Крылов. Погружение

Неужели вернулись старые казанские времена и летние путешествия? Нет, друзей и учеников вокруг не было, пять лет одиночества. Нет никакие Общества помочь ему еще долго не смогут. Время странствий  действительно пришло и появилось немного денег, правда, своих, накопленных зимой. И  Крылов отправлялся в путь, не только на Алтай,  но в путешествие во времени, вместе с великими ботаниками прошлого. До Алтая он решил добираться старой проверенной дорогой через Кузнецк. Когда-то, построив Томский острог,  в погоне за пушниной,  здесь пробежали казаки, после них тракт так и называли – Казацкий. Даже губернаторы порой спешили в Барнаул по самой короткой дороге на встречу с великими гостями, такими, как Гумбольдт. Впрочем, для Крылова великими были, конечно,  не чиновники, и великие князья (проезжали по тракту и такие), а великие ученые. Почтовые тройки неслись по тракту как ветер, лошадей меняли  на станциях часто, кузнецкие лошади издавна считались самыми выносливыми, но в этот раз Крылов намеренно  сворачивал с пути, чтобы осмотреться.  Разве он мог проехать мимо Томских писаниц на скалах? Вода весной в Томи была высокой,  и пришлось взять лодку с проводником. Проводник смотрел на древние рисунки равнодушно,  он видел писаницу не раз, а Крылову на миг показалось, что он не на Томи, а на Вишере. На Урале таких рисунков он встречал много, даже срисовывал для науки, хотя ценности этих детских каракуль, как он считал,  никогда не понимал. Утешала только небрежная фраза Гумбольдта, точно такие рисунки он видел с Бонпланом в Андах.  Говорят, этой писанице тысячи лет, хотя букв тогда еще не было, только изображения зверей. Изо всех зверей Крылову запомнились лоси, самые похожие.  Липовый остров он искать снова не стал, нельзя вступить в одну воду дважды, но липу все-таки увидел.  Она росла одинокая и пышная, в молодой листве, в окружении отцветающих первоцветов, ярко-зеленая на фоне лиловых кандыков и желтых стародубок, наверное,  такой ее увидел впервые Петр Паллас, но тогда ему никто не поверил.   
Барнаул действительно,  как он предполагал,  дымил. Печи еще работали, но серебряной руды было все меньше, и говорили,  скоро руда в Змеиногорске тоже кончится. И заводы в  Барнауле,  и заброшенные шахты в Змеиногорске  Крылов посмотрел, но про ботанику не забывал. Когда-то экспедиция Ледебура даже под  снегом в Змеиногорске успела увидеть и рельсы Ползунова и сто засохших алтайских растений, Крылов отправил по почте в Томск целый ящик отлично вспушенных гербарных листов.  И  заводы, и шахты, даже, говорят, золотые, интересовали его гораздо меньше, чем Колыванское озеро. В этом озере скрывалось существо гораздо более древнее, чем томские писаницы. Водяной орех. Вот когда Крылов пожалел, что нет рядом друга Сергея Коржинского. Вместе, учитель и ученик, они были Хранителями всех злачных мест девственной казанской природы. Коржинский еще школьником видел заросли водяного ореха под Астраханью, правда,  магистерскую работу посвятил хищным лютикам. Водяные орехи ели все местные жители, Если плод ореха подсушить, он легко колется. Под колючей внешностью скрывается вкусное ядро. Когда открывали Томский университет, Флоринский мечтал о ботаническом музее,
Крылов сначала тоже колебался, уж больно много экспонатов принесли томичи. У него уже были не только колючие плоды  ореха, но и огромные шишки пиний из Италии, плоды настоящего кедра из Ливана, не говоря о шишках наших кедров,  елей и лиственниц.  Но все-таки гербарий был важнее.

Путь от Змеиногорска до Чуйского тракта через Алтай был в точности похожим на путь Бунге. Одинокий Крылов, уже верхом,  все лето переправлялся через   реки, меняя проводников, ночевал в юртах и высушивал растения у костров по вечерам. Только достигнув Чуйского тракта, Бунге когда-то направился к Чулышману и Телецкому озеру, а Крылов  повернул налево в сторону Улалы. Его ждал Сенинский перевал. Но почему-то миновать Онгудая и писаницы на скалах, он уже не мог. Писаницы он понять не мог, это и раздражало.  Долго стоял он возле раскаленных скал, покрытых рисунками зверей. Это были даже не руны, но было в рисунках какое-то волшебство, послания охотников, они надеялись, что рисунки увидят потомки. И вспомнились Крылову каменные статуи воинов, что привез Флоринский. Статуи Крылов тоже не понимал, но их тоже коснулась рука древнего охотника.

На Семинском перевале Крылов решил задержаться подольше. Это была самая высокая точка, которой он достиг, альпийские луга и парковые кедрачи. В Томске он тоже был в кедрачах у поселков, но разве они сравнятся с Алтаем? Почти все растения для него были новыми, и, однако, он их почти все знал по гербариям, что оставил в гимназиях Потанин, что принесли в университет  томские энтузиасты. Дорога на перевал была грязная, да и сам перевал - сплошное болото, но многие растения он приветствовал с радостью, как знакомых, и сидя в окружении новых растений, Крылов понял, что он больше не Хранитель. Алтай весь был уникальным и слишком большим

После перевала Крылов ехал на подводах, а когда вернулся в Барнаул, полетел на почтовых тройках по древнему тракту до самого Томска. И вот странно, вернулся он на Алтай только через десять лет. Почему?