Кафе монтана

КАФЕ «МОНТАНА».

Учителя в посёлке помнили и всегда повторяли, что Шако поцеловал стену школы, когда прозвучал последний звонок. В предпоследний майский день первоклассники дарили нам выпускникам цветы, вся школа собралась перед зданием на огромном дворе с кадками и фонтанчиком, престарелая учительница Тамилла Вагитова плакала, прослезились даже молодые учителя. И тут Шако поцеловал стену здания школы. Но это было так давно, что даже сам Шако путался, когда рассказывал об этом и говорил, что не помнит, почему же он вдруг потрогал губами кирпичную стену без штукатурки.
Мы были с Шако одноклассниками, и с нами училась его любовь и судьба Света. У неё мама была русской, а отец - лезгином с усами Гитлера. Парни дежурили у входа в спортзал и им было любо смотреть на стройную и рослую Свету на уроках физкультуры. Она долгое время со мной за одной партой сидела. Когда девчата сидели вместе, они постоянно шушукались, хихикали, шумели, и учителя ничего лучшего против этого не могли придумать. Просто  рассаживали девчат с парнями, чтобы это безобразие  и базар прекратились. Она была крепкой и выше многих нас ростом, лупила ребят нередко.
Однажды Шако попросил, чтобы я написал любовное письмо для девушки, которую он любит, и обещал за этот труд плитку шоколада. Я тогда для многих писал такие письма, заимствуя стихи известных поэтов. Но потом с этим письмом вышел полный скандал, когда выяснилось, что адресатом была Света, сидящая со мной за одной партой. Она без особого труда угадала автора письма по почерку, ведь этот тугодум Шако даже не потрудился переписать его и передал написанное мной, указав ниже лишь свое имя. Я умоляла Свету, чтобы она простила меня, но ей были безраличны все мои клятвы о том, что я – то ведь адресата не знал. Она обозвала меня подлым сводником, ударила меня общей тетрадью по башке и к моему удивлению вдруг заплакала. Хоть бы ударила ещё что ли или кричала там на меня, ан нет, взяла да договорилась с дочкой моей дяди и пересела на её место. Сказала, что ей совершенно начхать на то, что я отличник и любимец всех учителей, гордость класса и вообще примерный негодяй. Больше со мной она разговаривала и не здоровалась, когда же я выходил к доске и отвечал, зевала там у себя за партой или отворачивалась. Так она меня отшила, а ко мне подсела дядина дочка, с которой я постоянно виделся и дома, жили – то  рядом.  Она была очень старательная и примерная, но скучная.         
Шако после этой глупой истории с письмом ходил пришибленным, скрывая глаза от Светы, а она делала вид, что его не существует на белом свете. Все эти давние мелочи застряли в памяти отчасти из – за того, что потом Света стала почти самой известной девушкой посёлка и о ней сплетничали даже в ближних сёлах, и, как язвили наши ведьмы, о ней судачили даже по радио и телевизору.
Тогда после школы Шако еще работал трактористом и ждал повестку в армию, а я поступил в бакинский вуз и губил там свою молодость. И тут –то началось так началось. Она сбежала с аттракционистом, который на мотоцикле крутится внутри большого металлического решетчатого шара. Рассказывали, что Свету видели в райцентре, в Баку, Сумгаите и других городах, она стояла на постаменте металлической круглой решетки посередине и этот циркач, с которым она сбежала, вертелась на мотоцикле вокруг неё, всё увеличивая скорость, пока  не превращался, считай, в муху, бьющуюся внутри закрытой баночки. Их видели несколько раз в районном центре и мать проклинала власти, позволяющим подобные зрелища. Говорили, что стройная блондинка Света в узкой маечке с короткими рукавами и юбочке выглядела ненаглядной русалкой из сказки. Её мама – тетя Рая ругала свою дочку, а отчим молчал и никуда не выходил. Что же касается Шако, то мы с ним ни разу об этом не говорили, как – то не выходило, и лишь однажды после выпивки на свадьбе он  спросил:
- А ты помнишь Светкины варежки, такие синие с желтыми линиями? А ты мне под новый год для открыточки новогодное поздравление сочинил. Стихи, короче, о любви. И я сложил открытку и вложил ей в варежку.
- Помню и письмо, которое я для тебя написал, а ты его даже не переписал и бац - передал ей. Но она, конечно, сразу узнала мой почерк и закатила страшный скандал.
- Ты думаешь, что я не знаю про неё правду-то?
- Ничего я не думаю, Шако, абсолютно. И что же ты, интересно,  знаешь про неё?
- Ладно, не притворяйся, она всегда любила тебя и только тебя. И всё ведь из - за этого и получилось так.
- Шако, чего ты бредишь опять? Вот тебе на! Что же я и в институт поступать не должен был? Любила, и ты тоже любил, все влюблялись, в школе же были, дети, ну?
- Но она любила по-настоящему, просто ты дураком был и тебя только книги интересовали...
Я не возразил ему и спорить не стал, не было смысла. Но в один из моих приездов домой к своим тетя Рая остановила меня на улице и попросила, чтобы я в Баку сходил к ней. Она показала мне письмо и конверт с адресом, а потом передала мне только лишь конверт. Не знаю, что она писала маме, хотя переписка означала какую – то душевную тягу. Я обещал ей, что обязательно повидаюсь со Светой, и при первой же возможности зашел к ней. Она жила на Завокзальной, где новых домов почти не было и стояли так называемые греческие дворы с открытыми лестницами, перила же в отличие от дощатых ступенек были железными с зацветшей покраской. Каждая семья имела свою уборную на первом этаже из досок и жести, которую они запирали на висячий замок. Точно не могу сказать, но там было много студентов и скорее всего Света с мужем тоже снимали комнату на первом этаже без всяких удобств, с окном на огромную стену.
Открыла мне хозяйка - седая армянка в тапочках и халате, с добрым лицом. Мне было непривычно, что из окна не было видно ничего кроме глухой стены с побелкой и до неё было рукой подать. И я по глупости сказал, что тут Пикассо сотворил бы чудную картину. В комнате стоял запах тройного одеколона, нафталина, мне тогда запомнились старые обои, бархатные подушки и покрывало на кровати, какие-то довоенные рамки с фотками, резные стулья послевоенного стиля. На полке я заметил книгу Войнич «Овод», тогда всеми любимую. Свету я не застал, но хозяйка с бакинским армянским акцентом рассказала мне про неё почти все подробности после того, как я показал ей конверт с адресом и соврал, что она моя племянница. Дверь в их комнатеньку была приоткрытой и я видел её фотографию на стене. Рядом на фотографии сидел муж, усатый и курчавый. Оказалось, что этот циркач исчезает месяцами, не ходит домой, у него к тому же в городе жили родители, которые не пустили их к себе, и он по этой причине снял комнату.
- А правда, что её отчим бил и замучил порядочно? – Армянка спросила это, когда я уже был у низкого входа двора. – Она ведь из-за этого негодяя сбежала из дому. Меня тоже отец бил, но одно дело, когда родной мочит, другое дело, когда отчим дает по морде...      
Картина получалась не очень радостная и меня туда больше не тянуло, не хотел я, чтобы Света мне грустные вещи рассказывала. Я не рассказал, конечно, и тете Рае о неприятностях у Светы, хотя честно сказал о том, что дома её не было, а по словам хозяйки, вроде все у них нормально, соврал я. Но она не оставала от меня и о все просила, чтобы я зашел ещё, виделся с дочкой и передавал ей мамин привет. Она сказала, что Света писем больше уже ни пишет и она давно уже ничего о ней знает. Я обещал, что зайду к ней, и посоветовал говорить на этот счет со студентками из поселка, их было тогда четыре или больше, точно уже не помню. Ведь девушкам легче и удобнее будет заскочить к замужней, добавил я.
Вроде бы о Свете потом надолго забыл, хотя однажды в чайном бакинского автовокзала у одного из наших узнал о том, что с ней виделась его родная тетя на рынке. И по словам её же тети, Света развелась и живет одна, а про мужа ничего неизвестно. Прошло больше года и получилось так, что нежданно-негаданно я Свету встретил в фойе кинотеатра «Мир», где она за стойкой ела бутерброд и запивала его с горячим напитком с какао. Я сидел у огромного высокого окна и ждал начала сеанса. Мне надоела скучная заметка из журнала, и я забавлялся кроссвордом. Я сидел на скамейке с мягкими спинками, рядом расположилась пышная женщина в очках. Тут к стойке напротив подошла Света с бутербродом и стаканом какао. Она сняла шарфик, расстегнула пуговицы довольно изношенного бежевого плаща и пригубила напиток. Но поскольку я сидел прямо перед ней, при первом же взгляде в сторону улицы мы встретились с глазу на глаз. Поневоле поднявшись с места, я подошел к стойке и заметил, что она почти выше меня в своих туфлях на высоких каблуках. 
- Привет, Света, давно не виделись, со школы ещё.
Она поставила стакан на стойку и взяла сальфетку, слегка растерявшись.
– Ты одна пришла, кажется? Я вот тоже сегодня, после занятий, пришел кино смотреть. Факультет наш здесь рядом, на склоне у крепости.            
Она выглядела явно смущенной, точнее встревоженной. На стойке лежала какая – то брошюрка, который она почему-то сложила и засунула в сумочку. Разговор не клеился, а я от неожиданной встречи нервничал:
- Вы ещё на Завокзальном живете, все там же? Когда я заходил, ваша хозяйка кое-что рассказала, но до меня не все дошло, ну и забыл, если честно. Я тогда с твоим письмом заходил...
- Что значит вы? Никакого вы уже нет, я одна и сама своя. А что, в этом бардаке этим сукам ещё не надоела трепаться про мои грехи? Я живу на Ясамале, если тебе это больно интересно, снимаю комнату с одной девушкой из швейной фабрики, толстушка такая, из культурной семьи. Наверное, ты знаешь, недалеко от университета, у хлебзавода есть швейная фабрика. По вечерам там охотники за девками, торчат у ворот этой фабрики. Ну мы с ней вместе пашем там. А я не разводилась, не успела, это я студенткам из поселка специально так сказала. Муж – то почти не появлялся, кутил, кололся и гулял себе. Я круглый год его в глаза не видела. Жили с ним, значит, на хате, где его папаша с мамашей живут, обосновалась там. И вот тебе кино - в один прекрасный день мой любимый разбился на этом самом проклятом мотоцикле, взял накурился анаши, залез туда и давай крутиться внутри шара. Разбился насмерть, и каска не спасла... Вот и вся сказка, чувак, понял? Я потом плюнула на его родителей и ушла. Снимала комнату на Завокзальной, ну, там, куда ты заглянул...    
Она была такой же неотразимой красавицей и, если бы кто - нибудь увидел её хоть один раз и всего - то на несколько минут, тот никогда не упрекал бы Шако за то, что он ещё в к школе купил у меня за пять рублей дурацкий стишок: «Без тебя нет в моих глазах света. Светлана моя, Света». А этот шквал оглушил меня, и я молча комкал края журнала.               
- Ты что же, противную бабу не видел никогда?  – Она вновь начала говорить с какой – то нагловатой манерой. – Как у тебя там учеба и житуха вообще?  Хвостов – то сколько?  Ты же у нас пятёрочником был, стихи читал наизусть: «Клянусь первым днем творенья. Клянусь его последним днем...»         
- Да, Антонина Даниловна заставляла и я читал каждый день. Лермонтова там, Пушкина, Блока...
- Иногда у меня бывают эти дуры, ну, студентки из поселка, которых мама снаряжает. И вот поэтому я распрекрасно знаю, что там у вас в этом дурдоме происходит, хотя меня в это захолустье уже не тянет. Даром не нужно. Ты чем–то удивлен или мне показалось, чувак? 
- Нет, почему же?.. Я уже на четвертом, скоро начнутся семестровые экзамены, зимние.   Меня просто твои блатные манеры, показуха что-ли смущает...
- А чего ты ждал, дуру из поселка, да? Типа падлу, чтобы болтала про свадьбы, обручальные кольца, приданое, о шмотках? Кстати, что слышно про Шако, ну, про дружка твоего?... Помнишь как я его тогда с концами отшила. А чудной он был, фуфлошник! -  Света вновь спрятала взгляд. - А степуху тебе дают там?   
- Ну, сорок рублей свои все получают, если нет хвостов, всем положена... Что же касается Шако, то он любил тебя без шуток...
Наконец-то мы зашли в зал и я начал свое место искать, поскольку места у нас были разные, но она села сзади, где было совершенно пусто, и я остался в глупом положении.
- Во деревня дает, тебе что свободных мест мало? Чему вас там учат на дурфаке?
Рядом прыснули, некоторые из предних рядов оглянулись.
- У нас, милый, места-то разные, я тут, а ты на Красной площади. Или назначим свидание на выходу отсюда после сеанса? 
- У тебя волосы прямо как у Команечи, но ты светлее.               
- А это кто, умник мой, артистка что ли?
- Гимнастка, Надя Команечи, олимпийская чемпионка. 
- А что ты её фотки собираешь?  Клёвая она, да? 
Потом уже, когда свет выключили, в полутьме она сказала, что Шако никогда не любил её по-настоящему. Вдобавок начала почему-то о видных артистках говорить.
- Жизнь у них вроде луковицы. Снимают слои и плачут. Одеваются для женщин, раздеваются для мужиков.
И я не выдержал и ударил рукой по спинке свободного сиденья перед собой.
- Пойми ведь, милая моя, на этом белом свете тебя любили многие и будут любить... Но никто никогда тебя не полюбит как Шако...               
Я резко поднялся и, даже не глядя на экран, покинул полутемный зал.
      
Шако после армии устроился на олимпийскую стройку в Москве и работал там сварщиком. Кажется, уже после олимпиады мне рассказали, что он загулял с лимитчицей по имени Марина и они поженились, и я сказал, что романы и фильмы – ерунда по сравнению с нашей жизнью. Марина из Костромы там же работала, как говорили, табельщицей и им выделили комнату в коммунальной квартире. Через пять месяцев у Шако родился сын, и только тогда его родители узнали, что Шако женился и стал отцом.
И после этого в посёлке пошли всякие слухи. Посёлок был маленьким, поэтому сплетни казались грандиозными.
- Соседи письмо видели - он пригласил на свадьбу, в Москву, а они не поехали, мать ругалась, что стерва с брюхом, на сносях уже навязалась к сыну и поженила его на себе...
- Говорят, они встречались давно, она давно опутывала Шако, он писал домой о ней, а она привет передавала, фотку послали...
- А мать все твердит, что она всего восемь классов кончила, дура редкая, устроилась там маляром и сына охмутала, подруги ей помогали, а потом, когда она сама все устроила и с ним ребенка прижила, отказалась от аборта...
- Старший брат его Тасин ездил туда и все там разузнал, жена его рассказывает, что мужу негде было постелить, там у них всего одна комната, и вот на кухне, говорит, все обсудили, обговорили, и он потом гостиницу искал...
- Мать просила долг у соседей, чтобы Тасин ездил в Москву и на месте все видел...
- А ребенка зовут Аликом, хотя по документу он Алексей, а тут дед говорит, что он - то записан Али, но русские зовут Аликом...
Через год летом Шако приехал в отпуск с Аликом и бабушке голубоглазый ребенок  очень понравился. Отец Шако Гарип ходил с ним в магазин, чтобы все видели его шикарные ботиночки и стеганую голубую курточку. Его рыжие пышные волосы почему – то напоминали мне Свету.   
Через три года как – то летом Шако опять приехал в отпуск с малышом, днем он сидел в чайной, болтая с земляками, а вечерами пил в кругу родных и друзей, ездил с малышом на море, где ночевал в палатке. Тогда у них уже была квартира двухкомнатная, как говорили, хата на Алтуфьевском шоссе, где немного спустя открыли станцию Бибирево. На второй неделе устроили обряд обрезания, зарезали барашка и закатили целый пир в связи с обрезанием малыша Алика, все пили за здоровье москвича, напился даже дед Гарип, отец Шако. Старик встряхнул стариной и запел про крутые тропы и туманы над седловиной горы. Хотя после обрезания малышу на раньку посыпали порошка, он плакал, и вся родня до утра была занята им. Играла музыка, кое - кто танцевал, пьяный Шако сидел под навесом с лозами и курил московские сигареты «Ява». Через пару недел Шако вернулся с Аликом в Москву, и старик сам лично провожал его на вокзале, сажал в московский поезд.   
Но отец Шако скоро получил письмо от него, и он писал, что привезет Алика, раз уже наступает зима, пусть заготовят побольше дров. Гарибу стало тревожно на душе, письмо ему сильно не понравилось. А когда Шако приехал с Аликом и сказал, что малыш поживет с ними в поселке, мамаша Шако со слезами слегла и не вставала ровно четыре дня. Она – то поняла, что Алик останется без матери. Как оказалось, как только узнала об обрезании, Марина закатила страшную истерику, да так, что Шако не узнала свою жену. До меня же не доходила её свирепая выходка, ведь у него муж был обрезанным, и жила она с ним. И отчего она вдруг стала такой злюкой, было непонятно, не говоря уже о потрясении Шако и его родни. Да и никто из поселка ровным счетом ни черта не понял.
Ну да, тогда уже появились народные фронты, подняли головы всякие змеи, начали делить людей по языку, вере, предкам, морде. Марина, по словам Шако, никогда политикой не интересовалась, разве что иногда шутя подтрунивала над Шако и называла его кавказским козлом. А тут взяла и выставила мужа и сына. «Чтобы ноги твоей больше здесь не было, тварь несчастный!» - бросила она вслед за ними.               
Шако оставил сына у родителей и исчез надолго. Были слухи о том, что он живет на Урале и крутиться с мафией, носит оружие и вообще стал бандюгой. Времена настали смутные, все летело к чертовой матери и такие истории мало кого удивляли. Я в то время часто приезжал к маме и родне, благо поселок находился в двух часах езды от Баку. Схожу, значит, на остановке, и топаю к перекрестку, где и сидеть негде было. Этот перекресток на шоссе Баку – Худат находился почти в полкилометрах от ближайшего дома. Там за годы советской власти считай сто раз построили остановку со скамейками и навесом. Но шпана и дети не щадили, ломали и разрушали их, вокруг – то не было ни домов, ни других построек. Зимой в холодные зимние и знойные летние дни тут ждали рейсового автобуса и попутную машину бедные жители поселка и прилегающих хуторов. От перекрестка в поселок вела почти разрушенная дорога с ямами и кочками, остатками асфальта и гравия, последний же автобус, отходивший в райцентр, проезжал через перекресток к вечеру, примерно к пяти часам вечера. И потом уже оставалась надежда только на попутные машины, а во входные грузовики на работу не выезжали и шансов на попутную почти не было. И тут бездельники, пионеры и комсомольцы в ожидании машины пинали скамейки, сжигали доски скамеек, чтобы погреться, мочились прямо за навесом, сорили безбожно и никто тут не убирал. Бывало, добрые старики тратили свои рубли и творили богоугодное дело, оплачивали строительстово нового навеса и скамеек. Увы, их постигала такая же участь и интеллигенты пожимали плечами: «Вот кого воспитала советская власть!»       
Но когда я вдруг увидел прочную и невероятно акккуратную постройку с таблицей «Кафе Монтана», сразу догадался, что тут не обошлось без Шако. Именно он был заядлым любителем вестернов – всех этих фильмов с ковбоями и краснокожими. Там была даже веранда со стойками из покрашенных брусьев, поддерживающих жестяной навес, выступающий почти до обочины дороги. Вдоль всей стены под навесом на лавочках и табуретках из отрезанных шпал сидели и ждали попутную машину. А до появления рейсового автобуса оставалось уймо времени. На пыльных стойках вроде столиков из тех же отрезанных шпал торчали сахарницы, тарелочки и стаканы, шелестели страницы газет. Такие же столики, лавочки и табуретки стояли на веранде, лежал даже какой - то цветной журнал. Под деревом в десяти шагах на качелях баловались дети. Вход на веранду был с двумя створами на пружинах, они открывались и закрывались в обе стороны, не касаясь пола, как и  в фильмах. Полы, оконные рамы и стены, устроенные явно из шпал, удивили меня. Я был тут всего – то три недели назад и тут даже никакого фундамента не было, а гляди вона, неизвестно каким образом так вдруг нежданно- негаданно чудо уже сотворили. Слух шел, правда, что Шако что-то вроде кооператива задумал и собирается обратно. Но в кафе поразил меня больше всего ковбой внутри помещения, на подмостках между двумя окнами, огражденных штакетником. Манекен одели в ковбойские шмотки, покрасили физиономию в темный цвет, подвели щетину, нахлобучили широкополую мятую выцветшую шляпу на голову, нарядили куклу эту широким ремнем с кобурой и револьвером. Обули манекен сильно стоптанными кирзовыми сапогами без верхней части и получилось вроде ботинок. Ковбой в поношенном кожаном пиджаке, рваных старых штанах и перчатках сидел на скамейке, откинувшись назад, с окурком сигары. 
Но Шако я там не застал, он был где –то на свадьбе, я же вернулся в Баку через пару дней. В марте девяносто третьего года вечером Шако в упор расстреляли в том же кафе какие –то приезжие. Он сидел рядом с ковбоем и успел лишь подняться с места. Когда же он падал, как говорили, повалил и ковбоя.

Так получилось, что недолго спустя я все это про кафе, ковбоя и убитого Шако рассказал Свете. Она была в шикарной иномарке, за рулем которой сидел холеный стильный мужик с довольным видом. Пусть подвозят, подумал я, когда они мне взяли прямо у приморского бульвара, на улице.
- Я роковая женщина, - сказала Света, дымя сигаретой. – Сначала разбился мой первый сорвиголова, потом уже погиб второй, крутой Шако, значит.
- Если я ещё жив, то я счастливчик, - сказал её спутник.
- А я думала, что Монтана это – кличка, - сказала Света.   
Перед моими глазами рядом с поваленным ковбоем лежало безжизненное тело Шако и окровавленный окурок сигары. И я сказал не без
ехидства:   
- Я тоже, когда был маленьким, думал, что сухое вино это - порошок...
                Анкара, 1998