ОНА

Приснилась. Так давно она не навещала его во сне. Ему нравилось понимать сны про нее именно так, будто это визит ее, будто пришла, званная или незваная, и не куда-нибудь, а туда, где он почивает, туда, куда только самым близким и можно, да еще в момент, когда он наиболее уязвим. И это была не какая-нибудь поэтизированная образность, потому что сны про нее всегда были ярче и живее, чем прочие сны, они были реальнее самой реальности, и Бог его знает, была ли она в них лишь проекцией его о ней памяти, или проявлялась сквозь какие-нибудь каналы в космосе ее душа. Кто-то говорит, что такое бывает. Другие возразят, мол, сон – это винегрет, это крошево из разрозненных фрагментов, которое мозг склеивает причудливо, чтобы развлечь сознание, покуда оно отдыхает. И если спросить того, кого видел во сне, что он делал в этот момент, то окажется, что он о тебе и помнить забыл. Разве не доказательство? Может и так. Но куда приятнее мыслить об этом, как о настоящем визите чувствующего человека другим человеком с собственным миром внутри, мыслить, как об общении, которое затрагивает двоих.
Однажды у них была любовь. Были встречи, полные вздохов, взглядов, объятий и сладкой дрожи. Дрожали губы от любви к ней, дрожали руки, дрожал голос, трепет охватывал все естество. То было прекрасное время. Но реальность однажды надтреснула и вмиг разлетелась осколками, когда она сказала, что вскоре уезжает жить заграницу. И как-то без обсуждения с ним, без даже малой ему возможности продолжить нести дальше этот любовный огонь, то есть – поехать с ней тоже его не позвали.
Они расстались, но каждый день и каждую ночь она навещала его, стоило только сомкнуть на мгновенье веки. Утром, когда прогревал авто, лишь прикроет глаза – она рядом, на соседнем сиденье, говорит с ним, и фраза всегда не с начала, будто он не во дрёме, а ровно наоборот, только проснулся от забытья в реальность, где она здесь. На работе, устав от отчетов, от совещаний у шефа, откидывал голову назад, всего на минутку – но и того хватало с лихвой, чтобы она оказалась и там.
- Сюда-то зачем? – Спрашивал он ее. – Домой – мне понятно, ну, ладно, в машине, но здесь, на работе, тебя быть не может.
- Ты разве не хочешь, чтобы я бывала и тут?
И он не мог возразить, ведь только этого и хотел.
Она смотрела с ним вечером фильмы, она лежала рядышком на кровати – и вечером, и с утра. А потом растворялась, когда открывались глаза, но ее милый голос часто еще продолжал звенеть колокольчиком в воздухе, доканчивая какую-то фразу. И запах волос еще витал кругом и лежал на подушке. Их разговоры в основном были немногословные, не такие, какие были тогда. Всего несколько фраз, иногда – ни одной. Он говорил, что только она ему и нужна, и она отвечала, что знает об этом. Ее глаза опускались тут, или даже она вставала в такой момент, ощущая горечь вины, и отходила к окну и стояла там, молча вглядываясь в даль, аж до самого пробуждения.
- Зачем ты приходишь? – Спрашивал он не однажды.
- Потому что так ждешь.
И дальше просто тихо лежала на животе и теребила ему волосы, или гладила по щеке. Когда она уходила, наступала боль, тупая и сильная, которую никак не прекратить, не перемочь, а только ждать следующего ее проявления, чтобы стало полегче.
Как-то была прожита неделя, потом протянулся такой же мучительный месяц, в который настоящая она была еще где-то недалеко, в десяти минутах езды, а потом – наступила пора, долгая, как сама вечность, когда она, настоящая она, уже улетела в другую страну. Он бы хотел, наверное, проводить ее, что-то сказать напоследок, но не решился, а теперь поздно - все осталось позади. Всё, кроме пустоты, когда целый город стал только лишь брошенной декорацией оконченной истории о любви.  После ее отлета визиты вдруг сократились, уже не бывало, чтобы увидеть ее в белый день вовсе, и даже ночью крутилась в основном разная дребедень. Однако, нет-нет, когда после долгих пасмурных дней глянет солнышко, тогда вдруг и она, с первыми лучами вдруг спустится к нему откуда-то из своих высей, и поговорит с ним. Он посетует, что скучал, ведь давно ее нет, а она улыбается грустной улыбкой и говорит, что есть другие дела, и больше не может бывать с ним, как прежде, по всякому зову, но она не забыла, и дорожит им, и временами будет заглядывать к нему, как сейчас. 
Он верил, и она не лгала. День, два, неделя, и она опять здесь, опять они больше молчат и глядят друг на друга, и она поводит глазами по комнате, будто ища себе отвлечение. Оба они понимают, что уже наверняка утро, и вот-вот уж ему пробуждаться, только он ждет пробуждения с грустью, а она – будто поторапливает его, мол, «проснись же уже, мне пора!».
Так прошел год. В реальной жизни она поздравила его сообщением с днем рожденья, потом, через время, он также поздравил с ее днем рожденья ее саму, а еще спустя чуть он узнал от общих знакомых, что она теперь замужем, и даже беременна.
- Почему ты не говорила, что у тебя муж, и что ты будешь мамой? – спросил он ее, когда пришла опять.
- Мы тут об этом не говорим.
- А о чем говорим?
- О том, что не делает больно.
И опять она поводила глазами по обоям, по шторам, торопясь раствориться в рассветных лучах, и опять оставила запах волос на подушке.
Когда облик расплылся, голос ее зазвучал вновь откуда-то из пустоты, сказал: «Больше не могу приходить».
И она больше не приходила. Он помалу привык к этим ночам, где снится какая-то ерунда, когда не она, но раньше была надежда, что, пусть не сейчас, так чуть позже, она придет. Или прилетит с лучами. Или как это все происходит?
Но он пережил долгий год, где не было ни одной ночи, когда бы была она. Теперь и он уехал из их городка, пустоту которого больше не мог выносить, в Москву. Тишь сменилась на грохот метро, сменилась картинка в его окне, и солнце по утрам больше не било в окно. Но пустота была той же самой.
В свой первый отпуск он навестил родителей, и в один из дней прогулялся по разным местам, где обнимал ее когда-то будто давным-давно. Этот акт – просто лишь дань былому, но всколыхнулось что-то незримое, что вне материи, и утром, когда в окно бил свет, он увидел ее рядышком.
В следующий раз также рядышком он увидел ее еще спустя целый год, когда был у родителей, где вечером накануне постоял-посидел-повспоминал то тут, то там их двоих, ее смех, ее голос, ощущение ее теплой руки в своей ладони.
Три года подряд он призывал ее так, и это работало. Потом тоже сломалось. С тех пор прошло еще целых два. Столько всего было в них. Он переехал в другую квартиру, и теперь в его спальне по утрам опять было солнце. С ним рядышком много месяцев лежала реальная женщина, которая была очень хорошая, а потом некоторое время еще одна – скверная. И это давно окончилось, и он опять вспоминал ЕЁ.
Но вот наступило лето, начался его отпуск, и завтра он уезжает к родителям.
Солнце било сквозь плохо прикрытые шторы, высвечивая на второй половине кровати, где уже давно никого, причудливое пятно. Он смотрел на него, не находя в себе воли встать, какое-то время, пока не заметил, что пятно оживает, получает объем и расцвечивается иначе. Он догадался, что скоро тут будет ОНА. Так и случилось.
- Удивлен? – Спросила она ласково.
- Немного.
Она выразила обеспокоенность, ведь он по-прежнему предан ей, и хочет, чтобы он перестал быть предан. Он улыбнулся, и спросил вместо ответа, знает ли она, что он едва не женился. Она этого не знала.
- Я давно потеряла тебя из виду, но чувствую, что ты все еще призываешь меня. Освободись. Я не твоя уже достаточно долго.
- Мы же не говорим тут то, от чего болит.
- Так ведь отболеть пора. Правда?
Он хотел сказать ей, как легко и чудесно, и сладко любить ее образ, и иногда лицезреть его, неизменный, как долгие годы назад. Зачем отпускать? Но промолчал.
- Ты это помнишь? – Спросила она вдруг, и с ее словами картинка комнаты задрожала, будто бумажный лист с нарисованными на нем мебелью, дверью и зеркалом, и всем остальным, и стала истлевать фрагментами, как если бы в пламени, а позади прорисовывалось другое - какая-то улочка. Он взглянул себе под ноги и увидел, что стоит теперь на тропинке, и что рядом стоит она, а ее рука в его руке. Она в летнем платьице, тонкая, вся дышит юностью и красотой, вокруг пахнет цветами. Вокруг ли? Или это она пахнет цветами? Или она и все те цветы есть одно целое? Ночной прохладный ветер теребит ее волосы, которые спадают ему на плечо, ласково скользя по нему. Они возле дома ее бабушки, она рассказывает про детство, и он понимает, что любит ее, как сильно он любит ее. Тот он, другой он, который тогда. Он настоящий лишь констатирует, что, конечно же, он это помнит. Однако, с ее щебетком, с их продвижением по ночной улочке, он «этот» и он «тогда» вдруг теряют грань, вдруг срастаются…
Там на той улочке, он был всего лишь раз в жизни, встречались они всегда в городе, где она училась, но летом, однажды, она пригласила его к себе. В сельцо, где у нее было всё. Где родители, бабушка, и где детство. И поделилась с ним этим. Как это было волшебно!
Когда сон был разомкнут, будто даже сорван, как некая занавеска, скрывавшая явь, часть ЕЁ, как бывало когда-то, еще оставалась здесь, в виде голоска, но впервые также сохранялись нечеткие очертания ее самой, сидящей прямо вот тут, подле, на его кровати. Образ был зыбкий и, пронизываемый лучами светила. Создавалось ощущение, что это именно лучи солнца, как лучи проектора, составляют ее, что она и есть эти лучи. Он поводил там рукой, и виденье растаяло окончательно.
«Просила отпустить ее. Как это странно». Думал он после. «При этом явила тот бесподобный момент. Да, это очень и очень странно». Он сравнил то чувство, которое только что испытал там, со своим ощущением настоящего, и рассмеялся, что люди не то называют реальностью. Как здорово было секунду назад, от нее пахло летом, полевыми цветами и юностью. Тонкие руки, быстрый шаг, прыгала рядом.
Она теперь хочет, чтоб он прекратил желать ощущать это?
Он побыл у родителей какое-то время, и в один из дней поехал туда. В ее сельцо. К тем тропкам, тем улочкам. Он ничего не узнавал там, ведь вечность прошла, только ездил кругами и всматривался в дома.  Он не думал, волнуется ли из-за нечаянной встречи с ней, ведь она далеко. Все эти долгие для него годы она живет в Греции. Всегда хотела туда, где тепло. Восхищалась морем. Они не встретятся, и это хорошо, потому что эту ее, что из плоти, сбежавшую от него в другую страну с другим, он совсем ни капли не знает, зато так много раз видел в лучах солнца ту, что пахла цветами.
И их двух нельзя было объединять.
Вечерело. Ничего не происходило такого, что хоть чуть-чуть навеивало бы полузабытое приятное. Не ощущался ни запах, ни звуки той ночи, ни пересвист сов, ни звон сверчков. Ни голос. Ни прикосновения. Там были и стрекот цикад, и совы пищали, но всё ощущалось потусторонне, ведь эти сверчки, и совы, и благоухающие цветы принадлежали настоящему вечеру, а почувствовать хотелось тот. Он попробовал закрыть глаза, и представить, что вот она тут. Щебечет что-то. Вот ее губы на его щеке, волосы касаются его лица, она дышит на него своей юностью, попытался вообразить ее свет. Пустое.
Раз он все равно здесь, то, пока не стемнело, закончит затеянное – найдет дом, где она жила, и поедет обратно.
Кажется, та самая улица. Выглядит иначе, но это точно здесь. Уже виден тот край ее, где, как помнится, стоял их дом. Он поехал медленнее, будто ощупывая глазами каждое дерево и каждую лавочку, стараясь найти что-нибудь, что бы он знал. То? Нет. А это? Тоже… Вдруг – глаза, знакомые… Те самые! Они не светились тем ярким светом, как он себе вообразил, но все же немного светились. А рядом кружилась девочка лет пяти или около.
- Удивлена! – Воскликнула она все тем же звенящим голоском. – Ты почему здесь?
- Ты попросила тебя отпустить.
- Потому и приехал? Ясно. Как узнал, что я здесь? Тоже я?
- Получается, ты. Тоже ты.
Она что-то говорила ему, что-то про отпуск, что они тут уже несколько дней, что-то про мужа, что он тоже завтра прилетает в Россию, говорила быстро и много, а он и слушал ее, и не слушал. Что-то спрашивала, наверное, и у него.
Когда он возвращался домой, он вовсе не мог вспомнить, что же она говорила, что спрашивала. И что же он ей отвечал… Только чувствовал, что в самом деле он стал свободен. Что эти двое, она и ОНА – слились воедино теперь навсегда, и разделить их уже невозможно. И еще он думал, что, если бы они встретились с ней вновь еще, наяву или в рассветных лучах перед пробуждением, он бы сказал ей правду, что любил не ее, что любил лелеять в себе грусть по ней, ее идеальному воплощению, неизменному, собранному из самых лучших и ярких моментов. Но впредь не будет. Только он знал, что ничего он ей больше не скажет, ведь она уже никогда к нему не придет…