Время дождей. Глава 2. Между мечтой и реальностью

На окраине огромного Лагоса город словно постепенно уставал быть городом. Асфальт заканчивался, широкие улицы распадались на пыльные дороги, дома становились ниже и теснее, а между ними всё чаще появлялись самодельные навесы, деревянные ограды и узкие проходы, которыми местные пользовались вместо улиц. Здесь жизнь начиналась рано: ещё до рассвета женщины разводили огонь, мужчины уходили искать работу, дети бежали за водой, и каждый новый день требовал от человека примерно одного и того же — продержаться до вечера.
Ная знала эту жизнь с детства и почти никогда не называла её бедной. Бедность становилась особенно заметной лишь тогда, когда появлялось с чем сравнивать: чужая машина на дороге, красивое платье на женщине из города, фотография большого дома в телефоне знакомой, рассказы Кунле о судах, приходивших в порт из стран, где, по его словам, люди могли покупать еду, не думая каждый вечер, хватит ли денег на завтра.
Она сидела возле воды на знакомом камне, подтянув колени к груди, и смотрела на мутную реку. За противоположным берегом зеленели мангровые заросли, воздух был тяжёлым и влажным, а где-то выше по течению кто-то стирал одежду и громко разговаривал с соседкой. Обычно Ная любила это место именно за его обычность. Здесь можно было несколько минут не быть старшей дочерью, которая помогает матери, не думать о младших, не слушать пьяные крики отца и не считать монеты перед рынком.
Когда-то Эбиере был другим. Ная хорошо помнила его сильные руки, громкий смех и ту лёгкость, с которой он поднимал её маленькую на плечи. В сезон дождей, когда вода срывалась с неба стеной и двор превращался в грязное озеро, он иногда нарочно выходил вместе с детьми под ливень, пока Айша ругалась из дверей и звала всех обратно. Тогда Ная верила, что отец может справиться с чем угодно.
Последние годы эта вера постепенно разрушалась. Эбиере возвращался всё позднее, всё чаще пах алкоголем, становился раздражительным, иногда закрывался в себе на несколько дней. Мать старалась не объяснять детям, что происходит, но Ная уже давно поняла: отец связался с людьми, от которых невозможно просто уйти.
Она услышала шаги на песке и не обернулась.
— Я так и знал, что найду тебя здесь.
Кунле сел рядом, вытянул ноги и бросил в воду маленький камень. Они знали друг друга столько лет, что Ная не могла вспомнить их первую встречу. Он просто всегда существовал где-то рядом: мальчишкой, который дрался за неё с соседскими детьми; подростком, таскавшим с рынка сладости, когда у него появлялись деньги; теперь — худощавым молодым мужчиной, работающим в порту и всё чаще возвращавшимся домой с натруженными руками и болью в спине.
— Ты опять сбежала от всех? — спросил он.
— Ненадолго.
— Значит, дома плохо.
Ная посмотрела на воду.
— Дома всегда трудно. Просто сейчас хуже.
Кунле не торопил.
— Отец снова пил, — продолжила она. — Мама делает вид, что всё нормально. Младшие постоянно хотят есть. Иногда мне кажется, что мы так и будем жить. Каждый день одно и то же. Проснуться, искать деньги, искать еду, ждать вечера, потом снова проснуться.
— Иногда один день всё меняет.
Ная повернулась к нему.
— Ты сам в это веришь?
Кунле усмехнулся.
— Не всегда.
Некоторое время они молчали. По воде медленно прошла небольшая лодка, оставив после себя широкую рябь.
— Сегодня разгружали большое судно, — сказал Кунле. — Русское.
— Ты знаешь, где Россия?
— Конечно.
— Где?
Он неопределённо махнул рукой куда-то за горизонт.
— Очень далеко. Там холодно.
Ная рассмеялась.
— Это всё, что ты знаешь?
— Ещё там снег.
— Ты видел снег?
— Нет. Но люди с корабля видели.
Он улыбнулся, потом стал серьёзнее.
— Знаешь, что иногда делают ребята из порта?
— Что?
— Уходят на судах.
Ная не сразу поняла.
— Как уходят?
— Прячутся. Если получается попасть внутрь и судно уходит в море, потом оказываются в другой стране. Старшие рассказывали. Кто-то добрался до Европы, кто-то ещё куда-то. Правда, не все.
— А что с теми, кто не добрался?
Кунле пожал плечами.
— Кто знает.
Ная снова посмотрела на реку.
До этой минуты рассказы о далёких странах существовали для неё примерно так же, как истории из фильмов: красиво, но никак не связано с собственной жизнью. Теперь в голове неожиданно возникла картинка — огромный корабль, океан и берег, где никто не знает ни её отца, ни людей, которым он задолжал, ни их маленький дом.
— Ты бы смог? — спросила она.
— Что?
— Уехать вот так.
Кунле долго не отвечал.
— Если бы был один — может быть. Но у меня родители. Братья. Сёстры. Если я исчезну, кто им поможет?
— Значит, мы все привязаны.
— Наверное.
Ная опустила подбородок на колени.
— А я иногда мечтаю просто проснуться в другом месте. Чтобы никто ничего от меня не хотел. Чтобы можно было учиться. Работать. Танцевать.
— Вот танцевать ты бы точно не бросила.
Она толкнула его плечом.
Танцы были единственной роскошью, которую Ная позволяла себе без чувства вины. Несколько лет назад соседка, пожившая в Бразилии, показывала местным девушкам движения латиноамериканских танцев, и Ная оказалась лучшей ученицей. Музыка давала ей редкое ощущение свободы: пока звучал ритм, тело принадлежало только ей, а мир с его долгами и страхами оставался за пределами нескольких минут.
— Сегодня вечером придёшь? — спросил Кунле. — Ребята собираются. Музыка будет.
— Если мама отпустит.
— Я сам попрошу.
— Тогда точно не отпустит.
Он засмеялся.
К вечеру небольшая площадка между домами действительно наполнилась музыкой. Кто-то принёс старую колонку, кто-то выставил несколько пластиковых стульев, женщины разговаривали у дверей, дети крутились рядом, пока старшие не прогоняли их с импровизированного танцпола. Для людей, которые весь день работали за копейки, таскали тяжести, торговали на дороге или искали случайный заработок, такие вечера были почти единственной возможностью ненадолго притвориться, будто жизнь состоит не только из забот.
Ная пришла позже Кунле. Сначала стояла в стороне, но соседка включила знакомую мелодию и потянула её за руку. Через несколько минут Ная уже танцевала. В этот момент исчезли дом, деньги, отец, тревога матери. Она двигалась легко, словно тело знало какой-то другой язык, в котором не существовало слов «долг» и «страх». Кунле смотрел и улыбался.
— Вот, — сказал он, когда музыка закончилась. — Ради этого тебе точно надо выбраться отсюда.
— Чтобы танцевать?
— Чтобы хоть иногда выглядеть так, будто тебе хорошо.
Ная шутливо толкнула его, но фраза осталась внутри.
Солнце постепенно опускалось, окрашивая воду тёплым медным светом. Ная поднялась первой. Возвращаться не хотелось, но мать наверняка уже ждала помощи, а младшие могли снова устроить драку из-за еды.
— Пойдём.
Кунле встал рядом.
Они медленно пошли по дороге к деревне, разговаривая о пустяках — о музыке, о знакомых, о том, сколько Кунле заработал за день. Ная старалась удержать лёгкость разговора, но где-то внутри уже поселилась странная мысль о корабле, который может унести человека настолько далеко, что прежняя жизнь останется за горизонтом.
Дом встретил её совсем другим звуком. Эбиере снова был пьян. Он сидел у стены и спорил с Айшей о деньгах, говорил слишком громко, потом внезапно замолкал, будто сам забывал, с чего началась ссора. Младшие уже спали. Ная прошла мимо родителей, стараясь не вмешиваться, но отец окликнул её.
— Где была?
— С Кунле и ребятами.
Эбиере хотел сказать что-то ещё, однако устало махнул рукой. В его взгляде на секунду появилось прежнее тепло, и от этого Нае стало ещё больнее. Она хорошо помнила другого отца и всё ещё надеялась, что однажды тот вернётся.
В своей комнате Ная легла, но долго не могла уснуть. За стеной мать тихо плакала, отец ходил по двору, потом всё стихло. Где-то далеко гудел город. И среди этих привычных звуков Ная снова представила огромное судно Кунле. Не конкретный корабль — просто стальной борт, уходящий в темноту, и дорогу через океан.
Она ещё не собиралась никуда бежать. Просто впервые допустила мысль, что у жизни вообще может быть другой берег.
Пока это была только мечта.
Она ещё не знала, насколько скоро мечта перестанет быть красивой фантазией и превратится в единственную возможность остаться в живых.
Продолжение следует…