Доченьки

С весенним половодьем пришло в наш отчий дом горе: умерла мама. С тех пор я с тревожным чувством встречаю весну. Что-то в этой весенней поре таится коварное, зловещее. Обновляется природа и уносит отжившую чью-то жизнь.

В ту весну мне исполнилось шестнадцать. День рождения пришёлся на мамины сороковины. Церкви во всей округе не было ни одной. Раньше в нашем селе церковь была. Её разрушили большевики. Вот и ходили верующие по домам отпеть усопших, помолиться за их царствие небесное.

В тот день в нашем доме собралось много богомольных старушек. Кто-то принес икону с лампадкой и поставил в переднем углу. Своих-то икон у нас в доме не было. Перед поминальным обедом старушки устроили богослужение.

Мы с младшей сестрой Надей никогда не были в церкви. Крещёными тоже не были. Песнопения и молитвы старушек со скорбными лицами испугали нас. Мою еле живую душу, казалось, вот-вот вывернет наизнанку. Я ушла в спальню, чтобы прийти в себя. Мне не хотелось показывать своих слёз. Вслед за мной вбежала плачущая сестренка. Я взяла её на руки и прижала её личико к своей влажной щеке. Она успокоилась лишь тогда, когда я вышла с ней в сени. Там на диване сидел папа. Он усадил Надю на руки и стал тихонечко ей что-то говорить. Он сильно изменился за последнее время. Лицо посерело, взгляд потух, щёки ввалились, губы побледнели. «Как ты устал, папа», – дошло до моего сознания.

С крыльца ему, да и мне тоже, отчетливо послышался чей-то разговор: мол, негоже коммунисту устраивать у себя молельный дом, могут последовать оргвыводы. Я знала, что папа был членом бюро райкома партии, коммунистом с большим стажем. Поэтому спросила его:
– Папа, может, попросить старушек не петь и не молиться?
Но он, казалось, меня не услышал, лишь закурил сигарету.

Долго я мечтала о возвращении мамы. Смотрела из окна на автобусную остановку в надежде увидеть её. Мама умерла в дороге, когда ехала домой из командировки. Во время похорон мне показалось, что она живая, только заснула крепким сном и вот-вот проснется. А когда откроет глаза, слегка улыбнётся всем нам и скажет: «Не плачьте, дорогие мои. Я живая». Мне представлялось тогда, что мамы не могут умирать, ни живут вечно. Но чуда не случилось. Мы стали учиться жить без мамы.

Больше всего я боялась за папу. Здоровье его резко ухудшилось. Он замкнулся в себе, был молчалив, подавлен и нервозен. Пройдут годы, и, вспоминая то тяжёлое испытание судьбы, папа скажет свое старшей сестре Марии: «Если бы не доченьки, я бы не выжил».

Я быстро повзрослела без мамы. Торопила время, считала месяцы и дни, когда получу аттестат зрелости и смогу выучиться на врача. Я обещала маме стать врачом и лечить её. Так хотелось, чтобы она не болела.

После похорон папа получал много писем, в основном с соболезнованиями. Но однажды он получил особенное письмо, потому что не положил его в специальный ящичек, а спрятал во внутренний карман пиджака. Я заметила, что он перечитывал его не раз. На следующий день папа собрался в дорогу. Сказал, что уезжает дней на десять по делам. Вернулся воодушевленным и с подарками. Папа преобразился, стал жизнерадостным и ещё более внимательным к нам с сестрёнкой.

Однажды после полудня к нам пришла незнакомка примерно папиного возраста.
– Дома ли Пётр Николаевич?
– Дома, но он отдыхает, – ответила я.
– Мне нужно увидеть его. 
Я не хотела тревожить папу. Но женщина настаивала, чтобы я позвала его.

Папа спал в своей спальне и не сразу среагировал на мой тихий голос: «К тебе пришла какая-то дама». Когда он вышел из спальни, незнакомка уже сидела у стола на кухне.

Мне нужно было идти на танцевальный кружок, а Надя ещё не пришла с продлёнки.

Вернувшись вечером, я удивилась, что незнакомая женщина всё ещё не ушла и, похоже, собирается у нас ночевать. Её звали Раиса Григорьевна, и с тех пор она стала часто бывать в нашем доме. А летом переехала к нам совсем.

Я видела её постоянно. Мне трудно было примирится с тем, что в нашем доме появилась эта женщина. И осенью я уехала в Москву на учёбу.

Раиса Григорьевна была мила, обаятельна, заботлива и ласкова с папой и с сестренкой. Надюша полюбила её всей своей детской душой.

В доме нашем внешне всё оставалось по-прежнему. Привычная мебель на тех же местах, та же герань на подоконниках, тот же фикус в переднем углу. Но мне стало здесь неуютно. Я всё реже стала бывать дома. Мне не хотелось видеть восторженную Надюшку, обнимающую и целующую Раису Григорьевну. У меня почему-то печалился взгляд и появлялось желание воскресить маму в её памяти. Как-то раз я сказала Наде об этом. И услышала леденящее душу признание:
– Я не помню маму.
На какое-то время я потеряла дар речи. Потом тихо сказала:
– Хочешь, я расскажу тебе, какой была мама?
Надя кивнула.

– Как подходит к нашей маме написанное классиком, что «в человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Лицо нашей мамы излучало такую доброту, озарялось такой милой и приветливой улыбкой, что мне казалось, будто это солнышко взошло и обогрело нас своим теплом, а в голосе слышалась музыка флейты. Мама хорошо играла на гитаре и любила петь романсы. Чаще всего пела «Темно-вишнёвую шаль».

Мама никогда не наказывала нас. Её замечания на наши шалости были тихими, ласковыми, нежными. Она много работала. У неё была ответственная должность. Усталая, болезненная, она умела сохранить привлекательность, элегантность, царственность походки. И прическа у неё всегда была безукоризненной.

– Значит, ты вся в маму пошла, – подметила сестренка.
– В памяти моей всегда её образ. Посмотри на фотографии, – я достала из шкафа семейный альбом. – Только мама на них всегда грустная, даже если сфотографирована возле новогодней ёлки.

Я подошла к комоду, выдвинула верхний ящик. В нём аккуратно были сложены мамины вещи. Мы так и называем это отделение в комоде – мамино. Прикоснулась к её любимой крепдешиновой кофточке, понюхала её. Приоткрыла коричневый ридикюль из натуральной кожи. В нём хранятся мамины документы. А вот в кармашке лежит бесценная, на мой взгляд, реликвия – тёмно-синий футлярчик с губной помадой. Я открыла его. Помада по-прежнему хранила тепло маминых губ, их прикосновение. Надя улыбнулась сдержанной, похожей на мамину, улыбкой. Она раскраснелась от волнения и ещё больше стала похожей на маму. В углу комода я нащупала рукой резной флакончик. Мама всегда ставила сюда духи. «Чтобы одежда приятно пахла», – говорила она. Я взяла флакончик в руки. Название духов показалось мистическим – «Жди меня». Мне захотелось почувствовать на себе этот аромат.
– Мамой пахнет, – сказала я еле слышно.
– Я тоже хочу подушиться, – Надя взяла флакон с духами. Закрыла глаза и глубоко вдохнула сладостный аромат. Слеза выкатилась на её румяную щёчку.
– Я вспомнила маму, – прошептала мне сестрёнка, – я всё вспомнила.

…Родителей уже нет в живых. Нет и нашего дома. Часто мне снится один и тот же сон. Будто дом объят стрекочущим пламенем. И мама с папой стоят возле полыхающего родного очага. Беспомощные, они жалостливо глядят, как мечется, путается в порывах сильного ветра пламя. Я бегу к ним, хочу обнять их, поцеловать и сказать, как нам без них плохо. Но с новым порывом ветра они исчезают. Может быть, они стали ветром?

Я полюбила ветреную погоду. Возможно, в дуновениях ветра уловлю их прикосновение, только увидеть не смогу.