Гаражная распродажа

ГАРАЖНАЯ РАСПРОДАЖА, или билет в Пельменную

Гаражная распродажа пахла так, будто кто-то пытался продать не вещи, а саму идею б/у жизни. Ряды столов ломились от хлама: треснувшие зеркала, потемневшие от времени кастрюли, книги с вырванными страницами, носки без пары, видимо, сбежавшие из стирки в поисках свободы. В воздухе висел густой аромат жареного лука, дешёвого кофе и чьих-то надежд, которые уже давно выдохлись. Где-то играло радио — приёмник был обмотан синей изолентой, как бинтом, и хрипел так, будто ему было стыдно за то, что он передаёт. Из динамика лился шансон: «А на кладбище всё спокойненько, и никто не спешит домой…» — и это казалось единственно правильным саундтреком к происходящему.

Вовка и Мишка, два приятеля, чьи лица напоминали помятые после сна простыни, бродили между столами. Вовка держал в руке пакет с чипсами, который он купил тут же, за углом, у бабки, торговавшей просроченным товаром. Бабка была похожа на сушёный гриб, забытый на подоконнике, и торговала с таким видом, будто делала всем одолжение уже тем, что существует. Мишка ковырял в носу с видом философа, изучающего строение вселенной через собственную ноздрю. Иногда он останавливался, подносил палец к свету, рассматривал добычу и задумчиво отправлял её в рот, бормоча что-то вроде: «Солёное — значит, живое».

— Майбах, девчонки, чипсы, — мечтательно произнёс Вовка, хрустя чипсиной. — Что ещё нужно для счастья?

— Проповедь Баэля, — ответил Мишка, вытаскивая палец и с интересом рассматривая результат.

В этот момент из-за угла, где стояли коробки с надписью «Всё по 100», появился Баэль. Он был в плаще, который выглядел так, будто его сшили из старых мешков, пропитанных мазутом, и который, тем не менее, сидел на нём с той небрежной элегантностью, которая бывает только у демонов, продающих свой последний плащ, чтобы купить билет в пельменную. Плащ был длинный, почти до земли, и в его складках прятались тени. Не просто тени — тени с амбициями. Они шевелились, как живые, и время от времени показывали неприличные жесты тем, кто проходил мимо. Воротник был поднят, как парус, и в этом парусе гулял ветер — свой собственный, карманный, не подчиняющийся прогнозу погоды.

— Молодые люди, — сказал Баэль голосом, в котором слышался лёгкий акцент и что-то ещё, от чего хотелось проверить кошелёк. — Не желаете ли приобрести? Недорого. Плащ. Настоящий. Носится вечно. Пахнет свободой. И немного серой.

Вовка и Мишка переглянулись. Плащ пах не свободой, а чем-то средним между старым подвалом и носками бомжа. Но Баэль смотрел так, что отказ казался грехом. В его глазах было что-то такое, от чего хотелось либо купить всё сразу, либо бежать без оглядки. Они выбрали купить.

— А зачем вам деньги? — спросил Мишка, перестав ковыряться в носу на время.

— Хочу купить билет в пельменную, — ответил Баэль. — В последнюю оставшуюся. Там подают «секс на тарелке».

— Что подают? — переспросил Вовка, перестав жевать.

— «Секс на тарелке», — повторил Баэль с интонацией, будто объяснял прописную истину. — Это когда тесто, мясо и соус создают иллюзию оргазма. Говорят, работает. Особенно после третьей порции. Ну так что? Плащ берёте?

Плащ купили. Не потому что он был нужен, а потому что Баэль умел продавать. Он продал бы снег эскимосу, лёд пингвину, а говно — мухе, если бы муха умела платить. Вовка отсчитал мятые купюры — пахли они не лучше плаща: потом, надеждой и дешёвым одеколоном. Баэль взял деньги, понюхал их, кивнул и сунул за пазуху.

— В пельменную по билетам? — переспросил Мишка, когда Баэль, продав плащ, повёл их за собой.

— А ты думал, «секс на тарелке» — это бесплатно? — Баэль оглянулся через плечо, и в его глазах плясали демонические искры. — Входной билет. В цену включена еда, напитки и базовый набор разочарований. Всё остальное — по прайсу.

— По какому прайсу? — насторожился Мишка, вынимая палец из носа.

— Увидишь, — пообещал Баэль.

Анька Веткина стояла у стола с надписью «Всё по 100», держа в руках чемодан без ручки и с трещиной на дне. Чемодан был похож на её жизнь: вроде ещё годится, но уже ни к чему не приделаешь. Аня была девушкой с глазами цвета прокисшего компота и волосами, которые выглядели так, будто их укладывал ветер вперемешку с утренним трамваем. На ней было пальто с чужого плеча, купленное на такой же распродаже, только в прошлом году, и от этого казалось, что она носит не пальто, а архив чужой жизни.

— Веткина, — сказал Вовка, подходя. — Ты чего тут?

— Опыт потребляю, — ответила Аня, не отрываясь от чемодана. — Гаражная распродажа — это не про вещи. Это про опыт. Вот смотри: чемодан без ручки. Это метафора. Ты не можешь его ухватить, но он всё ещё может от тебя уехать.

Мишка хмыкнул и снова залез в нос. Вовка предложил Ане чипсов. Она взяла одну, посмотрела на неё, как на экспонат, и отправила в рот.

— А ты чё, — спросил Вовка, — сюда за опытом пришла?

— Я шла поесть пельмех, — сказала Аня. — Но сначала решила зайти на распродажу. Опыт потребить. Это когда ты идёшь за одним, а находишь другое. Как с мужиками.

Баэль, который всё ещё стоял рядом с пустым гвоздём, где раньше висел его плащ, подал голос:

— Потребление опыта — это высшая форма онанизма. Вы не покупаете вещь. Вы покупаете иллюзию, что вы её выбираете.

Аня посмотрела на него с интересом. В её глазах впервые за всё утро что-то блеснуло — не интерес даже, а узнавание. Как будто она уже видела этого человека. В зеркале. В пьяном бреду. В очереди за пенсией.

— А вы кто? Продавец?

— Я — тот, кто продал плащ, чтобы купить билет. Присоединяйтесь. Я знаю место. Оно называется пельменная «Потреблять».

Пельменная «Потреблять» находилась в подвале, где раньше был то ли склад, то ли бомбоубежище, то ли и то, и другое одновременно. На входе висела табличка: «Каждый четверг — безлимит на пельмени и чипсы. Девушки по установленному прайсу. Аня Веткина — прима. Проповедь Баэля — в подарок при заказе пяти билетов».

— А почему только по четвергам? — спросил Вовка.

— Потому что в остальные дни Аня Веткина работает в офисе, — ответил Баэль. — С 16:45 до 20:00 она — прима. Потом — снова офис. А по пятницам у неё смена с 16 до 20. В остальное время — другие девочки. Посменно. Время расширяем. Скоро будет круглосуточно. Но пока — как есть.

Этот подвал был не просто помещением, а живым организмом, который дышал, переваривал и изредка отрыгивал посетителей.  Стены были выкрашены в цвет мокрого картона, но местами краска облупилась, и под ней проступали кирпичи, которые помнили ещё те времена, когда здесь хранили не пельмени, а что-то более существенное. Свет от ламп, свисавших с потолка на проводах, был желтоватым и каким-то усталым, будто лампы сами устали светить и делали это исключительно из чувства долга. Воздух был густым, как бульон, и многослойным, как пирог: сверху висел пар от пельменей, под ним — запах жареного лука и специй, ещё ниже — кисловатый дух компота из ревеня, а в самом низу, у пола, прятался запах старого подвала, мышей и той особенной сырости, которая бывает только в местах, куда никогда не заглядывает солнце. Запах — не противный, а скорее густой, как сама жизнь, и такой же неоднозначный: в нём смешивались отчаяние и надежда, чеснок и ваниль, потом и лаванда.

Мебель была собрана из того, что не продалось на предыдущих распродажах: стулья с отломанными спинками, столы, покрытые лаком в три слоя, чтобы скрыть трещины. Лампы свисали с потолка на проводах и светили так, будто их тошнило от собственного света. В дальнем углу висела картина — кто-то изобразил на ней пельмень с глазами. Глаза были человеческие и очень грустные.

Внутри пахло так, будто здесь варили не еду, а чью-то непутевую жизнь. За столами сидели люди с лицами, которые давно перестали чему-либо удивляться. У одного мужчины в углу был вид человека, который пришёл сюда двадцать лет назад и с тех пор не может найти выход. Он держал в руках ложку и смотрел в неё, как в зеркало. Ложка ничего не отражала. На сцене, сколоченной из старых паллет, стоял микрофон, а рядом — стол, за которым сидели три девушки с меню.

Аня Веткина сидела за отдельным столиком, положив перед собой чемодан без ручки — как талисман своей жизни. Она заказала три порции «секса на тарелке»

Пельмени, которые ей принесли, были не просто едой — это был памятник кулинарному искусству, достойный пера самого Шекспира. Они лежали на тарелке, большие, пухлые, с тонким, почти прозрачным тестом, сквозь которое просвечивала тёмная, сочная начинка. Каждый пельмень был запечатан с таким тщанием, будто его лепил не повар, а ювелир, и защипы на его боках напоминали крошечные крепостные стены, готовые оборонять мясо от кипятка. Когда Аня откусила первый, из него вырвался пар — горячий, пряный, с нотками лука, перца и той особенной, неуловимой сладости, которую даёт хороший бульон. Сок потёк по её подбородку, и она вытерла его тыльной стороной ладони, не прекращая жевать. Это был не просто пельмень — это была целая история, рассказанная на языке вкуса: о том, как тесто встречается с мясом, как вода превращается в бульон, как простое становится божественным. Компот из ревеня, который ей принесли в высоком стеклянном стакане, был розовым, прозрачным, с плавающими на дне кусочками стеблей, похожими на обрывки старых писем. На вкус он был кисло-сладким, с лёгкой терпкостью, которая напоминала о том, что жизнь — это не только сахар, но и кислота, и что без одного не было бы другого. Этот компот был настолько хорош, что его хотелось пить медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие, как растягивают хорошую книгу, не желая доходить до последней страницы.


— Веткина, — сказал Вовка, подходя. — Ты чего тут?

— Опыт потребляю, — ответила Аня, не отрываясь от пельменя. — «Потреблять» — это не просто пельменная. Это театр. Ты покупаешь билет. В цену включена еда. А потом — выбираешь девочку. По прайсу. И заказываешь тему.

— Какую тему? — не понял Мишка.

Аня отодвинула тарелку и зачитала с меню:

— «Твоя подруга». «Ты мой мамсик». «Женщина в ресурсе». «Ты ж мужик». Каждая — по установленному прайсу. Можно заказать любую тему и исполнение. Стихи — плюс тысяча. Проповедь Баэля — в подарок при заказе пяти билетов.

— А если я хочу «Ты мой мамсик»? — спросил Вовка.

— Плати, — сказала Аня. — И тебе расскажут, как правильно есть суп и почему ты не звонишь маме.

— А если «Ты ж мужик»?

— Тебе напомнят, что ты должен. Всё. Всем. Всегда. И добавят, что ты недостаточно стараешься.

Мишка хмыкнул.

— А «Женщина в ресурсе»?

— Тебе расскажут, как правильно медитировать, чтобы не убить всех вокруг. И почему ты не имеешь права на усталость.

— А «Твоя подруга»?

— Тебе выслушают. Но не запомнят. И в конце попросят заплатить за кофе.

Мишка снова залез в нос. Он думал. Вовка смотрел на Аню. Аня смотрела на чемодан. Чемодан молчал. Он всё понимал, но не мог ничего сказать...

За соседним столиком сидели двое: мужчина лет сорока с лицом, похожим на старую перчатку, и девушка Люся — молодая, с глазами, как два осколка голубого стекла, и волосами, которые, казалось, только что пережили ураган. Мужчина держал в руках стакан с компотом и смотрел на него так, будто искал в нём ответы на все вопросы бытия.

— Ты ж мужик, — сказала Люся, и в её голосе не было ни злости, ни упрёка, только усталая констатация факта.

— Ну, мужик, — согласился он, не отрываясь от стакана.

— А чего тогда сидишь, как будто тебя мешком по голове ударили?

— А чего я должен делать?

— Ну, не знаю. Быть сильным. Решать проблемы. Не ныть.

— А если я не хочу быть сильным? Если я хочу просто посидеть и выпить компота?

— Тогда ты не мужик.

— А кто?

— Не знаю. Может, пельмень.

Мужчина задумался. Он посмотрел на свой компот, потом на Люсю, потом снова на компот.

— А пельмень — это плохо?

— Это не плохо и не хорошо. Это просто пельмень. Он лежит в бульоне и ждёт, когда его съедят. А ты — не пельмень. Ты — тот, кто ест.

— А если я не хочу есть? Если я хочу, чтобы меня съели?

— Тогда ты точно не мужик.

— А кто?

— Не знаю. Может, тот, кого едят.

Мужчина вздохнул. Он отпил компота и поставил стакан на стол.

— Знаешь, Люся, я устал быть мужиком. Я устал быть тем, кто должен. Всем. Всегда. Я хочу просто быть. Как пельмень. Лежать в бульоне и никого не трогать.

— Так не бывает, — сказала Люся, и в её голосе впервые за весь вечер появилось что-то похожее на нежность. — Если ты не трогаешь никого, то кто-то трогает тебя. Это закон жизни. Закон бульона.

— А если я не хочу быть в бульоне?

— Тогда ты не пельмень. Тогда ты — тот, кто варит. Или тот, кто подаёт. Или тот, кто ест. Но ты не можешь быть никем. Это тоже закон.

Мужчина посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся — впервые за вечер.

— А ты, Люся, тоже не мужик.

— Слава богу, — сказала она. — Я и не пыталась.

Они засмеялись. И в этом смехе было что-то такое, от чего даже пельмени на их тарелках показались чуть более живыми...

Баэль, который всё это время стоял в сторонке, подошёл и положил на стол перед Аней пять билетов.

— За счёт заведения, — сказал он. — Проповедь — в подарок. В пятницу, с шестнадцати до двадцати. Или в «Потреблять». Или везде. Я — везде и нигде. Как совесть. Как налоговая. Как любовь.

Аня посмотрела на билеты, потом на Баэля, потом на Вовку и Мишку.

— Ну что, — сказала она. — Идём потреблять?

— Идём, — кивнул Вовка.

Они сели за стол у сцены. Официантка принесла меню — потрёпанное, с пятнами жира и слезами. Аня заказала ещё две порции «секса на тарелке». Вовка — чипсы и компот. Мишка — ничего, он сказал, что будет «потреблять опыт созерцания».

— Веткина, — сказал Вовка, — а ты вообще как сюда попала?

— Я сюда попала, потому что мой парень бросил меня ради пельменей, — ответила Аня, ковыряясь вилкой в тарелке. — Он сказал: «Аня, ты классная, но пельмени — это навсегда». И ушёл. В пельменную. Я пошла за ним. А он уже сидел здесь с другой. Она ела «секс на тарелке» с таким видом, будто это её последний ужин. А он смотрел на неё, как на богиню. А на меня — как на остывшую котлету.

— И что ты? — спросил Мишка, перестав ковыряться в носу.

— А что я? Я села за соседний стол и заказала три порции. И стала есть. И он смотрел на меня. И она смотрела. И все смотрели. А я ела. И мне было плевать. Потом он подошёл и сказал: «Аня, прости». А я сказала: «Иди на ***». И он ушёл. И она ушла. А я осталась. С пельменями. И с этим чемоданом.

— А чемодан-то откуда? — спросил Вовка.

— Из гаража. Купила на распродаже. За сто рублей. Он без ручки. Как я. Но я его таскаю. Как талисман.

Вовка хмыкнул. Мишка залез в нос. Аня отправила в рот очередной пельмень.

— Знаешь, Веткина, — сказал Вовка, — ты странная.

— Я не странная. Я честная. Странные — это те, кто делает вид, что у них всё хорошо. А я не делаю вид. Я просто ем пельмени. И мне насрать на всех.

Официантка принесла компот. Вовка взял стакан, посмотрел на него и сказал:

— За пельмени.

— За пельмени, — ответила Аня.

— За опыт, — сказал Мишка, поднимая стакан с водой, которую он заказал, но не пил, потому что «вода — это для слабаков».

Баэль сидел напротив, уже с третьей порцией, и смотрел на них с той особой демонической нежностью, которая бывает только у существ, которые видели слишком много, чтобы удивляться, но ещё не потеряли вкус к человеческой глупости.

— Знаешь, Веткина, — сказал он, обмакивая пельмень в сметану, — ты потребляешь опыт быстрее, чем успеваешь его переварить. Это опасно. Можно подавиться.

— Я не давлюсь, — ответила Аня. — Я заедаю.

Она отправила в рот пельмень и посмотрела на всех с вызовом. В этом взгляде было всё: и боль, и злость, и готовность сожрать весь мир, если он не будет жрать её первой.

И тут дверь пельменной открылась, и в проёме, в облаке пара, появился жираф Борис. Он был высок, пятнист, и его шея, казалось, занимала половину помещения. Посетители подняли головы, но никто не удивился — в «Потреблять» привыкли ко всему. Борис аккуратно, стараясь не задеть рогами лампы, пробрался к столику Баэля и сел рядом, сложив длинные ноги так, чтобы они не мешали проходу.

— Ты опоздал, — сказал Баэль, не оборачиваясь.

— Я не опоздал, — ответил жираф. — Я пришёл ровно тогда, когда должен был. Пробки. И потом, я не ел с утра. Хотел попробовать «секс на тарелке».

— Это не для жирафов, — сказал Баэль. — Это для людей. У тебя другое пищеварение.

— А я не есть. Я посидеть. Рядом. С тобой.

Баэль посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В его глазах, обычно холодных, мелькнуло что-то похожее на тепло.

— Садись, — сказал он. — Только не ешь. И не нюхай. Ты слишком высокий. Ты привлекаешь внимание.

— Я всегда привлекаю внимание, — ответил Борис. — Это моя работа.

Они сидели молча. Жираф смотрел на людей, на пельмени, на сцену, где никого не было, но где скоро должен был появиться Баэль с проповедью. А Баэль смотрел на свой компот, и в его взгляде было что-то такое, от чего компот казался не просто напитком, а целой философией.

— Знаешь, Борис, — сказал он наконец. — Я иногда думаю: зачем я это делаю? Зачем продаю плащи, читаю проповеди, ем пельмени в подвале? Ведь я мог бы быть где угодно. Делать что угодно. Но я здесь. С вами. С людьми. С пельменями.

— Потому что ты — фатализм, — ответил жираф. — Ты сам так сказал. Ты — пельмень, который ест сам себя. И это — твой опыт.

— Да, — согласился Баэль. — Но иногда мне кажется, что я — просто старый демон, который любит пельмени и не любит одиночество.

— Это не противоречие, — сказал Борис. — Одиночество — это когда не с кем есть пельмени. А пельмени — это когда есть с кем. Даже если этот «кто-то» — просто жираф, который не ест.

Баэль улыбнулся — той редкой, почти человеческой улыбкой, которая появлялась у него, когда он забывал, что он демон.

— Ты прав, Борис. Ты всегда прав. И это раздражает.

— Я не прав. Я просто высокий. С высоты виднее.

— А знаете, — сказал Мишка, — я тут подумал. Мы все сидим в пельменной. Мы едим пельмени. Мы пьём компот. Мы слушаем проповеди. А за стенами — жизнь. Люди. Собаки. Дождь. Пельмени. Всё это — опыт. И мы его потребляем. Как в магазине. Берём с полки. Кладём в корзину. Несём на кассу. И потом выбрасываем. Потому что он надоел. Или потому что он испортился. Или потому что мы сами испортились.

— Ты философ, Мишка, — сказал Баэль. — Тебе надо было родиться в Греции. Или в демонической академии. Но ты родился здесь. И стал ковырять в носу. Это тоже опыт. Опыт ковыряния. Опыт созерцания. Опыт пельменей.

— А в чём смысл? — спросил Вовка.

— Смысл в том, чтобы съесть пельмень. Потом ещё один. Потом ещё. И в конце — понять, что ты наелся. Или не наелся. Но это уже другой опыт.

Аня доела третью порцию и откинулась на спинку стула. На её лице было выражение человека, который только что понял что-то важное, но ещё не решил, что с этим делать.

— Я поняла, — сказала она. — Я поняла, что я — пельмень. Меня слепили. Меня сварили. Меня съели. И теперь я — какашка. В которой есть опыт. И этот опыт — единственное, что у меня есть. Потому что даже чемодан — без ручки.

— Это не пельмень, — сказал Баэль. — Это жизнь. Жизнь — это пельмень. Ты его лепишь. Ты его варишь. Ты его ешь. И в конце — ты сам становишься пельменем. Для кого-то другого. Который тоже голоден. И у которого тоже есть чемодан без ручки.

Вовка допил компот. Мишка доел чипсы. Аня посмотрела на Баэля.

— А вы? — спросила она. — Вы кто? Пельмень? Или тот, кто ест?

— Я — тот, кто продаёт плащи. И пельмени. И опыт. И проповеди. Я — тот, кто всегда рядом. Но никто не знает, где. И никто не знает, зачем. Я — тот, кто приходит, когда вы голодны. И уходит, когда вы наелись. Я — фатализм. Я — пельмень, который ест сам себя. И это — мой опыт.

Он встал из-за стола и подошёл к сцене. Взял микрофон. Зал затих. Даже тот человек в углу, который двадцать лет искал выход, поднял голову.


[Проповедь Баэля]
— Дорогие мои. Вы пришли сюда за пельменями. И за опытом. И за правдой. И за любовью. И за чем-то ещё, что вы не можете назвать. Потому что вы сами не знаете, чего хотите. И это — самое честное, что есть в вас.

Вы думаете, что вы потребляете. Но это вас потребляют. Ваши желания. Ваши страхи. Ваши надежды. Ваши чемоданы без ручек. Всё это — пельмени. Которые кто-то слепил. И варит. И подаёт вам на стол. И вы едите. И говорите: «Спасибо». А потом идёте на работу. Или в офис. Или в гараж. Или в пельменную. И снова едите. И снова говорите: «Спасибо». А кто-то смотрит на вас и говорит: «Это опыт».

Но я скажу вам вот что. Пельмень — это не просто тесто с мясом. Это — выбор. Каждый раз, когда вы едите пельмень, вы выбираете. Между голодом и сытостью. Между жизнью и смертью. Между опытом и пустотой. И этот выбор — единственное, что делает вас людьми. А не пельменями.

Вы сидите здесь. Вы едите. Вы пьёте. Вы слушаете. Вы ковыряете в носу. Вы смотрите на экраны. Вы говорите о любви. Вы говорите о сексе. Вы говорите о пельменях. И вы думаете, что вы живёте. Но это не жизнь. Это опыт. Который вы потребляете. Как в магазине. Как на распродаже. Как в пельменной.

А настоящая жизнь — она за стенами. Там, где идёт дождь. Там, где кто-то плачет. Там, где кто-то смеётся. Там, где кто-то умирает. И там, где кто-то рождается. И там, где кто-то ест пельмени. И там, где кто-то не ест пельмени. Потому что у него нет денег. Или потому что он не хочет. Или потому что он — не пельмень.

Вы думаете, что вы — пельмени. Но вы — не пельмени. Вы — те, кто ест пельмени. И те, кого едят. И те, кто лепит пельмени. И те, кто варит. И те, кто выбрасывает. И те, кто находит. И те, кто теряет. И те, кто ищет. И те, кто находит. И те, кто не находит. И те, кто никогда не найдёт.

Я — Баэль. Я — демон. Но я — не зло. Я — опыт. Я — тот, кто приходит, когда вы голодны. И уходит, когда вы наелись. Я — тот, кто продаёт вам плащи. И пельмени. И проповеди. И опыт. Я — тот, кто рядом. Но никто не знает, где. И никто не знает, зачем.

Я — фатализм. Я — пельмень, который ест сам себя. И это — мой опыт. И я делюсь им с вами. Потому что вы — голодны. И потому что я — щедр. И потому что пельмени — это навсегда. Даже когда они заканчиваются. Даже когда вы наелись. Даже когда вы больше не хотите. Пельмени — это навсегда. Как любовь. Как смерть. Как опыт. Как чемодан без ручки.

А теперь — ешьте. Пейте. Смотрите. Слушайте. Потребляйте. И не забывайте: каждый пельмень — это выбор. И каждый выбор — это пельмень. И каждый опыт — это пельмень. И каждый из вас — это пельмень. Который кто-то слепил. И варит. И подаёт на стол. И говорит: «Спасибо». И вы говорите: «Спасибо». И это — единственное, что имеет значение. Потому что пельмени — это навсегда.

За фатализм! За пельмени! За любовь, которая пахнет бульоном!
The Hard Motive. База.

Все выпили. Даже Мишка. Даже Вовка, который не любил компот. Даже чемодан без ручки, который стоял на столе и молчал, но было видно, что он всё понимает. Даже человек в углу, который двадцать лет искал выход и наконец-то его нашёл. Он встал, поправил пальто и вышел на улицу, где шёл дождь. И дождь был мокрым. И пельмени были вкусными. И жизнь продолжалась.

В пельменной пахло так, что хотелось одновременно съесть всё и выбежать на улицу. Но они не выбежали. Они сидели и ели. И это был их выбор. Их опыт. Их пельмень...

А Баэль снова поднялся, подошёл к микрофону и заговорил. Голос его был тихим, но каждое слово падало в тишину, как пельмень в кипяток. Он читал на русском, и в его стихах была та самая современная лексика, которую понимали даже зумеры:

Мы потребляем опыт, как чипсы в ларьке,
Как будто мы — боги, а мир — в рюкзаке.
Но чем больше жуём, тем сильнее хотим,
И в этой гонке мы все — как дым.

Ты ж мужик, ты ж сильный, ты ж должен всё,
А внутри — пустота, как в пустом колесе.
Ты ж в ресурсе, ты ж в вайбе, ты ж в потоке,
А на деле — пельмень в чужом бульоне.

Люся, Веткина, Вовка, Мишка —
Все мы пельмени, и это не слишком.
Нас слепили, сварили, подали на стол,
И каждый из нас — чей-то фатальный прикол.

Но есть один выход, один только шанс:
Не быть пельменем, а быть тем, кто ест.
Или тем, кто лепит, или тем, кто варит,
Или тем, кто находит, или тем, кто теряет.

Но не быть никем — это тоже выбор,
Как чемодан без ручки — тяжёлый, но милый.
Так что ешьте, пейте, любите, живите,
И опыт свой — как пельмень — вы несите.
 Пельмени — навсегда.
Даже когда заканчиваются. Даже когда — да.