Полыхающий закат

      
Они наслаждались сладким вкусом любви и дрожащим стуком сердец. Смотрели друг другу в глаза со смущением — для них это чувство было словно изысканное угощение. Любомир и Лучезара после уборки урожая сидели на стоге сена, умиляясь они находились во власти пылающей страсти, которая так сильно разожгла их молодые сердца.

— Ох, молодёжь, молодёжь! Вспыхнули как сухая солома от малейшей искры, — с ухмылкой проговорил проходивший мимо Пантелей.

В молодости он был бравым казаком, а сейчас от былой прыти остались только седовласые усы, спускавшиеся по краям рта. Чуб рыжеватого окраса, как у резвого жеребца, и вовсе давно выпал.

— Аккуратнее с пламенем страсти, не обожгитесь, — продолжал он, удаляясь и слегка сгорбившись, держась рукою за поясницу.
— Да мы сильно не раздуваем, дядь Пантелей! — тонко протянул вслед уходящему Любомир — паренёк лет восемнадцати со светлой копной волос и голубыми глазёнками.
— Да спрячься ты, — проговорила Лучезара, увлекая его за руку.
— Ну чего ты меня позоришь? — продолжала она нежным голоском.
— А чего? Я ни от кого не скрываю, что люблю тебя.
— Если бы любил, то меньше бы трубил об этом. По-настоящему любят молча. Смотри, какая заря разгорается, — она кивнула в сторону леса, который начинал полыхать от заходящего солнца.
— Всего-то заходящее солнце. Сколько их ещё будет в нашей жизни!
— Сколько? А на самом деле не так уж и много. — Лучезара, поправляя платок, приподнялась и посмотрела на горизонт. — А если отнять облачные и дождливые дни, так и вовсе совсем ничего не останется.
Она опустила глаза.
— Да ты чего? — Юноша обнял её. — Целая жизнь впереди, а ты ведь ещё и младше меня!

Любомир смотрел в её улыбающиеся глаза, легонько поглаживая ладонью нежную щёку девушки.

— Ты будто вечно собираешься жить, странный такой.
— А зачем скучать раньше срока? Правильно делаю, что радуюсь и живу сегодняшним днём. К чему грусть на душу напускать?
— Так, быть может, и я тебе, как ты говоришь, только на день сегодняшний?
— Нет, почему? — Он нахмурил брови.
— А чего? Ты же словно ветер по земле: в одном месте поштормил, в другом девчушку охладил, а там, глядишь, и просквозил, — ухмыльнулась она.
— Ну, раз просквозил, нечего на сквозняке сидеть, дабы не продуло.
— Да я не про то... Эх, непонятливый...
— Да ты со своими философскими замашками! Я тебя порой совсем не понимаю. Сказала бы как есть, а то вечно поэтическими метафорами молвишь.

— Поэт не глазом видит —
  Душою, сердцем зрит.
  Он тянется всё выше
  И тише говорит...

— А ну их, поэтов этих! Чудики, одним словом, — он махнул рукой.

— Не всем дано понять поэтов,
  Не всем дано стихи любить.
  Они живут по зову ветра,
  И путь на небо им открыт.

— Так, ну заканчивай с поэзией, а то я сейчас расплачусь, — переминая соломку в зубах, сказал Любомир.
— Какой ты холодный, правда как ветер. А имя-то какое — Любомир! Да с таким именем поэмы слагать, а он все краски мира в сером цвете зрит... Чих-чих!
— Будь здорова.
— Чих! Благодарю.

Любомир приподнялся, осматриваясь. Поле практически опустело. Кое-где вдалеке виднелись подводы и люди, идущие с косами и вилами на плечах; солнце в это время заходило за кроны деревьев.

— А давай поженимся, а, Лучик? — так он ласково называл её.
— Да рано ещё. Тебе, может, и нет, а мне матушка не позволит.
— А чего тянуть? Главное ведь — тёплые чувства друг к другу, а добро — дело наживное.
— Ох, не знаю... Смотри, какой туман начал садиться. Зябко аж стало. Айда домой? — Она стрельнула взглядом в Любомира.
— Домой так домой, — он плавно съехал со стога. — Давай, прыгай, не бойся!

Юноша ждал её внизу с распростёртыми руками, готовясь поймать возлюбленную.

— Ой-ой, а-а-а, ахахаха!
— Вот и поймалась! — Он крепко обнял её и поцеловал в губы.

На тёмной пелене неба начали проступать звёзды. Тишина шептала голосами лесных обитателей, навевая уютное умиротворение. Расстались они уже по приходе в деревню, так как жили на разных её концах.

— Ты чего такой угрюмый? — подавая на стол, спросила матушка. — Чего там опять? По Лучезаре вздыхаешь?
— Мамань... Ну прекращай.
— Конечно... Ты знаешь, что её отец сватает за барского сына, аль нет?
— Это кто тебе сказал? — Он застыл, не успев дожевать.
— Да все уж говорят. Оно и дело ясное: девка видная, в самом соку. Слащавая, конечно, ещё, но выглядит взрослой не по годам. Да не переживай ты, — она погладила его по шевелюре.
— А... я... А как же она могла?
— А что она, сынок? Кто же не воспользуется случаем поправить дела за счёт дочки, раз уж подвернулась такая возможность.
— Мам, ну это насколько надо не уважать собственное дитя, чтобы вот так поступить! — Он и вовсе бросил ложку и уставился в окно.

Следующая встреча влюблённых произошла, когда Лучезару уже просватали и выдали замуж. Они увиделись у реки.

— Как же ты так могла поступить со мной? — смотря ей в глаза, спросил он.
— А я что? Моего согласия никто не спрашивал. Зато родители счастливы, и на том спасибо, — с комом в горле говорила она. — А ты что, в обиде на меня? — Она взглянула на него. — А мне казалось, что чувства твои ко мне ветреные...
— Да, в обиде.
— Это хорошо, — она взяла его за руку.
— А чего хорошего?
— Ведь обида — это чувство, проявленное к обидчику. Оно подразумевает, что обидевшийся к нему неравнодушен, — значит, крепок пока их союз. А если человек равнодушен, там ни обиды, ни радости, ни злости — ничего...
— А что толку от этой твоей философии? Она, быть может, и верна, но в жизни всё часто происходит гораздо строже, непонятней, а порою и вовсе необъяснимо.

Она сильно прижала его к себе и горячо поцеловала...
Вести о тайных встречах влюблённых разносились быстрее ветра и вскоре добрались до мужа Лучезары.
На следующий день в избу к Любомиру явились барские слуги. Они выволокли всё семейство из хаты. Мать с отцом связали вместе, а Любомира два здоровых мужика держали по бокам. Один из них мёртвой хваткой схватил парня за волосы.
Тут послышался топот копыт. Появился неспешно скачущий рысак с наездником, одетым в чёрный костюм и высокие чёрные сапоги, которыми он пришпоривал лошадь. Сзади в густой пыли волочилась Лучезара, привязанная к этому самому скакуну.
Когда они остановились, Любомир хотел было побежать к возлюбленной, но его удержали. Всадник, соскочив на землю, поправил шляпу. Он подошёл к Любомиру и, слегка потерев кулак правой руки, резким движением нанёс удар с характерным щелчком прямо в лицо. У парня подкосились ноги, но его удержали двое слуг. Голова Любомира повисла, из носа и рта хлынула кровь.
Кантемир — так звали барского сына — нанёс ему ещё несколько сильных ударов в живот и лицо. На земле образовалась багровая лужица, в которой лежал выбитый зуб.

— Привязать обоих и пороть до заката!
— Слушаемся!

Два мужика пошли отвязывать Лучезару от лошади. Вернее, уже скорее не человека в привычном понимании, а окровавленное, со стёсанной кожей тело ещё живой девушки.
По очереди дворовые хлестали их так, что сами выбились из сил. Родители Любомира стояли на коленях и молили о пощаде. У матери не выдержало сердце, и она упала замертво. Возле двора уже собралась толпа зевак.
К вечеру, когда истязания всё ещё продолжались, слух о самоуправстве дошёл до самого барина-отца. Он явился незамедлительно и прекратил это издевательство.
К счастью, Любомир и Лучезара остались живы. Матушку его схоронили, а после обе семьи отправили в Сибирь без возможности возвращения обратно...
Суд приговорил барского сына лишь к весьма лёгкому наказанию в виде небольшого штрафа за самоуправство. В смерти матери прямой вины его не усмотрели, а порку розгами судьи посчитали недостаточным основанием для более сурового приговора.

Рубцы на теле и в душе остались на целую жизнь... Закаты и восходы продолжали всё так же полыхать, но будут ли они для героев такими же прекрасными, как прежде...