Правильный выбор

Пар клубился под потолком, обжигая легкие. В раскаленном воздухе бани, где температура перевалила за девяносто, слова текли так же свободно, как пот по разгоряченным телам. В мужской компании, среди запаха березовых веников и распаренного дерева, всегда находится место для историй, которые не расскажешь в суете будней.

Когда разговор, перескочив с политики на рыбалку, неожиданно коснулся детских домов, рослый, крепкого телосложения мужчина, бывший полковник медицинской службы, отложил веник и заговорил, глядя куда-то в густой пар.

— Мы с женой поздно поженились, мне уже за тридцать было. Жили душа в душу, но вот с детьми не получалось. Через пару лет врачи вынесли вердикт: проблемы по-женски, серьезные. Шансов почти нет. Мы тогда ухватились за новую надежду — ЭКО. Это сейчас об этом на каждом углу говорят, а тогда, в девяностые, это было что-то из области фантастики. Начали переписываться с клиниками в Москве, в Иркутске. Особенно тепло к нам отнеслись в Иркутске, я до сих пор храню письма от женщины-профессора, которая вела с нами переписку. Она вселяла надежду, но честно предупреждала: процент успеха мал, тогда он был и того меньше, чем сейчас. Мы думали, взвешивали, но что-то внутри противилось. Словно не наш это был путь.

Он замолчал, плеснул ковш воды на раскаленные камни. Баня ответила яростным шипением, и новая волна жара заставила всех пригнуться.

— И вот тогда мы решились на усыновление. Нам обоим было уже по тридцать пять, брать грудничка побоялись — возраст, знаете ли, уже не тот, чтобы ночами не спать. Решили, что годовалый ребенок — в самый раз. Жена мечтала о дочке. Прямо видела ее: с бантиками, в платьицах. Пришли мы в Дом ребенка в Чите. Нас встретила заведующая, усталая, но очень светлая женщина. Мы ей — так и так, хотим девочку, годик-полтора. А она вздыхает: «Девочек сейчас нет. Но вот есть мальчик. Очень хороший мальчик». И ее помощница выносит нам сверток. Из него на нас смотрят два огромных, серьезных глаза. Прелестный малыш.

Полковник снова сделал паузу, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивают дрова в печи.

— Жена смотрит на него, и я вижу, как в ее глазах гаснет огонек. Она ведь дочку ждала. А у меня в душе вдруг поднялась такая волна возмущения, такая ярость, что я сам себя не узнал. Не на жену, не на заведующую. На саму ситуацию. Мы что, в магазин пришли?! Игрушку выбирать?! Разве можно здесь торговаться, смотреть, прицениваться? Это же живая душа! И я, почти против своей воли, будто кто-то говорил моими губами, твердо сказал: «Мы его берем». Жена ахнула, посмотрела на меня с удивлением, потом снова на мальчика, и вдруг заплакала и прижала его к себе. Так у нас появился Алешка.

Пока оформляли документы, я разговорился с заведующей. Спросил, как у них с питанием, хватает ли детям всего. Она горько усмехнулась: «Полковник, мы каждую неделю выворачиваемся, как ужи на сковородке. Чем накормить — вечная головная боль. Благо, бандиты местные иногда что-то подкидывают...» Она повела меня в столовую. Я увидел этих детей. Худенькие, бледные, сидят за столиками. И вот в раздаче застучала поварешка, и у них у всех глаза расширились, как у голодных птенцов. Взгляд, полный такой надежды и такого страха, что у меня, у военного врача, прошедшего всякое, комок к горлу подкатил. Кормили их тем, что достанут: сухое картофельное пюре, разведенное сухое молоко для грудничков...

Я вернулся в свою воинскую часть как в тумане. Сразу пошел к командиру. Рассказал все, как на духу. Про глаза эти детские, про пустое пюре. Командир у меня был мужик настоящий, боевой генерал. Он молча выслушал, стукнул кулаком по столу и тут же отдал приказ: провести полную ревизию всех продовольственных складов. Все излишки, все, что можно, — немедленно собрать и отправить в Дом ребенка. Через день от ворот части отъезжала огромная фура, груженая крупами, тушенкой, сухим молоком, консервами, повидлом, конфетами... Мы тогда обеспечили их на несколько месяцев вперед. И все это случилось только потому, что мы пришли за девочкой, а нам вынесли мальчика Алешку. Не будь его, я бы никогда не узнал, что там творится.

Мужчины в парилке молчали, переваривая услышанное.

— Но это только начало, — продолжил полковник, и его голос потеплел. — Алешка с самого начала был необычным. Расскажу лишь один эпизод. Он еще и говорить-то толком не умел. Мы возили его в коляске по территории нашей воинской части. И было там одно место, где стояло старое, высохшее дерево, скрюченное ветром в совершенно немыслимую фигуру. И вот каждый раз, когда мы проезжали мимо, Алешка начинал беспокоиться, показывать пальчиком и издавать звуки, давая нам понять, чтобы мы остановились. Мы останавливались. И он мог минут по десять, не отрываясь, смотреть на это дерево. Просто смотреть. В его глазах была какая-то взрослая сосредоточенность, будто он видел не просто сухие ветки, а что-то еще, недоступное нам. Мы с женой переглядывались, улыбались, но всегда выполняли его просьбу.

Полковник обвел взглядом своих слушателей.

— Сейчас Алексей взрослый мужчина - тридцать пять лет. Он художник, поэт. Работает режиссером в Новосибирском театре. Его спектакли полны странных, пронзительных образов, которые трогают душу до самого дна. И я часто думаю: "Если бы тогда, в том кабинете, я поддался первому желанию, уступил мечте жены о дочке, если бы мы сказали «нет, мы подождем»... Мы бы не только не помогли десяткам голодных детей. Мир бы еще и не узнал удивительного художника". Иногда мне кажется, что не я тогда выбрал его. А какая-то высшая сила выбрала нас для него. И через него — для всех остальных. Против нашей воли, против наших планов, наших "хотелок". И только сейчас, спустя тридцать пять лет, я понимаю, что тот выбор, сделанный в порыве непонятного мне самому гнева, был единственно правильным. Идеально правильным.
Пар клубился под потолком, обжигая легкие. В раскаленном воздухе бани, где температура перевалила за девяносто, слова текли так же свободно, как пот по разгоряченным телам. В мужской компании, среди запаха березовых веников и распаренного дерева, всегда находится место для историй, которые не расскажешь в суете будней.

Когда разговор, перескочив с политики на рыбалку, неожиданно коснулся детских домов, рослый, крепкого телосложения мужчина, бывший полковник медицинской службы, отложил веник и заговорил, глядя куда-то в густой пар.

— Мы с женой поздно поженились, мне уже за тридцать было. Жили душа в душу, но вот с детьми не получалось. Через пару лет врачи вынесли вердикт: проблемы по-женски, серьезные. Шансов почти нет. Мы тогда ухватились за новую надежду — ЭКО. Это сейчас об этом на каждом углу говорят, а тогда, в девяностые, это было что-то из области фантастики. Начали переписываться с клиниками в Москве, в Иркутске. Особенно тепло к нам отнеслись в Иркутске, я до сих пор храню письма от женщины-профессора, которая вела с нами переписку. Она вселяла надежду, но честно предупреждала: процент успеха мал, тогда он был и того меньше, чем сейчас. Мы думали, взвешивали, но что-то внутри противилось. Словно не наш это был путь.

Он замолчал, плеснул ковш воды на раскаленные камни. Баня ответила яростным шипением, и новая волна жара заставила всех пригнуться.

— И вот тогда мы решились на усыновление. Нам обоим было уже по тридцать пять, брать грудничка побоялись — возраст, знаете ли, уже не тот, чтобы ночами не спать. Решили, что годовалый ребенок — в самый раз. Жена мечтала о дочке. Прямо видела ее: с бантиками, в платьицах. Пришли мы в Дом ребенка в Чите. Нас встретила заведующая, усталая, но очень светлая женщина. Мы ей — так и так, хотим девочку, годик-полтора. А она вздыхает: «Девочек сейчас нет. Но вот есть мальчик. Очень хороший мальчик». И ее помощница выносит нам сверток. Из него на нас смотрят два огромных, серьезных глаза. Прелестный малыш.

Полковник снова сделал паузу, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивают дрова в печи.

— Жена смотрит на него, и я вижу, как в ее глазах гаснет огонек. Она ведь дочку ждала. А у меня в душе вдруг поднялась такая волна возмущения, такая ярость, что я сам себя не узнал. Не на жену, не на заведующую. На саму ситуацию. Мы что, в магазин пришли?! Игрушку выбирать?! Разве можно здесь торговаться, смотреть, прицениваться? Это же живая душа! И я, почти против своей воли, будто кто-то говорил моими губами, твердо сказал: «Мы его берем». Жена ахнула, посмотрела на меня с удивлением, потом снова на мальчика, и вдруг заплакала и прижала его к себе. Так у нас появился Алешка.

Пока оформляли документы, я разговорился с заведующей. Спросил, как у них с питанием, хватает ли детям всего. Она горько усмехнулась: «Полковник, мы каждую неделю выворачиваемся, как ужи на сковородке. Чем накормить — вечная головная боль. Благо, бандиты местные иногда что-то подкидывают...» Она повела меня в столовую. Я увидел этих детей. Худенькие, бледные, сидят за столиками. И вот в раздаче застучала поварешка, и у них у всех глаза расширились, как у голодных птенцов. Взгляд, полный такой надежды и такого страха, что у меня, у военного врача, прошедшего всякое, комок к горлу подкатил. Кормили их тем, что достанут: сухое картофельное пюре, разведенное сухое молоко для грудничков...

Я вернулся в свою воинскую часть как в тумане. Сразу пошел к командиру. Рассказал все, как на духу. Про глаза эти детские, про пустое пюре. Командир у меня был мужик настоящий, боевой генерал. Он молча выслушал, стукнул кулаком по столу и тут же отдал приказ: провести полную ревизию всех продовольственных складов. Все излишки, все, что можно, — немедленно собрать и отправить в Дом ребенка. Через день от ворот части отъезжала огромная фура, груженая крупами, тушенкой, сухим молоком, консервами, повидлом, конфетами... Мы тогда обеспечили их на несколько месяцев вперед. И все это случилось только потому, что мы пришли за девочкой, а нам вынесли мальчика Алешку. Не будь его, я бы никогда не узнал, что там творится.

Мужчины в парилке молчали, переваривая услышанное.

— Но это только начало, — продолжил полковник, и его голос потеплел. — Алешка с самого начала был необычным. Расскажу лишь один эпизод. Он еще и говорить-то толком не умел. Мы возили его в коляске по территории нашей воинской части. И было там одно место, где стояло старое, высохшее дерево, скрюченное ветром в совершенно немыслимую фигуру. И вот каждый раз, когда мы проезжали мимо, Алешка начинал беспокоиться, показывать пальчиком и издавать звуки, давая нам понять, чтобы мы остановились. Мы останавливались. И он мог минут по десять, не отрываясь, смотреть на это дерево. Просто смотреть. В его глазах была какая-то взрослая сосредоточенность, будто он видел не просто сухие ветки, а что-то еще, недоступное нам. Мы с женой переглядывались, улыбались, но всегда выполняли его просьбу.

Полковник обвел взглядом своих слушателей.

— Сейчас он взрослый мужчина. Он художник, поэт. Работает режиссером в театре. Его спектакли полны странных, пронзительных образов, которые трогают душу до самого дна. И я часто думаю: если бы тогда, в том кабинете, я поддался первому желанию, уступил мечте жены о дочке, если бы мы сказали «нет, мы подождем»... Мы бы не только не помогли десяткам голодных детей. Мир бы еще и не узнал удивительного художника. Иногда мне кажется, что не я тогда выбрал его. А какая-то высшая сила выбрала нас для него. И через него — для всех остальных. Против нашей воли, против наших планов. И только сейчас, спустя тридцать лет, я понимаю, что тот выбор, сделанный в порыве непонятного мне самому гнева, был единственно правильным. Идеально правильным.


В парилке повисла густая, пропитанная смыслом тишина. Жар уже не казался таким нестерпимым, а пар — просто влажным воздухом. История полковника заполнила собой все пространство, заставив каждого задуматься о своих собственных перекрестках судьбы.

— А жена-то как? — хрипло спросил кто-то из угла, нарушив молчание. — Не жалела потом, что не дочка?

Полковник улыбнулся, и суровые черты его лица смягчились.

— Жена? Она в Алешке души не чает. Говорит, что если бы ей тогда предложили на выбор сто самых прекрасных девочек, она бы все равно выбрала своего мальчика. Она стала его главной музой и самым преданным зрителем. Когда он ставил свой первый дипломный спектакль, денег не было совсем. Так она ночами сидела, шила костюмы из старых штор и своего свадебного платья. А когда была премьера, и зал взорвался аплодисментами, она стояла за кулисами и плакала. Я подошел, обнял ее, говорю: «Ты чего, Люба?» А она шепчет: «Я только сейчас поняла... Это ведь не мы ему жизнь дали. Это он нам ее подарил. Настоящую».

Он снова плеснул воды на камни. Шипение было уже не яростным, а каким-то умиротворенным, словно баня тоже слушала и соглашалась.

— Знаете, я ведь военный врач. Привык к логике, к причинно-следственным связям. Диагноз, лечение, результат. Все должно быть объяснимо. А с Алешкой вся моя логика рассыпалась в прах. Он рос, и в нем было столько всего, что не укладывалось в рамки. Он мог часами разговаривать с муравьями, строя для них целые города из веточек. Он рисовал на запотевшем стекле такие лица, что казалось, они сейчас вздохнут. Однажды, ему было лет семь, он принес домой бездомного щенка, грязного, больного. Я, как медик, сразу увидел — чумка, безнадежен. Сказал ему строго, что щенка придется усыпить, чтобы не мучился. Алешка посмотрел на меня своими огромными глазищами и тихо сказал: «Папа, он не умрет. Ему просто очень одиноко». И он не отходил от этого щенка три дня и три ночи. Поил его с пипетки, укутывал, что-то шептал ему на ухо. И щенок выжил. Вопреки всем законам ветеринарии. Вырос в огромного лохматого пса, который потом еще пятнадцать лет охранял наш дом.

Мужчины слушали, затаив дыхание. История перестала быть просто байкой, рассказанной в парилке. Она касалась чего-то глубинного, почти забытого в суете дней.

— И вот я смотрю на него сейчас, на его картины, на его спектакли, — полковник развел руками, словно пытаясь объять необъятное. — И понимаю: тот мой гнев в кабинете заведующей... это был не мой гнев. Это было что-то, что прорвалось через меня. Сила, которая знала лучше меня, что нужно моей жене, что нужно тем голодным детям, что нужно этому миру. Она просто использовала меня, полковника медицинской службы, как инструмент. Взяла мои руки, мои губы, мой приказной тон и сделала то, что должно было быть сделано. А я... я просто не стал мешать. И это, наверное, главное, что я сделал в своей жизни.

Он поднялся, грузный, сильный, и потянулся за полотенцем.

— Ладно, мужики, пойду окунусь. А то что-то жарко стало.

И когда он вышел, оставив за собой облако пара и тишину, полную раздумий, каждый из оставшихся в парилке вдруг остро почувствовал, что жар этот был не только от печи. Это был жар от прикосновения к великой и непостижимой тайне, имя которой — промысел. И что самый важный выбор в жизни человек порой делает, даже не осознавая, что это выбор. Он просто следует голосу, который звучит громче его собственной воли.