А там...

Филин устремился к закату не из любопытства, но раздуть в его печи огонь посильнее. Старался умело, даже расстарался добыть дров -  вполне сошли несложенные в поленницу стволы, что лежали вповалку, мешая разглядеть на просвет горизонт, и взошли без труда в тот просторный камин. Да не успев не то прогореть, но воспламениться, стыли уже на виду звёздной россыпи, брошенной горстью серебряной мелочи на мрамор столешницы ночи.

Запах угля, что подчас сопутствует ей, сладковатый и жаркий, вырывается поскорее из печной трубы, оставляя позади себя уют дома и горячий чай на плите, и кашу в чугунке, что томится ожидая, покуда прогорит и уже можно будет томиться в тепле до утра. Сколь неодинаково то томление! Первое тревожит слегка, - как бы не позабыли! - второе выворачивает наперёд сути, кажет изнанку, так что изойдут домочадцы слюной загодя обеда от её сытного духу.

Собака у пода печи, повизгивая, перебирает лапами во сне, будто не пёхом, бегом гонится по летнему лужку за стрекозой, а не настигнув, вдыхает терпкий запах ромашки взамен, но та пахнет приторно, всё тем же сгорающим жарко углем.
Славно, когда тепло. Было бы зябко, укрыла б себя собака собой, будто коротким худым одеялом, скаталась клубком, подобравши под себя лапы, уткнула бы под бок ледяной уголёк носа, да дремала чутко, а не как теперь - развалясь, выказывая беззащитное белое, чуток вымазанное сажею пузо.

А во дворе... стынет необитаемая издавна собачья будка и снег хрустит басом под ногой, ибо мороз. И хотя не карачун покуда, но нет-нет, а вспугнёт затаённые во всяком страхи, едва полный льда полый ствол взорвётся негодованием, просыпав щепу на снег.

Поспешает филин к закату, да всё не настигнет никак. Солнце зияет сбоку неба лужицей пролитого керосина, тут же - радужный развод облаков под неловкими взмахами ветра... Хорош зимний закат. То не закат зимы, до него ещё крещенские со сретенскими морозами, а там уже и вовсе - весна...