Закономерность

 
Утром в конце января две тысячи седьмого года Белозёров отправился в больницу, находящуюся в полукилометре от дома, делать лапароскопическую операцию – удалять жёлчный пузырь. Долго не решался доверить хирургу это дело. Боялся, как бы затеянное им предприятие не закончилось плачевно. Племянница-врач упорно внушала, что операция эта чепуховая и пойдёт только на пользу, облегчит работу его больной поджелудочной железе и он сможет нормально питаться. Не раз рассказывала, как один мужик с её работы – с такими же проблемами, что и у него, – избавился от жёлчного пузыря и теперь живёт припеваючи: ест всё, что заблагорассудится, и даже брюшко отрастил, которого сроду не было. Главным же примером для Белозёрова была его восьмидесятичетырёхлетняя мать с хроническим панкреатитом, которая решилась на эту операцию в семьдесят восемь. Его поражало, что теперь она могла есть даже сало, не говоря уж о мороженом, конфетах, сливочном масле – это раньше было под запретом. А он даже помыслить об этом не мог.

Больше всего боялся Белозёров наркоза. Опасался, как бы его организм не отреагировал не так как надо на анестетики. После перенесённого микроинсульта ему было плохо от сосудорасширяющих препаратов, не мог пить спиртное – даже небольшое количество вызывало у него не расслабление, как у всех нормальных людей, а, наоборот, напряжение, чувство распирания в голове и резкий подскок артериального давления. Была аллергия на некоторые лекарства. Поэтому он боялся принимать незнакомые медикаменты.

И ещё. В детстве втемяшилась ему в голову такая закономерность: после двух подряд удач обязательно последует неудача. А если вначале идут две неудачи в каком-то деле, следующая попытка будет удачной. Эта двоичность возникла, когда пацанёнком метал нож в намеченную цель на заборе во время летних каникул у тёти в деревне. Скорее всего, в его жизни эта закономерность по большей части не срабатывала, но когда подтверждалась, он отмечал это. В тринадцать лет ему без проблем ушили паховую грыжу, а когда учился в университете, удалили аппендикс. Значит, по логике вещей, третья операция будет неудачной. Добавляло страху и то, что у его матери и отца благополучно вырезали жёлчные пузыри. Следовательно, у него будут проблемы.

А делать операцию ой как надо. Белозёрову было боязно, что в один прекрасный момент туго набитый камнями жёлчный пузырь лопнет и будет у него перитонит. Или камень перекроет жёлчный проток, что не лучше. Да и мучиться надоело, сидя четырнадцать лет на жёсткой диете. Вкусненького хотелось – например, плова со сливочным маслом, сладенького, жирком обрасти хотелось немного.

В общем, стал он настраивать себя на позитивный лад. Вдалбливал в голову, что перенесёт наркоз благополучно: ведь он не расширял сосуды. Перестал дружить со своей закономерностью, начал планомерно изживать сорокалетнюю зависимость. Следил за собой, вспоминал случаи, когда двоичность давала сбои, а когда подтверждалась. В конце концов убедил себя, что его двоичность – палка о двух концах и, скорее всего, случайность, а не закономерность, что надо наплевать на неё и делать операцию. Но полностью покончить со страхом ему не удалось. В душе всё же была тревога.

Оформив бумаги в приёмном покое, Белозёров поднялся на седьмой этаж, отдал на медицинском посту направление, результаты анализов и зашёл в двадцатую палату, куда его определили. Справа увидел лежащего спиной ко входу седого, с большой лысиной, старика. Поздоровался:

– Добрый день, меня зовут Николай.

– Ефим, – ответил старик, скосив глаза.

«Еврей», – подумал Белозёров. Стал выбирать кровать, а в ушах непроизвольно зазвучала песня Высоцкого: «В Третьяковке старый жид молодому говорит: “Видишь трёх богатырей? Илья Муромец – еврей. Евреи, евреи, кругом одни евреи”».

– Занимайте кровать подальше от окна, чтобы не просквозило, – порекомендовал Ефим.

– Спасибо, так и сделаю. «Если в кране нет воды, значит, выпили жиды. Евреи…»

– Одежду кладите в шкаф.

«…евреи, кругом одни евреи…»

Пришёл человек, который сегодня выписывался. Стал собирать вещи.

– Забирайте всё, ничего не оставляйте, чтобы никогда не возвращаться сюда, – посоветовал Ефим.

Переодевшись и распределив причиндалы по полкам тумбочки, удивляясь доброте и участливости старика, Белозёров пошёл на первый этаж за кроссвордами. Ему надо было чем-то занять себя, чтобы не думать об операции. Настроение было паршивеньким из-за растущей тревоги. Когда вернулся, в палате были новые лица: пожилая худощавая женщина и высокий, симпатичный крупный мужчина лет сорока пяти. Того, кто выписывался, уже не было.

Познакомились. Беззубая, с короткой мальчиковой причёской и маленьким лицом жена Ефима, Роза, сидела на стуле. У окна стоял Александр, немного похожий на Депардье. Роза, шепелявя, оживлённо рассказывала Александру, как с мужем ездила в Германию. Создавалось впечатление, будто они с Александром давно знали друг друга и были задушевными друзьями.

Белозёров лёг на кровать и стал разгадывать кроссворд, время от времени поглядывая на них. На Розе был чёрный толстый вязаный свитер и тёмно-серые брюки. Александр с модной стрижкой – коротко стриженные виски и затылок и пышный чуб, свисающий до середины лба. Не дожидаясь конца истории, прервал Розу:

– Немцы жадные.

– Всё это враньё, миф! – возмутился Ефим. – Они такие же хлебосольные, как и мы.

Так и не дорассказав, как друзья-немцы знакомили их с достопримечательностями, Роза повернулась к Белозёрову и поинтересовалась, какую он делает операцию.

– Решил жёлчный пузырь удалить, чтобы окончательно не загубить поджелудочную железу.

– Правильно делаете. Я тоже вырезала жёлчный, – прошамкала Роза и стала рассказывать, как до операции два раза лежала под капельницей, когда воспалялась её поджелудочная железа, и как хорошо чувствует себя сейчас.

Александр снова прервал её, не дожидаясь, когда она с гордостью закончит перечислять продукты, которые теперь может есть, и убеждённо сказал, что надо лечиться только народными средствами. Он, ни на секунду не умолкая, улёгся на кровать и рассказал, как долго тщетно пытался медикаментами избавиться от высокого давления, а потом стал пить отвары трав – и гипертонии как не бывало. Говорил громко, уверенно, вдохновенно и так быстро, что невозможно было вставить ни единого слова. Белозёрова раздражали такие люди: самоуверенные и болтливые. А Ефим и Роза были ему неприятны своим внешним видом. У тщедушного невысокого Ефима были крупные жёлтые зубы вперемежку со стальными, а на верхней челюсти их и вовсе наполовину не было. И рот его был всегда полуоткрыт, демонстрируя отвратительное содержимое. У Розы почему-то не было зубных протезов, и её розовые дёсны неприятно блестели в черноте большого, обрамлённого узкими губами рта. И вели они себя как-то не по-советски. Ефим лез из кожи, чтобы показаться добрым, хорошим, очень умным, а Роза была слишком непосредственной, по-обезьяньи подвижна и порывиста. Александр же показался ему самовлюблённым и слишком раскрепощённым, даже развязным.

В начале третьего привезли на тележке обед: вермишелевый суп без мяса, кашу гречневую и компот. Кашу Белозёров не взял: в ней было сливочное масло, а компот забраковал из-за того, что сладкий. Выудил из супа вермишель и картошку (жидкость не ел, плавал жир) и съел вместе с белым хлебушком, запивая некрепким чаем, который приготовил сам с помощью кипятильника. После еды улёгся и попытался подремать. Но расслабиться не удавалось. Полезли мысли об операции. Проснётся или нет после наркоза? Утешал себя: если не проснётся – никогда и не узнает, что умер. Явилась не запылилась двоичность. Вспомнил, что два раза подряд не набирал необходимых баллов для поступления в вуз, а на третий – благополучно прошёл. Убеждал себя в который раз, что всё это – случайное совпадение, а не закономерность. Гнал негативные мысли. Кроме того, мешала оживлённая беседа об истории России, завязавшаяся у соседей по палате. Говорил в основном Александр, нахваливая любимого исторического деятеля – Екатерину Вторую, которая, по его мнению, сделала для России больше, чем кто бы то ни было. Ефиму и Розе с огромным трудом удалось пару раз вставить слово в непрерывную речь говоруна. Роза была в восторге от Александра.

– Вам надо не на стройке работать, а детям в школе историю преподавать! – с обожанием глядя на него, громко шамкала она, блестя розовыми дёснами.

Примерно в пять зашёл в палату высокий, статный и относительно молодой – лет сорока – заведующий отделением. Поинтересовался скрипучим голосом, как настроение перед операцией.

– Настроение отличное, траурные венки уже готовы, – за всех ответил Александр.

Белозёров пытался определить, с перепоя завотделением или нет. Как-никак был понедельник. Когда месяц назад, в первый день недели, он записывался на операцию, был поражён состоянием доктора. Бледное лицо его отражало неимоверные физические страдания, а руки дрожали так, что невозможно было это скрыть. Тогда Белозёров подумал: не дай бог операцию будет делать он. Загубит. Хорошо, тот утешил его, сказав, что удалять ему жёлчный пузырь будет женщина. Кажется, на этот раз завотделением не был с сильного похмелья.

Он назвал очерёдность операций. Первым был Белозёров, вторым Ефим, а Александр – четвёртым. Третьим оказался человек из соседней палаты. Ещё он предупредил, что ужина не будет, чтобы они ничего больше не ели сегодня. На вопрос Ефима, кто будет избавлять его от грыжи, ответил, что он. Потом пришёл анестезиолог. Долго беседовал с Ефимом. Не обошёл и Белозёрова. Спросил, какие не переносит лекарства. Затем пришла хирург, упитанная черноволосая и довольно аппетитная женщина бальзаковского возраста, и, кокетливо улыбаясь, сказала, что заниматься им будет она. Белозёров попросил её заодно ушить пупочную грыжу. Она сказала, что удаление жёлчного пузыря – грязная операция, вряд ли успеет. Порекомендовала избавиться от грыжи под местным наркозом в другой раз. Белозёров согласился. Немного погодя позвонила на мобильник его старшая сестра, спросила, когда будут делать операцию. Сказала, что утром придут к нему племянница и племянник. После шести ушла домой Роза.

– Ну что, Ефим Яковлевич, а не пойти ли нам по бабам? – предложил Александр.

– Мне это не нужно, – спокойно ответил Ефим и стал рассказывать, как делал операцию на предстательной железе. Долго искал хорошего хирурга. Через знакомых вышел на одного еврея, но тот заломил такую сумму, что пришлось отказаться.

– Вот это жид! Настоящий жид! – в сердцах отозвался о соплеменнике Ефим.

В конце концов нашёл стоящего хирурга за относительно небольшие деньги, но тот поначалу отказался иметь с ним дело из-за плохих анализов: боялся, как бы Ефим не умер на операционном столе, а в его практике не было ни одного смертельного случая. И всё же через какое-то время сделал ему операцию – после того, как удалось добиться приемлемых анализов. Сказал ещё, тогда не был уверен, что выдержит наркоз, а сейчас тем более: как-никак ему семьдесят один.

Это напомнило Белозёрову о его опасении, о двоичности. Вспомнил, как в детстве два раза подряд побеждал в драке, а на третий раз – проиграл. «Хватит, хватит сопли жевать, Микола, уймись. Это всего лишь совпадение, – успокаивал себя Белозёров, – не нагоняй на себя страх. Что, сбежать из больницы хочешь? Лучше помечтай, как потом будешь лопать любимых вяленых лещей, шоколадки». Но как-то не мечталось. Опять принялся отгадывать кроссворды, чтобы отвлечься.

Белозёрову не хотелось общаться с Ефимом и Александром, которые были ему несимпатичны, но он не хотел, чтобы они догадывались об этом. Старался не показывать виду. Раза два спросил, знают ли они ответ на вопрос из кроссворда, что-то ещё сказал миролюбивым тоном, как бы давая понять: всё нормально, он не чурается их, просто молчун, да и к тому же не в настроении.

В полвосьмого пришла медсестра и пригласила делать клизму. Поинтересовалась, все ли побрили лобки. Оказалось, Александр не знал об этом и с собой бритву не взял. Ефим предложил свой станок, но тот отказался: потом ведь лицо брить. «Надо же, какой добрый и не жадный. Готов последнюю рубашку отдать», – сыронизировал Белозёров. Последним клизму делали Александру. Когда он ушёл, Ефим спросил у Белозёрова:

– А почему вы не кладёте свою зубную щётку в стаканчик?

Белозёров от неожиданности замялся. Сразу не сообразил, что ответить. Когда он в первый раз зашёл в туалет и увидел на полке у зеркала пластмассовый стаканчик с зубными щётками и пастой Ефима и Александра, у него мелькнула мысль поставить туда и свою, но передумал: вдруг Ефим перепутает и будет чистить свои ужасные зубы его щёткой. Кроме того, разве можно хранить зубную щётку в туалете, не блистающем чистотой?

– Чтобы не украли, – пробормотал он, а про себя добавил: «Чтобы ты свои лошадиные зубы ей не почистил!»

Белозёрову было ясно, что Ефим тем самым упрекает его за брезгливость, хочет сказать, что он чужак в коллективе, и показать, как к нему на самом деле относится.

Александр пришёл после процедуры воодушевлённым. Поделился: станок ему дала медсестра, а ещё он хорошо искупался под душем в смотровой. «Болтуны чёртовы, что один, что другой», – с раздражением подумал о них Белозёров.

Настроение его всё ухудшалось.

На радостях Александр опять сел на любимого конька – стал тараторить о политических деятелях послереволюционной России. О Дзержинском, Кирове, Троцком. Ефим вспоминал, кто из них был еврей. На пару с Александром немало их насчитали.

– Для меня существуют только две нации, – подытожил Ефим, – плохие и хорошие люди.

В девять часов пришла медсестра, раздала термометры и успокоительное – феназепам. После короткого затишья Ефим опять занялся любимым делом: стал считать, кто из олигархов еврей. Александр охотно включился в этот процесс. «Что-то всё время его клонит в одну сторону. Видно, на старости лет волнует только один вопрос: хорошие евреи люди или нет», – подумал Белозёров.

Ему надоели кроссворды, и он лежал, стараясь ни о чём не думать. Но тревога не дремала. Мелькнула предательская мысль: не делать операцию. «Если всё будет нормально, навсегда выброшу из головы эту проклятую двоичность. Впал в зависимость и теперь трясусь от страха, как ребёнок. Всё будет нормально, Микола, не боись», – подбадривал себя Белозёров. Он недобро завидовал соседям по палате, которым всё было нипочём. Даже Ефим не думает о том, что может умереть. А ведь старик, по идее, должен бояться смерти больше, чем он. Об Александре и говорить нечего. Тому всё до фонаря.

Время приближалось к половине одиннадцатого, а говоруны всё не унимались. Белозёров уже почти ненавидел их. Презрительно называл краснобаем и позёром Александра, злясь, что тот совершенно не устаёт от беспрерывной болтовни, а Ефима – язвительно – самым добрым и нежадным евреем за всю историю существования человечества. Сравнивал их с павлинами, распушившими хвосты друг перед другом в желании казаться умными и знающими. «Хоть бы эти трепачи дали нормально поспать перед операцией. Как же это важно! – думал Белозёров. – Если не прекратят трепаться до одиннадцати, сделаю им замечание». Но активность соседей резко стала спадать, и без четверти одиннадцать говорильня прекратилась.

Перед самым сном Белозёров вспомнил, что в его жизни были две безответные любви. Не одна и не три, а именно две. Усмехнулся: «Ну всё, Микола, готовься к свадьбе. А теперь – спать, спать, спать…»

На следующий день в десять тридцать Белозёрова повезли на каталке на операцию, предварительно взяв три тысячи рублей на нужды лапароскопического отделения. Минут пятнадцать он лежал в холодном коридоре, ожидая, когда приведут в порядок операционную. Страха почти не было. Смирился: что будет, то и будет. Назад пути нет.

И вот он на операционном столе. Ему вводят наркоз. Он чувствует, как блаженство охватывает его. Начинает видеть сон, который не запомнил. Когда проснулся, первой мыслью было: «Вроде не умер, хорошо». Всё ещё чувствовал негу во всём теле. Трудновато было дышать. Хотел двинуть рукой, но она не слушалась. «Ещё не отошёл от наркоза. – Через некоторое время пошевелил пальцами: – Всё нормалёк, Колёк, прихожу в себя».

Кто-то спросил его:

– Всё нормально?

– Нормально, – ответил он.

Стал смотреть по сторонам. Оказалось, лежит на каталке у стены. Видит на операционном столе человека с седой лысой головой. «Ефим», – догадался Белозёров. На экране монитора хорошо видно, как блестящим инструментом поправляют кишки старика. Каждая кишка как на ладони. У монитора мужчина с белой маской, закрывающей рот и нос, что-то говорит. По скрипучему голосу Белозёров узнаёт завотделением. Потом его вывезли в коридор. Лежал, вяло думал: «Вроде двоичность не сработала, хорошо. Ладно, не буду торопиться делать выводы. Подожду. Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь, Микола».

Подошла женщина-хирург, поинтересовалась, как дела.

– Вроде нормально, – ответил он и добавил: – Вы сегодня зайдёте в палату?

– Обязательно.

Белозёров хотел отблагодарить её.

После того как он оказался на кровати, к нему подошли племянница с племянником. Племянница время от времени напоминала, чтобы он не спал.

Примерно в час дня привезли Ефима. Он долго не мог отойти от наркоза. Обмочился. Роза помогала медсестре менять матрац.

Пришла женщина-хирург, мило улыбаясь, сказала Белозёрову, что ушила грыжу и сделала эстетичный пупок. Но он не смог дать ей денег: нельзя было вставать до семи вечера. Отложил это дело, намекнув, чтобы пришла завтра. Потом взглянул на свой новый пупок. Он действительно неплохо смотрелся. Если бы хирург не сказала ему об этом, неизвестно, сколько он был бы в неведении, что ему сделали и эту операцию.

Часов в пять привезли Александра. Возле него никого не было, и он спокойненько спал, похрапывая. Белозёров прислушивался, боясь, как бы чего с ним не случилось без присмотра. В начале седьмого к Белозёрову пришли сестра с братом. В семь он встал и проводил их до двери.

Около девяти новая медсестра, которую Белозёров про себя назвал Нельсон – у неё был глазной протез, – дала им термометры и сделала обезболивающие уколы. У Белозёрова температура была 37,3. У других – нормальная. Стало тревожно на душе: вдруг сепсис начался. Вспомнил про закономерность. «Ладно, дождусь утра, тогда всё будет ясно. Может быть, температура нормализуется. Раньше времени нечего паниковать, хоронить себя», – думал он.

Ночь была беспокойной. Несколько раз Роза водила Ефима в туалет. Дремала она на топчане у стены. Александр после ухода медсестры снова заснул, похрапывая.

Утром сдали мочу и измерили температуру. У Белозёрова и Александра было 36,8. У Ефима – 36,7. На душе у Белозёрова полегчало. «Если и завтра будет нормальной, навсегда выброшу из головы эту дурацкую двоичность», – решил он.

Ефим всё ещё вялый. Да и Александр пока не обрёл форму. Поэтому уже второй день непривычно тихо в палате. В одиннадцать Белозёров пошёл вниз за «АиФ»: в среду выходит свежий номер.

В полдень появилась женщина-хирург. Он задал ей глупый вопрос:

– Вам денежек дать?

Она смущённо пожала плечами. Белозёров дал две тысячи.

– Хватит или ещё?

Она замялась. Белозёров дал ещё пятьсот рублей. Итого: бесплатная операция обошлась ему в пять с половиной.

Роза отправилась домой отсыпаться. Около трёх пришла внучка Ефима. Ефим спрашивал её об учёбе, друзьях. Когда она ушла, он спросил Александра:

– Ну как вам внучка?

– Ничё деваха.

– Полукровка, – сказал Ефим презрительно.

Стали говорить о нынешней молодёжи. О её бездуховности, безнравственности, о том, что на уме у них только деньги. Теперь болтовня не раздражала Белозёрова. Напряжение значительно спало, а вместе с ним и недовольство соседями по палате. Читал еженедельник, невольно прислушиваясь к их трёпу.

Вечером снова мерили температуру. У всех была норма. «Не радуйся раньше времени, Микола, – говорил себе Белозёров, ощущая, как весёлость захватывает его, – если и завтра будет нормальная, тогда радуйся. Подожди чуток».

Главной темой разговора в этот вечер была российская эстрада. Говорили, что сцену заполонили бездарные и безголосые, что действительно хороших певцов не показывают, что поют под фонограмму и т. д. Белозёров прислушивался к болтологии и чувствовал, как постепенно проникается к каждому из соседей симпатией. Положительные эмоции окрасили Ефима и Александра в светлые тона. Первый теперь казался ему простым и бесхитростным, а второй – прекрасным рассказчиком и весельчаком. Когда Александр пошёл в туалет, Ефим, испытующе глядя на Белозёрова, спросил:

– А где вы работаете?

– Нигде не работаю, – ответил он и стал упрекать себя в глупой честности: «Надо было соврать, сказать что-нибудь от фонаря. Не сообразил».

– На что же вы живёте?

И опять вопрос любопытного еврея застал его врасплох. Говорить Ефиму, что приходится потихоньку продавать газпромовские акции, счёл ненужным. Пока Белозёров соображал, что сказать, Ефим продолжил пытать:

– Вы кто, писатель?

– Нет.

– Бандит?

– Нет, не бандит. Если не работаю, сразу бандит?

– Рантье?

– Можно сказать, да. Немного есть на книжке.

Этот ответ удовлетворил старика, и он отстал. Если бы Ефим спросил у Белозёрова об этом до операции, он бы злился на него. Теперь же Белозёров всего лишь снисходительно улыбнулся и сказал про себя: «Ну и дотошный».

В четверг утром Нельсон объявила: у всех температура нормальная. Белозёров окончательно уверовал, что плохое позади. Немножко пожурил себя за боязнь делать операцию из-за дурацкой надуманной закономерности, а потом похвалил, что проявил мужество и не отступил. Настроение поднялось.

После завтрака пришла Роза. Снова Александр блистал знаниями в области истории России, снова Роза восторженно говорила, что ему надо в школе работать, а не на стройке. Белозёров теперь не обращал внимания на её розовые дёсны, думая, какая она хорошая жена Ефиму – заботливая, верная. После обеда пришёл завотделением, объявил: Белозёрова и Александра выписывают завтра, а Ефима пока нет, анализы немного не в порядке.

После ужина, когда Роза ушла домой, заговорили о великих людях России. Белозёрову уже хотелось участвовать в беседе, быть своим в компании, а не чужаком, и, когда Ефим замялся, забыв год рождения Толстого, назвал даты жизни не только его, но и Чехова и Гоголя. Потом стали поносить нынешнюю жизнь в стране. Говорили о разгуле бандитизма, коррупции. Белозёров сказал, что в западных странах нет такого количества великих людей, как в России, а народы живут хорошо – в отличие от нашего.

– Великих полно, а толку нет. Лучше бы не было у нас ни одного великого человека, зато был бы порядок и народ жил бы по-человечески, как в цивилизованных странах, – говорил он с сожалением.

Все с ним согласились. Белозёров чувствовал, что и соседи его, в свою очередь, стали к нему потеплее относиться. Александр рассказал, как его сына ограбили ночью. Стукнули сзади по голове чем-то тяжёлым – и украли деньги и телефон. Слава богу, не умер. Очнулся и пришёл домой с окровавленной головой. Белозёров вдруг взвинтился, стал возбуждённо говорить, что у нас рай для негодяев, что законы очень мягкие, поэтому ублюдки ничего не боятся. Будь законы такими же жёсткими, как в западных государствах, преступлений было бы меньше. Ратовал, чтобы негодяев наказывали сверхжёстко, чтобы их пытали, как в Средние века, четвертовали, на дыбу сажали, колесовали. Конечно, говорил он, на сто процентов это не снизило бы преступность, но на девяносто – снизило бы. А это тысячи спасённых жизней, десятки тысяч не ограбленных, не изнасилованных, не изувеченных…

– Будь моя воля, я бы в тюрьмах запретил все удовольствия. Попал ублюдок в тюрягу – никаких ему чаёв, кофиёв, сладкого. Пища должна быть безвкусной, химическая кастрация для всех без исключения на время отсидки и муштра с утра до вечера. За малейшее нарушение – порка, чтобы ублюдок не мог садиться на задницу в течение месяца. Вот тогда нелюди как огня боялись бы тюрьмы, а не как сейчас: тюрьма для них курорт, да и только… Страха у ублюдков нет перед наказанием. Вот в чём всё дело… Страх – самый главный сдерживающий биологический фактор!.. Не пряник, а страх!.. Именно страх. Лучшего средства от подлостей, чем страх перед наказанием, нет в природе! – закончил он эмоциональное высказывание.

Никто из соседей не пытался что-то сказать на этот счёт. Слушали его молча. Когда он замолк, некоторое время было тихо. Белозёрову показалось, что они не очень-то с ним согласны. Видно, его точка зрения на эту проблему была для них чересчур уж кровожадной. Сам же он был абсолютно уверен в своей правоте. Не один год пестовал это убеждение: для выродков ад должен быть на земле, а не где-то там, на небесах.

Ефим перевёл разговор в спокойное русло. Стал рассказывать, как сам строил баню на даче. Александр не дал ему договорить. Поведал, как ремонтировал квартиру с неровными стенами и полом и укладывал паркет. По его рассказу можно было судить, что он действительно супермастер и талантливый человек. Белозёрову было хорошо с этими людьми, комфортно. Теперь он чувствовал, что стал своим. Он искренне желал им добра. О своей двоичности забыл начисто.

В пятницу после завтрака появился завотделением, сказал, что Белозёрова и Александра выписывают до обеда, а Ефима, возможно, после обеда, так как ещё неизвестны результаты анализов. Пришла хирург, сказала Белозёрову зайти к ней после перевязки – за памяткой, как ему теперь питаться и какие лекарства принимать. Белозёров и Александр вышли из палаты, встали у двери и ждали, когда откроется перевязочная. В палату прошмыгнул анестезиолог. Скоро он вышел.

– Жид пархатый! – услышали они негромкий возглас удаляющегося доктора.

– О как! – сказал Белозёров, с улыбкой взглянув на Александра. – Чего это он?

Стал собираться народ у перевязочной. Белозёров пошёл занимать очередь, а Александр остался. Через некоторое время Белозёров увидел, как из палаты вышла Роза и стала что-то взволнованно говорить Александру. Когда он подошёл, Белозёров спросил, что случилось. Александр сказал, что Ефим принципиально отказался платить анестезиологу за наркоз, как обещал, потому что тот плохо его сделал. А анестезиолог был недоволен: якобы ему пришлось на свои деньги покупать дефицитные препараты.

После перевязки Белозёров стал собираться домой. Александр был готов уже уходить. Он тепло простился с Ефимом и, не обращая внимания на Белозёрова, вышел из палаты. Белозёров был неприятно удивлён этому. «Вот так-то… Человек ясно дал понять, как ко мне относится», – с горечью подумал он и посмотрел на Ефима. В полуоткрытом рту его ярко сверкал стальной зуб. Усмехнулся и невесело произнёс про себя: «Если в кране нет воды, значит, выпили жиды… Так я и остался чужаком для них». Через несколько минут совершенно неожиданно для Белозёрова в палату заглянул Александр и спросил, когда тот соберётся. Белозёров, у которого камень с души свалился, едва сдерживая радостную улыбку, сказал, чтобы тот шёл без него, он не любит суетиться. Собравшись, пожал Ефиму руку, пожелал выписаться сегодня и, довольный, пошёл домой.

Надежда Белозёрова, что, удалив жёлчный пузырь, он облегчит работу поджелудочной железе, не оправдалась. С каждым годом – всё хуже и хуже. Делал компьютерную томографию брюшной полости, подозревая, что хирург где-то ошиблась. Оказалось, всё нормально. А отчего нет облегчения – непонятно. Теперь Белозёров жалеет, что сделал операцию. Ругает себя за легкомыслие. Надо было поступить, как мать, – прооперироваться лет в восемьдесят. Двоичность снова у него в почёте. Решил в важных вещах до гроба учитывать эту закономерность. Как говорится, бережёного бог бережёт.