Большой хороший человек

Сижу на скамеечке перед подъездом пятиэтажки на улице Пугачёва. Хозяйка привезла сюда. Посадила. Сказала:
— Сиди и жди. За тобой придут.
Я промяукал в ответ:
— Я буду ждать, раз надо. Ты только ненадолго, ладно?
Она поставила рядом мою миску, насыпав из пакета мой любимый сухой корм. И пакет оставила. Она хорошая. Заботливая.

На улице тепло, хоть и вторая половина октября. Двор совершенно незнакомый, чужой. И запахи не такие, как в нашем дворе, другие.

Как из воздуха появилась драная трёхцветная кошка. Зашипела:
— А ну, милюзга, подвинься! Это моя скамейка! И двор тоже мой! И всё, что во дворе, — моё!

И принялась жадно есть из моей миски. Да так, что хруст был слышен, наверное, и по другую сторону улицы.

— Это моя еда, между прочим, тётенька. Но вы кушайте… Я уже ел. Вот рядом целый пакет «хрустиков». И моя хозяйка скоро вернётся...

Не знаю, как её звали. Не представилась. Но на её наглой облизывающейся морде будто было написано «Лахудра». И запах от неё исходил лахудрянский. Она сыто икнула. Умылась здоровенной когтистой лапой. Развалилась на скамейке. Греясь на солнце, щурила в полудрёме глаза.

— Так ты, милюзга, что-то пропищал про возвращение хозяйки? Так послушай меня, Лауру, повидавшую в этой жизни всё. Тебя, красавчик, просто вышвырнули. Да-да… И никто, слышишь, никто и никогда за тобой не вернётся. Ты теперь ничей. Подкидыш. А скоро наступят холода…

Томас прижал уши, но тут же расправил их, будто хотел казаться смелее.
— Нет, тётушка Лаура! Нет! Хозяйка сказала, что за мной придут! А люди никогда не обманывают!

Лаура широко улыбнулась, продемонстрировав острые, как сабли, клыки. Стала лизать лапу, то выпуская, то пряча кривые заточенные когти, показывая их котёнку и одновременно любуясь.
— Ты не знаешь людей… Как тебя раньше звали? Черныш? Нет? Судя по дорогой машине — той самой, блестящей, с кожаным запахом, — из которой тебя принесли, ты был Негро или Чёрный Флинт… Хотя… Кто их поймёт, этих лживых людишек?
— Меня зовут Томас!
— Звали… А теперь у тебя нет имени! У пустого места нет названия и клички! Теперь ты даже не Фома… Придумают же… Томас!
— Меня зовут Томас! Томусичка… Томик… Томулечка…

Лаура фыркнула, будто это было самое нелепое, что она слышала за день.
— И не надейся! Запомни. Если услышишь «брысь»… — она сделала паузу, словно проверяя, слушает ли он, — «пошёл вон»…

Ещё одна пауза. Когти царапнули по дереву скамейки.
— Или «ещё одна дохлять» — это всё тебе… бывший Томулечка.

Томас отвернулся, высматривая знакомую машину на дороге. Он всё ещё надеялся и просто не хотел, чтобы Лаура видела, как у него подрагивают усы. Солнце уже не грело, как раньше, а тень от пятиэтажки стала длиннее, хотя ещё и не дотянулась до сарайчиков в глубине двора. Он втянул воздух, надеясь снова почувствовать запах кожаного салона, но его смыл запах мокрого асфальта и сухих листьев. И только слово «Томулечка» звенело в голове, как что-то хрупкое, что вот-вот разобьётся.

— За мной придут! Она сказала!
— Придут. Только не за тобой. Вернутся из школы. Горластые и озорные. Смотри, как услышишь имена «Славка» и «Серёга» — беги и прячься! Эти с тобой церемониться не будут. Вмиг к хвосту консервную банку привяжут.

Лаура дотянулась до своего хвоста и стала вылизывать то место, к которому была привязана банка.

Томас замер. Слова Лауры падали на асфальт с грохотом, и от их ударов звенело в ушах. Потом он тихо выдохнул:
— Это из страшной сказки… У людей добрые большие сердца. Так мне говорила мама.
— Это из жизни, маленький глупый домашний котёнок! А свои сердца люди запирают в сейфы, когда выходят на улицу. На улице у них вместо сердец — кирпичи и булыжники. И они швыряют ими в уличных кошек.

Томас запищал:
— Нет! Нет!

Он зажмурился, будто если не видеть двор, то слова Лауры не будут правдой. Потом выдохнул и быстро, как будто боялся, что его перебьют, выпалил:
— Люди сажают на колени. Люди гладят по спинке. Люди чешут под подбородком и за ушком… Люди наливают тёплое молочко…

Лаура хмыкнула, словно зло плюнула в Томаса.
— Молочко… Сумасшедшие старушки выставляют уличным кошкам недоеденный суп с макаронами и недельную гречку с кусочками засохшего хлеба. Обглоданные косточки куриных спинок. А толстые тётки, торговки с базара, выдавливающие себя из ветхозаветных «четырок» и прочей «классики» с сумками, пахнущими рыбой и мясом, отпихивают ногой и орут: «Не трись! Нет тут ничего для тебя! Иди ловить мышей, попрошайка!»

— Смотри! Вот девочка бежит к нам! Она добрая! Она кричит: «Киса… Маленькая киса!» Это слова добрых маленьких людей. Сейчас она будет обнимать меня. Вот увидишь…

Трёхлетняя девочка прижала Томаса к груди. Закружила. Стала целовать его мордашку.
— Мама! Я нашла кису!
— Варя! Сейчас же брось! Он заразный! Ты заболеешь! Это уличная дрянь. Мы купим тебе породистого! Брось!

Девочка разжала руки, и Томас полетел вниз. Ушибся. Не всегда котики падают на лапки. Этому нужно учиться. Бросился прочь от бегущей к Варе разгневанной мамы.

Лаура сжалилась над Томасом.
— Скоро придут девочки постарше Вари. Тебе нужно бежать за ними и жалобно мяукать. Может быть, какая-нибудь и заберёт тебя с собой. Пока у тебя ещё приличный вид. А когда от холода и голода у тебя начнут слезиться глаза и перестанет лосниться шёрстка, то пиши пропало. Придётся лезть в теплотрассу на трубы. Скоро включат отопление. Иначе конец.

— Я не хочу лезть в теплотрассу, — прошептал он. — Я хочу домой.

Лаура подождала, пока всё стихнет, и только потом заговорила:
— Слушай, — сказала она, и в голосе не было привычной насмешки, только усталость. — Не жди чудес. Чудес тут не бывает. Я утащила пакет с кормом под дверь сарая. Смогу разодрать. Корма хватит на несколько дней. А когда он кончится, тебе придётся просить милостыню и лазать в помойку. И тогда, сколько ни вылизывайся, прежним уже не будешь…

— Я хочу домой. К хозяйке.
— Заладил… Не придёт она… Ты с виду полукровка. Нагулянный. Не в мать пошёл. Видно, хотела отдать тебя хозяйка в добрые руки, но не нашлось этих добрых рук. Все добрые руки уже заняты. Вот и выкинула. Хорошо хоть сразу не утопили, как моих котят. А может, и лучше бы было? Чем потом по помойкам…

Томас заплакал:
— Я хочу домой…

Лаура фыркнула на него:
— Замолчи сейчас же! Завтра я покажу, где собираются мыши. Поймаешь одну. Сумеешь. Большой уже. И силы пока есть. Будешь играть с ней перед женщинами, которые выйдут посплетничать у второго подъезда. Покажешь, что ты от матери-мышеловки. Будешь подкидывать и ловить в воздухе. Катать лапой. Догонять в один прыжок.
— Я никогда не ловил мышей!
— Это шанс. Женщины с первого этажа страсть как боятся мышей. Может быть, со страха тебя и возьмут… А теперь устраивайся на ночлег. Здесь, в этом сарае. Вот на этом старом стуле лежит сложенное вчетверо одеяло. На нём теплее. И от двери не сквозит. Когда на улице дождь, здесь всегда сухо. И, самое главное, сюда не суются другие кошки и коты. Это моё место! И я всем это доказала.

Лаура дёрнула ухом с кисточкой, как у рыси, на котором Томас увидел давнишний шрам от чьего-то когтя.
— Не-ет! Я пойду на лавочку… А вдруг хозяйка приедет за мной ночью?
— Что ж, иди! Промёрзнешь до костей, может быть, поумнеешь.

Томас терпеливо ждал, подобрав под себя лапы и уткнувшись мордочкой в хвост, вспоминая, как мама учила «колобочиться», чтобы беречь тепло. Он погрузился в дрёму. Потому что, когда дремлется, то меньше энергии уходит на мысли. Энергию нужно беречь. Когда ещё придётся поесть? И только уши были наготове. Томас прислушивался к каждому шороху, к каждому скрипу… А вдруг это шаги? Вдруг это за ним?

Под утро становится совсем холодно. Вода, оставленная в зелёной пластиковой коробке из-под магазинного фарша, по краям подёрнулась льдом. Холодно! Но Томас не покидает скамейку… Он слышит мягкие шаги взрослой кошки. Это шаги Лауры. Она взлетает на скамейку. Ложится рядом, положив свою большую лапу на Томаса. От неё идёт тепло, как от мамы. Томас прижимается всем телом к тёплому животу Лауры. Громко мурчит. Как же хорошо под бочком у Лауры! Как же хорошо… Его глаза закрываются. И ему снится, что он на коленях у хозяйки. Она смотрит телевизор, а он ей мурчит:
— Мур-мур, какая ты славная… Какая ты добрая… Как от тебя вкусно пахнет…

Томас проснулся от холода. Лаура ушла. Охотиться? Или бросила его, чтобы кто-нибудь сжалился над одиноким дрожащим котёнком и позвал в квартиру к тёплому обогревателю?

Стальная входная дверь отворилась. Из неё показалась опрятная и серьёзная ученица восьмого класса лицея с телефоном в руке. Томас вскочил, выгнул спину и бросился к ногам девочки. Стал тереться о её сияющие ботиночки.
— Я знаю эту штуку! По ней можно разговаривать с другими людьми, у которых такие же штуки. Позвони моей хозяйке! Скажи, что я замёрз, что я голоден… Что тебе стоит?

Но восьмиклассница была погружена в разговор с подругой. Ей было не до котёнка.
— Я не допущу, чтобы Власов и дальше пялился на новенькую! Ты тоже это заметила? Ну вот, а думает, что никто это не видит… Пусть выбирает: я или она! И что пацаны в ней такого нашли? Подумаешь… Мы с Власовым с детского сада… И он туда же! Нет, я с ним сегодня же поговорю начистоту…

Рассерженная восьмиклассница притопнула ногой. Так и не заметив Томаса. Он обиженно отошёл. Нет, этой он точно не нужен. У неё уже есть котик Власов. А он — Томас. Томур-мурлечка.

А вот близняшки-сестрички, третьеклассницы… Не различить. От них и пахнет одинаково! Сладкой рисовой кашей, которую он иногда пробовал… А что если подхватить листок и, встав на задние лапы, побежать с ним к девочкам?

— Ой, Маша, смотри — котёнок просто циркач!
— Даша, да он на задних лапках… Прямо как человечек, только с хвостом.
— Возьмите меня, пожалуйста… Я такой ловкий. Я буду кататься по полу, буду кувыркаться через голову, я буду ловить свой хвост… Я буду вместе с вами танцевать. Я всё умею. Я бедовый… Не пожалеете!

Маша показала Томасу на скамейку:
— Сиди здесь и жди нас из лицея…
Но Даша перебила сестру:
— Даже не думай! Мама терпеть не может кошек. У неё на кошек аллергия.

Маша на мгновение надула губы. Взявшись за руки, близняшки, не оборачиваясь на Томаса, побежали учиться.

От мальчишек Томас прятался, как учила Лаура. Часам к двенадцати, когда немного потеплело, посидеть на лавочку вышел пожилой человек, насквозь пропахший дымом. Он и сейчас пускал дым изо рта и носа. Томасу казалось, что дым шёл у человека даже из ушей. Томас забрался на лавочку. Дымный человек увидел Томаса. Кивнул головой.
— Ты чей? Что-то я раньше тебя не видел… Ничей? Бродяга, значит… Что уставился? На меня не рассчитывай… Я из больницы в больницу. А туда с котятами не берут. Так-то, братец…

Дымный человек тяжело поднялся. Сильно и долго кашлял. Уходя, посмотрел на Томаса.
— Ну, бывай… Зла на меня, Уголёк, не держи. Не твой я человек.

В этот день Томас ещё пытался лечь прямо под колёса детской коляски, из которой пахло младенцем и молоком в бутылочке. Молодая женщина резко остановилась.
— Кыш! Кыш отсюда!
Кричала она, будто он и не котёнок вовсе, а назойливый голубь, который пытается выпросить подачку, как это они любят делать на площади.

Томас бросился прочь. А потом долго лежал на холодном асфальте без движения…

К вечеру пятого дня, когда у Томаса заслезился правый глаз и живот раздуло от съеденного йогурта, которым Маша решила его угостить, во дворе появился Новый человек. Он нёс в руках пакеты и пластиковые бутыли с водой. И пах сразу сотней разных запахов. Домофон спросил у него его имя. И Новый человек ответил:
— Курьер! «Магнит-доставка».

Металлическая дверь нехотя, скрипя, отворилась. И Новый человек быстро побежал по лестнице. Так же быстро вернулся. Увидел Томаса.
— Привет! Твоя скамейка? Я тут рядом с тобой присяду?

Томас, уже отчаявшись кому-нибудь понравиться, ничего не ответил. Что ж, пусть присядет. Да и в животе йогурт взялся урчать так, что стало слышно Новому человеку. Тут не до разговоров.

— Тебя бы, малыш, к ветеринару свозить… Видно, что ты сирота. Я дней десять назад сюда заказ привозил… Значит, ты здесь с неделю прокисшим супом питаешься. На таком питании долго не протянешь.

Новый человек погладил рукой по голове. Томас стал тереться об эту руку щекой. Жаловаться на судьбу. И у людей такое бывает, когда хочется высказать всё, что наболело, первому встречному…

— А ты, братишка, разговорчивый. Вот и слёзы у тебя… Болеешь уже.

Новый человек вынул из сумки две одноразовые тарелки. Выдавил в каждую по пакетику влажного кошачьего корма. Завидя Лауру, достал ещё пакетик. Добавил. Подождал, пока Томас и Лаура жадно съедят угощение. Выбросил тарелки в урну.
— Ждите. Завтра привезу ещё. А насчёт тебя, братишка… Выставлю фотографии в «Подслушке». Может, кто тебя и узнает?

Вынул из кармана разговорную штуку и сфотографировал Томаса.

— Это Большой хороший человек. Он привозит пакетики с вкуснятиной.

Лаура с благодарностью смотрела вслед курьеру.
— Это он отвязал у меня с хвоста жестяную банку…

В животе у Томаса на время перестало урчать, йогурт утихомирился и дал сказать:
— Лаура, ты ждёшь Большого хорошего человека, как я жду хозяйку, да?
— Да, только теперь мы будем ждать его вместе. Вдруг Большой хороший человек заберёт тебя с собой?
— А почему он не забрал тебя?
— От него пахнет другой кошкой. А я никогда ни с какой не уживусь. Вот ты — другое дело. Ты малыш. И у тебя есть шанс.

Лаура спрыгнула с лавки. И только теперь Томас заметил на её боку свежую рану: территорию нужно защищать. Томас молча побежал за Лаурой. Ещё одна ночь под открытым небом не сулила ему ничего хорошего.

Большой хороший человек не обманул. Приехал снова. Накормил. В этот раз в каждой тарелке было содержимое двух пакетиков. Так вкусно… Мррр!

Большой хороший человек поговорил с женщинами о нём, Томасе.
— Подбросили его к нам во двор. Я бы его к себе взяла, да у самой три кошки. Вот подкармливаю. Он тут мышей ловит и к двери приносит. Сам не ест, всё нас угостить норовит. Так-то он хороший котик… Не дикий. Гладить себя позволяет. Его бы в добрые руки… Пропадёт ведь.

И на следующий день курьер приехал снова. Сел на лавочку. Но что это? Томас почувствовал запах своей хозяйки!
— Большой хороший человек, ты видел мою хозяйку? Ты рассказал ей, как я её очень-очень жду? Скажи, скажи мне скорей, что она приедет за мной!

Томас стал тереться головой о Большого хорошего человека. А тот распахнул куртку, от которой пахло его, Томаса, домом. И Томас нырнул под куртку, запел… Под курткой тепло, родные запахи… Под курткой курьера — уголок родного дома… Томас догадался: курьер отвозил хозяйке заказ.

— Смотри, усатый братишка, я написал в «Подслушке»: «Этот парень ждёт. Если кто-то его знает — напишите». Никто на твои фотографии не откликнулся… Да ты, маленький братишка, во мне своего признал! Ну, согласен со мной поехать? У меня жить будешь, или как? Будешь с моим братишкой в окно смотреть, меня выглядывать… Он у меня инвалид. Целый день совсем один… Вы с ним подружитесь.
— Согласен, согласен! Ты ведь живёшь с моей хозяйкой?
— Дом у нас большой. И двор для беготни — раздолье. Будешь жить внизу. Там тепло… Кухня и столовая комната. Йогуртов я тебе, конечно, не обещаю… И макарон с гречкой тоже. Ты курочку любишь? Бёдрышки, окорочка или грудку? А так — кошачий корм… А звать тебя будут Марко, как моего погибшего армейского друга. А когда отъешься — Марко Шварценеггер. Согласен?

Подбежала Лаура.

— Он согласен! Забери его к себе, Большой хороший человек! Не дай пропасть, добрая душа! Не дай ему остервенеть и потерять веру в людей! Пусть он будет счастлив! Пусть он будет с тобой! Пусть он ждёт тебя у ворот. Пусть смотрит в твои глаза и облизывает твой подбородок после бритья… Пусть…

— Ты знаешь, Дуся, я ведь и за тобой приехал. Поехали, а? Рану тебе обработать надо… Да и выглядишь ты лахудра лахудрой… А я уже и чесалку специальную купил. И корм на месяц вперёд приготовил…

Ещё не веря услышанному, Лаура переспросила:

— Ты хочешь забрать с собой Дусю? Но здесь только я — Лаура… Или… Или я теперь Лаура -Дуся? Дуся — это я? Ведь правда, Большой хороший человек? Ты заберёшь нас к себе? И я буду ходить за тобой по пятам? Я буду караулить твой сон у изголовья кровати? И я буду сидеть у тебя на коленях, когда ты сядешь за компьютер? Да! Да! Я слышу, как стучит твоё огромное сердце! Ты не прячешь его в сейф за семью замками. Люди, я всегда верила в вас!

Лаура через три года скитаний снова мылась в ванной. Томас спокойно перенёс купание. Прижавшись к Лауре, он впервые за последнее время уснул спокойным глубоким сном. И ему снился мамин шершавый язык, её тихий голос, напевающий колыбельную::

Спи, моя кроха, глазки закрой.

Спи, моя кроха, мама с тобой.

Страха и горя поблизости нет.

Нет в этом мире печалей и бед.