажный сверток. — За телеграфистом  пришили... На, бери! Тут все депеши...
 
Кумык сунул окровавленную бумагу в руки Асланбеку, судорожно выгнулся и замер.
Асланбек нащупал пульс — сердце Рустама молчало.

Горец бережно накрыл тело убитого друга сухой попоной, сунул драгоценные ленты во внутренний карман бурки — ближе к источающему тепло телу, — вскочил на розвальни и с отмаша ожег лошадь вожжой.

А затем добавил сквозь стиснутые зубы низкое, яростное горское  — ХIай, геч лоьхцуш санна!«Как будто за смертью бежим!»)   Это было не просто понукание животного — в этом сдавленном, надрывном крике горца смешались и боль по убитому товарищу, и вся ярость этой страшной иркутской ночи, заставляющая взмыленную лошадь лететь по насту прочь от проклятого телеграфа.

Полозья взвизгнули на ледяной раскатистой бровке, и подвода со скрежетом выскочила из переулка, устремляясь по промерзшему Якутскому тракту в звенящую, темную сибирскую ночь — туда, где на Байкальском льду его ждал Степан Окада.
 

“ Анонимка“


К четырём часам дня солнце не закатилось — оно просто утонуло в надвигающейся с востока плотной, свинцовой стене. Граница между землей и небом окончательно размылась. Тайга на скалах стояла неподвижная, черная, словно выжженная, затаив дыхание перед первыми порывами верховика. Все вокруг — и старые лиственницы, и замерзшие ангарские торосы, и затихшие деревянные срубы Иркутска — ждало момента, когда эта мёртвая тишина сорвется в дикий, пронзительный свист белого ада.  Семён Петрович Невежин стоял у карты Байкала, вглядываясь через круглые стекла пенсне в извилистую линию берега. Поручик Арданов, не снимая полушубка, сноровисто набивал патронами барабан  тяжелого револьвера.

Тишину разбил короткий, резкий стук в резную дубовую дверь.
— Войдите, — не оборачиваясь, обронил Невежин.
На пороге возник унтер-офицер Городской заставы.  В руках, обтянутых грубой суконной рукавицей, он осторожно держал плотный конверт из дешевой, серой бумаги, используемой в  канцеляриях.

— Ваше высокоблагородие, — унтер вытянулся в струнку, тяжело дыша с мороза. — Мальчишка-газетчик прибежал к дверям - передал. Сказал, что ему сунул в руку какой-то проезжий извозчик у паромного взвоза, дал двугривенный и велел передать лично в руки главному Петербургскому чину.

Невежин медленно повернулся взял конверт.  Ни сургуча, ни адресной надписи — лишь на лицевой стороне скупой, чуть смазанной чернильной вязью выведено единственное слово: «Срочно».
— Свободны,  кивнул Семён Петрович унтеру, на ходу не спешно вскрывая серый конверт.
Арданов отложил револьвер и подошел ближе, чувствуя, как внутри натягивается струна.

Семён Петрович вскрыл конверт и извлек узкую полоску бумаги. Письмо было подмётным — без подписи, без обращения, выведенное нарочито измененным, угловатым чиновничьим почерком, с характерными «хвостиками» на буквах, какими обычно помещают секретные резолюции на полях губернских отчетов.

Невежин вслух прочитал скупые, въедливые строки:
«Человек в волчьей дохе ушел на Байкал. Нынче ночью его люди будут на льду у мыса Толстый.  Поспешите, если не хотите, чтобы первый паровоз Хилкова лег на дно вместе с вашей карьерой».

В кабинете снова воцарилась молчание. Лишь слышно было, как за окном набирал силу порывистый ветер, метя сухой снег по Губернаторской улице.
— Пометное письмо... — тихо,  произнес Арданов, вглядываясь в серый листок. — Анонимка? Наклеп или ловушка?
— О, это гораздо больше, чем ловушка, Валериан Павлович,
Семён Петрович подошел к лампе и положил пометный листок под сильный свет.

— Взгляните на бумагу, как видите она не для конторских дел.  Невежин поднес бумагу к носу, едва заметно прищурившись. — Пахнет тонким табаком «Гавана» и сухой канцелярией. Писано человеком, который сидит в мягком кресле, прекрасно знает обстановку и до смерти боится, что Окада заговорит.

— Продажная шкура  — выдохнул Арданов, и лицо его потемнело.
— Аноним сливает своего вчерашнего союзника, — Невежин тонко, сухо улыбнулся за стеклами пенсне. — Окада стал для кого то смертельно опасен. Ему нужно, чтобы мы своими руками уничтожили японского капитана на льду Байкала, а сам он останется в стороне — чист, богат на пару сотен тысяч и с орденом на груди за «содействие контрразведке».

Семён Петрович свернул листок в узкую трубочку и поднес к открытой дверце печи. Бумага мгновенно вспыхнула синим огоньком, превращаясь в легкий серый пепел.

— Но он, совершил главную ошибку всех казнокрадов, — продолжал Невежин, возвращаясь к карте. — Он решил, что может использовать Особый отдел в качестве своего слепого орудия. Он указал нам место — мыс Толстый. И этот след свеж.

— Поднимать казачий эскадрон? — быстро спросил поручик, поправляя портупею.
— Ни в коем случае, — отрезал Невежин. — Крупный отряд  засекут еще на выезде из города. Возьмем только шестерых проверенных пластунов. Выезжаем на санях без бубенцов, под видом фельдъегерской почты.

— Валериан Павлович, отдайте приказ о снятии засады игра выбрала другой сценарий.
Семён Петрович посмотрел на точку на карте, где темно-синяя гладь Байкала подходила к крутым скалам мыса Толстый.

— Степан думает, что готовит диверсию для Хилкова. Аноним думает, что ведет нас на убой. Что ж... Наступает время часа Х Валериан Павлович, Невежин пристально посмотрел в глаза Арданову.