Поэтический вечер под чёрными флагами кашгарки

(Фрагмент из романа «Врата Мгновения»)


Они встретились, как договаривались, и Ефим в роли гида знакомил Якова с теми улицами и домами, которые он помнил с детства: когда-то его семья тут жила после переезда из Белоруссии.
Якову было очень интересно, поскольку он здесь никогда не бывал.
— Кашгарка — самый древний район Ташкента, — рассказывал Ефим. — Живет она своей сумасбродной, особенной жизнью. Правда, тридцатые годы внесли изменения — голодомор на Украине привел к новой волне переселенцев, они знали, что Ташкент — город хлебный, «и совсем не бедный», и потянулись сюда. Среди них было немало евреев, но количество их резко увеличилось недавно, в начале войны, и теперь Кашгарку в шутку называют «Хаимштрассе».
— Хороший юмор! — рассмеялся Яша.
— Да, да! — тоже рассмеялся Ефим. — Здесь доводилось мне встречаться с одесскими евреями, и всегда я удивлялся своеобразию их «русского» языка. К примеру, «Я таки пошел на работу!» Или: «Ну, так вы будете покупать или мне забыть вас навсегда?»
Яша смеялся, а довольный Ефим продолжал декламировать по памяти:
— «Соломон, сколько будет семью восемь?» — «А мы продаем или покупаем?» А вот еще: «Сара Вольфовна, не хочу вас расстраивать, но у меня все хорошо». В общем, в Ташкенте появилось нечто вроде небольшого Житомира или чуть-чуть Бердичева. А прежде здесь было много представителей так называемого криминального мира и обычной шпаны — местных хулиганов, — продолжал рассказывать Ефим, когда они бродили по старым тупикам, переулкам и дворам. — Это район Шейхантаур. Здесь во дворе жила одна моя школьная подруга, кстати, и наша с тобой знакомая Татьяна Есенина, и многие другие известные люди, которые уже переехали в центр.
— Впечатление, что эта махалля строилась без какого-либо плана — как бог на душу положит, — сказал Яша, предпочитавший строгость и стройность в любых чертежах и инженерных проектах.
— Да, это верно. Говорят, сто пятьдесят лет назад здесь было чуть более сотни одноэтажных глинобитных домиков, где жили выходцы из Китая.
— А почему речка такая вонючая? — спросил Яков.
— Мусор выбрасывают в нее. Чаули — так называется эта речка. Очень много понаехало разного народа со всей страны. Этот жилой массив некогда был чистым, а теперь — захламленный.
Яша продолжал с интересом рассматривать дома, грязные переулки и улочки, как будто находился где-нибудь во Флоренции.
— А в этот кинотеатр мы часто ходили, отстаивая очередь в кассу, — показал Ефим на здание весьма экзотического и сурового вида. — Клуб, который ты сейчас видишь, называется Парашюткой — остатки красивого храма. В прошлом веке на этом месте был тюремный замок и при нем церковь, Покровская.
— А почему «Парашютка»?
— Тут парашюты шили: когда тюремный замок перешел в собственность большевиков, в нем открыли фабрику.
Теперь Яша с интересом рассматривал темно-коричневое здание — толстые, с метр, стены и окна почти на уровне земли, с поржавевшими решетками.
— В этих полуподвальных помещениях жила тюремная обслуга, прачки, какие-то серые личности, мало чем отличающиеся от арестантов.
— Ходить мимо этих окон неприятно, — заметил Яша.
— А сегодняшняя встреча, Яша, не для развлечения, — сказал Ефим серьезно, загадочным тоном и посмотрел на него.
— Что же это за встреча? — спросил Яков.
— Скоро узнаешь!.. В детстве, когда мы бегали смотреть кино в этот клуб, мы совсем не задумывались, что это остатки церкви. Старожилы рассказывали, что после революции с куполов снесли кресты, сняли башенки и организовали в этом здании кинотеатр. Мы ходили сюда с Мирой на «Тарзана». В прошлом веке обитатели этого мрачного замка занимались общественно полезным трудом, а плоды этого труда появлялись не только на базаре, который теперь называется Алайским, но и на различных выставках, где-то примерно в 1890-е годы.
— А что конкретно арестанты производили?
— Мебель, столярные и вязаные изделия и даже вроде аппарат — предупредитель землетрясений, которые здесь бывают часто. Но особое внимание привлекали к себе их произведения искусства из мятого хлеба. Лепка разных вещей из хлеба достигла, говорят, совершенства. Некоторые из заключенных в этом своеобразном виде творчества демонстрировали уникальные художественные способности. И все это продавали или показывали на выставках.
— Вот времечко-то счастливое было! — протянул Яков.
— К чему ты это?
— Из хлеба, как из глины, скульптуры ваяли. А теперь? По карточкам чтобы хлеб получить — всю ночь в очереди надо простоять.
— Сегодня, Яша, ты узнаешь еще больше! То, что скрыто от всех, и то, о чем лучше никому не рассказывать.
— Интригуешь? Ну ладно, потерплю.
— Вот в этом клубе и состоится наша встреча. Организовал ее я. Здесь проводят концерты или показывают кино. Я оформил это мероприятие на себя как вечер поэзии, на котором мы будем читать свои стихи.
— И на самом деле это так?
— Не совсем… Сейчас объясню. Я познакомился с одной украинкой, очень симпатичной девушкой, она тоже пишет стихи. Так вот…
— А! Ты уже успел изменить не только моей сестре, — перебил его со смехом Яша, — но и замечательной актрисе Этель Ковенской?
— Да! Эта девушка мне тоже очень нравится! — сказал Ефим, но с серьезным лицом. — А после чтения стихов начнется самое интересное: мы будем слушать рассказы людей, которые приехали сюда из Украины и других мест, спасаясь от голодомора. Приехали они в тридцатые или совсем недавно. Они здесь живут и работают, и носят в себе эту боль — тайну того, что же на самом деле происходило с ними и происходит сегодня в Украине и в других областях страны. Это то, что мы сегодня узнаем, и об этой встрече никому нельзя рассказывать, Яша.
— А если это так секретно… ты всем веришь, кто тут будет? — спросил Яков.
— Здесь все свои. Не сомневайся. Сторож — проверенный человек, давно знает моих родителей и меня, еще с тех пор, когда я ребенком бегал по этим улицам. Не продаст. Недавно его демобилизовали с фронта после ранения, вернулся без ноги. Я с ним договорился, и он предоставил мне комнату.
Беседуя, Яков и Ефим зашли в здание клуба — бывшей тюремной церкви. Немолодой человек на костылях, с глубокими шрамами на лице, встретил их и проводил в небольшую комнату с открытой верандой и выходом в уютный дворик.
— Откуда у него такие ужасные шрамы? — спросил Яков.
— Говорят, был в плену и чудом спасся: ночью выбрался из открытой могилы — оврага с трупами пленных, которых немцы расстреливали там каждый день. А утром его, полуживого, подобрали партизаны.
— Я слышал, тех, кто был в плену, считают предателями, — заметил Яша. — Не кажется ли тебе это странным?
— Что именно?
— Он на свободе…
— Не волнуйся… — Ефим задумался на минуту. — Все будет в порядке! Не переживай…
И Ефим уверенно вышел в центр дворика, где уже собралась публика разного возраста, преимущественно украинцы. Кто-то сидел на стульях, а некоторые устроились на деревянных скамейках между невысоких кустиков или на плоских камнях среди травы, покрывающей весь дворик, как ковер. Было очень тепло, но не душно, как обычно бывает здесь в жаркое лето: весной приятно и легко дышалось на открытом воздухе. Яков сел на веранде, а в комнате кто-то из местных уже устанавливал русский самовар с узбекскими пиалами и даже принес немного лепешек и сухарей.
Ефим обратился к присутствующим:
— Я благодарю вас, дорогие гости, за то, что пришли поделиться своими историями. Мы с Оленой, — он взял за руку стоявшую рядом с ним стеснительную девушку с большими круглыми и удивленными глазами и толстой косой вокруг головы, — почитаем вам свои стихи. Олена пишет стихи с детства. Она приехала с Украины, потеряв родителей во время голодомора, когда ей было десять лет. Ее приютила узбекская семья. Глава этой семьи, Анвар Икрамов, сейчас здесь, — Ефим указал на пожилого узбека, разливавшего чай в комнате. Тот приятно улыбнулся всем и стал раскладывать сухарики по тарелкам.
Когда Олена начала читать, ее стеснение сразу же куда-то улетучилось — она вошла в образ. Ее стихи о любви вызвали вначале восхищение своим целомудрием и романтизмом, но затем повергли всех в ужас! Это была правда о том, что она пережила сама.
Когда она читала о своей первой детской любви — о мальчике, с которым вместе росла и дружила, Яков не выдержал: он встал и вышел. Даже Ефим, осведомленный о том, о чем будут стихи, был в шоке. Многие прикрывали лицо, чтобы не было видно их слез. Олена читала серьезно, без лишних эмоций, держала себя в руках.
Ее стихотворение было о любви, о первом поцелуе и о том, как ее возлюбленный, замерзший в зимнюю стужу, лежал один посреди дороги. Без сил от голода, он упал и замерз. Подойти к нему Олена не смогла. Помочь отнести его в дом — тоже. К нему подходили соседи и отрезали по кусочку от мертвого тела, чтобы сварить суп и не умереть самим с голоду.
После этого стихотворения никто не аплодировал. Анвар Икрамов, в чьей семье росла Олена, стоял закрыв лицо руками.
Олена начала читать другие стихи: о Ташкенте, об узбекской семье, которая ее приняла, о весне, о красочных восточных базарах. Все повеселели и искренне аплодировали ей. Яша вернулся и тоже был под впечатлением, но уже от хороших и добрых стихов этой талантливой юной девушки, которая, видимо, была согрета заботой семьи Анвара Икрамова. Ее последние два стихотворения назывались «Я спасена!» и «Среди людей».
Затем стал читать свои стихи Ефим. Он не воевал, а лучшая поэзия в это время создавалась либо на фронте, либо на тему войны, — его же поэтические образы были навеяны в основном библейскими сюжетами, но, конечно, не обошлось без любовной истории. «Талантливый парень», — подумал Яша и даже почувствовал, что гордится дружбой с ним.
Вдруг Ефим перешел к политике, и, когда он начал читать свою поэму «Коммунизм», Яша схватился за голову.

— Большевики народят уродов.
Боже! Бежим от Суда.
Из бездны темных народов
Туда, где пасутся стада.
Где стройные сосны и ели,
Где солнечный луч в роднике,
Где мерзкой улыбки отребья
Ты не увидишь во сне.

— Александра Блока цитирует, — услышал Яша чей-то голос и обернулся. Позади него стоял улыбающийся сторож.
«Видимо, тоже решил послушать», — подумал Яков.
— При чем тут Блок? — спросил он сторожа.
— «Боже! Бежим от Суда» — эту фразу наш поэт слямзил у Блока, — усмехнулся тот.
— Это литературный прием, — пояснила Олена, стоявшая рядом.
«А сторож-то образованный», — подумал Яков с каким-то тревожным чувством.
Ефим прочитал еще несколько очень хороших стихотворений и после этого предложил сделать перерыв, попить чай и поближе познакомиться друг с другом. А через некоторое время он опять вышел на середину дворика и попросил старенькую женщину, сидевшую под тенистым деревом, рассказать свою историю.
— Страшный голод был, дитки, — начала она с украинским акцентом и с украинской простонародной интерпретацией русской речи. — Не дай бог токого, никогда токого голода. Да! За три месяца в нашей деривни две тыщи людей вымерло, за три месяца, да! Так и булы, что сосиди, дальние сродственники, восемь годов девочку зарезали и съели. И резали детей своих… Ели… Да. Вот это таке было страшно, дитки.
— Как ваше имя, бабушка, и откуда вы приехали? — участливо спросил ее Ефим.
— Это моя бабушка Мария Манко, — вмешалась высокая девочка-подросток. — Бабушка плохо понимает по-русски. Мы из Черниговской области. Вернее, она приехала недавно и нашла меня в одной узбекской семье. В этой семье было еще десять детей из Украины и из других мест. Они растили нас всех как своих детей. Эту семью здесь все знают — Шамахмудовы.
Во время голодомора меня, пятилетнюю, без сознания, кто-то нашел в сарае в селе под Черниговом и куда-то увезли на грузовике. А потом сбросили в вагон с детьми, поезд направлялся в Ташкент. Так рассказывает моя бабушка. Все в нашей семье тогда уже померли от голода, но меня, получается, спасли. Моя бабушка Мария выжила каким-то чудом, и недавно ее тоже эвакуировали сюда. Она искала меня по имени, но здесь все имена меняют, потому что дети маленькие и не помнят своих имен.
— А как же бабушка тебя узнала? — спросил Ефим.
— Вот по этой родинке, — девочка приподняла рукав своего платьица и показала ее на правом плече.
— Так, так! — закивала счастливая Мария Манко, увидев это, понимая, о чем речь, и расплакалась. — Дай боже, щоб такого ніколи не сталося. Так ось, за три місяці у нашому селі вимерло дві тисячі людей. За три місяці, так!
— Ну что ж, дай бог вам здоровья, Мария! — сказал Ефим и обвел взглядом гостей, приглашая выступить следующего.
Заговорил пожилой мужчина, по внешнему виду кавказец.
— Товарищи! Я хочу сказать: это происходило и в других регионах Советского Союза. В тридцатые годы умирали от голода и в Поволжье, и на Северном Кавказе, и в Казахстане.
— Однако в Украине от нехватки еды страдали во много раз больше по сравнению с остальными районами, — перебила его молодая женщина. — Я уроженка хутора Гузовка Харьковской области, Вера меня зовут, Вера Коняева. Я вам вот что скажу: если в других местах за невыполнение плана у крестьян обычно отнимали только зерно, то в украинских деревнях для покрытия долга вводили штрафы — отнимали мясо, овощи, фрукты, часто из дома забирали даже приготовленный обед. Представляете, входили в хату, а в хате, ну, в горшке борщ, брали борщ, выносили и разбивали горшок на дворе, чтобы суп разлился. Потом забирали и одежду.
— А к нам однажды пришли уполномоченные из ЧК по раскулачиванию и нашли во дворе закопанный картофель, — вступила в разговор другая украинская женщина. — Забрали его, а деда нашего, хозяина-то самого, закопали в землю. Нас, домашних, заставили их кормить, а водка у них с собой была. Пили и гуляли, и когда спустя время откопали старика, он очень дрожал и скоро помер: простудился, сердечный.
— Я еще хочу кое-что добавить, — видимо, важное вспомнила Вера Коняева и увлеченно стала рассказывать: — Вы знаете, кто стал первыми жертвами голодомора? Кошки и собаки, потом настала очередь крыс, лягушек и мышей. Когда их тоже съели, крестьяне начали питаться листьями, древесной корой и кореньями. Ели мертвую скотину, валявшуюся вдоль дорог, варили рога от нее. Или питались мерзлой, гнилой картошкой и свеклой, что находили после уборки на колхозных полях.
А один раз моя мама неожиданно увидела еще дымящиеся внутренности какой-то скотины: зарезали чью-то корову, мясо забрали, а внутренности оставили. Как же мама обрадовалась находке! Собрала свою добычу, и домой. Я услышала во дворе шум. Оказалось, что по маминому следу уже бежала толпа озверевших от голода людей, — мы едва успели запереться. Они не уходили и ждали своего случая. Нас спасло то, что в доме были вода, соль и спички. Мама отпаивала нас бульоном, и выйти на улицу она смогла только через два дня, убедившись, что возле дома никого нет.
— Вы, наверное, не знаете, — вмешался в разговор другой пожилой мужчина в рубахе с пазушкой, украшенной вышивкой, — что люди из деревень, чтобы выжить, бежали в город, но большевики не позволяли этого. Да! — тихо сказал он. — Это был геноцид! — И оглянулся с опаской. — ЧК получали распоряжение останавливать и возвращать на места проживания украинское и кубанское население, которое стремилось убежать от голодной смерти. Им запрещалось продавать железнодорожные билеты. На выезде из деревень поставили войска. Украинцев охраняли вооруженные солдаты.
Тут Ефим решил подытожить, оглянулся, тоже с некоторой опаской, и прокомментировал, но негромко:
— По-моему, здесь все ясно: Сталин ставил задачу отнять у Украины национальное самосознание и создать из украинцев новую формацию советского народа.
— Именно! — подтвердил пожилой мужчина в украинской рубахе. — Большевики поняли, что если не задушить эту нашу Украину, то национальное самосознание настолько поднимется, что потом российская власть ничего не сможет с нами сделать, не сможет удержать Украину под своим контролем. Поэтому решили уничтожить все население, убить голодом, значит.
— Да, да! — подтвердил другой приглашенный, с длинными усами и оселедцем на казачий манер, который до сих пор мало участвовал в беседе, но внимательно всех слушал. — Поскольку мы сохраняем свои этнические особенности: язык и культуру, и традиции, и мораль, и, знаете еще, ну, ритуалы и все такое, — Москва и решила, что надо ударить по селу и тем самым по национальной сущности украинцев.
— А вот что я сейчас скажу, — подключилась к разговору еще одна старушка интеллигентного вида, с хорошей русской речью, видно грамотная. — Там, где я жила, в том районе, это Роднянский район на Черниговщине, были в лесу два хутора. Вот в тридцать третьем году пошел туда милиционер из района. Заходит он в хату. И что он видит? Маленький мальчик режет ногу девочке, которой лет пять, может, было. Он хотел это есть. Таким делам ходу не давали: тысячи случаев каннибализма, десятки тысяч. В общем, в Украине огромное количество деревень обезлюдело, дома стояли пустыми. На сельсоветах вместо красных флагов висели черные полотнища. Никто, кроме сотрудников ГПУ и милиции, не имел права посещать украинские села, особенно те, где появлялся черный флаг — знак, что село полностью вымерло от голода. Понимаете? Украинская база, на которой могла быть создана собственная государственность, — это деревня, это народ, который жил в Украине веками. И все это было уничтожено.
И потом — массовые репрессии против украинской интеллигенции. Ведь ее начали вырезать с тридцать третьего года. Аресты, процессы, расстрелы. Они истребляли независимых людей, мыслящих людей. Это была… как это… политическая евгеника. Они хотели воспитать другого человека. Нет, абсолютно ясно — это был геноцид! — уверенно подытожила старушка.
— Товарищи, все это происходило и сейчас происходит во всех сельских районах других республик, не только на вашей Украине, — вмешался «ревнивый» кавказец.
— Да, конечно, — согласился Ефим с подчеркнутой вежливостью. — Но правильнее было бы сказать: «в вашей Украине». И давайте, друзья, выслушаем всех желающих.
— Васильевна мое имя, — вдруг решила вступить в беседу другая женщина, на вид лет пятидесяти или больше. — 1910 года рождения я, уроженка села Новый Бурлак, Печенежского района Харьковской области.
Яшу, который с удивлением слушал все эти ужасающие истории, поразила вот какая деталь: судя по году рождения, женщине, оказывается, всего лишь тридцать три, а выглядит намного старше, чуть не старухой.
Тем временем Васильевна рассказывала:
— У одной женщины в нашем селе было восемь детей, муж умер. Еще в 1929 году всю зиму они ели только свеклу. И потом решили тогда не кормить младших: может, Господь скорее примет их, чтобы старшеньким доставалось больше еды, думали они. Загнали они маленьких-то на печь и говорят им: «Сидите, чтобы звука вашего не слышно было, а то выгоним на мороз. Вон сосед Петр вывез своих детей и бросил на станции. Если будете шуметь, вас тоже на станцию отвезем или, того хуже, посадим на горячую сковородку». Дети плакали потихоньку, чтобы никто не слышал, но не слезали с печи.
— А коммунистическая пресса писала, что слухи о голоде распространяют кулаки и их пособники, которые в целях борьбы с советской властью нарочно голодают и умирают, — добавил с усмешкой кавказец.
— Веселого здесь мало, — тихо заметил Ефим.
И Васильевна продолжала:
— Именно дети были самыми частыми жертвами каннибализма. Они легко превращались в добычу. От ребенка на столе оставались одни кости и цветные бантики от косичек. Ели не только чужих, но и своих собственных. К примеру, мать варила младшего ребенка, чтобы спасти старших. А иногда и дети ели умерших от голода родителей. И были случаи, когда на рынке продавали человеческое мясо. Зимой и весной тридцать третьего в украинских деревнях доступнее всего была человечина…
— Советская власть оставила вашим людям только соседей и собственных детей? — спросил кавказец с ухмылкой.
— Есть факты и у меня тоже, — присоединилась молодая женщина с измученным, усталым и очень красивым лицом.
Яша, смотря на нее, думал: «Да, украинки всегда отличались особой женской красотой, но эта совсем какая-то замученная».
А женщина продолжала:
— Мать вынуждена была одну за другой убить своих дочерей от двух до семи лет.
— Вы ее знаете? — спросил любопытный кавказец. — Она тоже в Ташкенте?
— Это не важно, — не стала отвечать женщина. — Она с двумя старшими съели младшую. Одна из сестер сначала не хотела есть мясо сестрички, а потом, когда дело дошло, поела. Потом настала очередь следующей… Но самая старшая дочь отказалась есть мясо своих сестер; она понимала, что ее скоро тоже постигнет эта участь, и говорит: «Ну, следующая пусть я буду».
И молодая женщина разрыдалась у всех на глазах.
— Не выдержала, бедняга, — сказал Икрамов, услышав ее историю из комнаты, где дымился самовар. Пожилой узбек понял, да и все поняли, что это история о ней самой — о рассказчице. Даже кавказец, прикрыв лицо, сидел молча.
— Ну вот, это все было непросто, — оправдывалась бедная женщина сквозь слезы, — как они расчленяли, как они все это выбрасывали, там сердце и печень, как они варили в печи…
— Я Макар Харченко, — неожиданно решился на разговор мужик сельского вида. Он сидел на голом камне, скрестив ноги, и скромно молчал все это время. — Весной 1933 года мы приехали из станицы в Харьков к знакомым моих родителей, супругам Ворониным. Они были исхудавшие, подавленные. Детей, которых у них было трое, мы не видели. Мы пообедали супом, и всем стало плохо с желудками. Когда мы пришли в себя, то спросили хозяев: «А где же ваши дети?» — «А мы их сейчас поели», — без раздумий ответили они. «Как „поели“?» — не поверили мы своим ушам. «Так, всех по очереди. Сначала съели двух маленьких, потом и старшую. Старшая сама сказала: если едите всех, то съешьте и меня. А какими вкусными были их пальчики!» — сказали они.
После этого рассказа все сидели молча, уставшие от потрясений, от этих историй очевидцев и даже некоторых участников этих ужасов, о которых раньше можно было лишь прочитать в романах Жюля Верна, Майна Рида, Джека Лондона, Фенимора Купера.
— Да, и все-таки большевики системно уничтожали и крестьянство, и деревни, и продолжают это делать не только в Украине, но и по всей России.
— Как вас зовут? — спросил Ефим молоденькую женщину, которая это сказала.
— Галина Тютина. Мы из Воронежской губернии.
— Расскажите же о себе, — предложил ей Ефим.
— Конечно, я могу. Мне тоже многое есть что вам рассказать. Весной тридцатого года к берегу реки Печора недалеко от Воркуты причалила баржа с «раскулаченными», их было шестьсот, и среди них был мой дед Алексей. Их приговорили к ссылке и принудительным работам на лесоповале. Там возник спецпоселок Ичот-Ди — «маленький остров» в переводе с коми. Дед Алексей работал в Ичот-Ди бакенщиком, сторожил маяки на реке. Ссыльные добывали и сплавляли по реке древесину, потом переправляли в Архангельскую область, а далее все это продавалось за рубеж.
В первые годы переселенцы жили в землянках и бараках, в которых было холодно до ужаса, но они все-таки остались жить в поселке и налаживать новый быт. Дед не собирался возвращаться, даже если бы ему разрешили, настолько он обиделся на односельчан, соседей. Эти «активисты», которые раскулачивали, в большинстве своем были кто? Голодранцы, у которых ничего в жизни никогда не было, они не привыкли работать. А деда бросили в тайге, кинули какой-то инвентарь, и он построил себе дом. К тридцать седьмому году, когда в большинстве регионов завершилась коллективизация, спецпереселенцы Ичот-Ди уже полностью обеспечивали себя продовольствием. Работящие, предприимчивые — поэтому и стали опять зажиточными. Все у них в домах было в достатке: и медвежьи шубы, и ковры, и еды вдоволь. Тогда мы с мамой и приехали к деду Алексею жить. Но раскулачить опять, отнять все у нас большевики просто не успели — голод в поселке повторился с началом этой войны. Дед Алексей умер в шестьдесят лет. Просил, чтобы его похоронили именно там, в Ичот-Ди. А мы с мамой переехали в Ташкент.
— А вы тоже хотите что-нибудь рассказать нам? — спросил Ефим беззубого старичка, который с удовольствием пил чай, макая в него сухарик, чтобы разжевать его, а гостеприимный Анвар Икрамов обхаживал его.
— Да, да, — кивнул старичок, отхлебнув глоток горячего чая, — сейчас… У меня истории тоже интересные, — улыбаясь сказал он. — Был у нас такой исполнитель от сельсовета, Макар звали. Он ездил по селу и собирал мертвых. Шутник был большой, никогда не унывал. Бывало такое, что едет он с возом и заходит в хату, а в хате еще живой, мужчина там или женщина, еще в общем-то живой, но все равно он его уже грузит на воз. А тот еле дышит и спрашивает: «Куда ты меня везешь, Макар?» — «А все равно же ты помрешь завтра, — говорит ему Макар, — так чтоб завтра за тобой не ехать, я тебя сегодня заберу». — И старик рассмеялся хриплым голосом, а потом закашлялся: сухариком поперхнулся. Один он только и смеялся.
«Старый, — подумал Яша, — и дурной».
— А как ваше имя? — обратился Ефим к молодому парню приятного вида, который молча сидел под чинаром — многовековым и ветвистым деревом, единственным в этом дворике.
— Меня зовут Арни Дуглас, — сказал он, скромно улыбаясь.
— Вас комиссовали?
— Нет. Возможно, скоро мобилизуют на фронт. Мне исполнилось восемнадцать только вчера. А впрочем, детей врагов народа, говорят, не очень-то хотят видеть на фронте?
— Да нет, — возразил Ефим, — всех берут. Ну, расскажите о себе. Кто вы? Как оказались в Ташкенте? Почему у вас английское или американское имя?
— История моя весьма необычная и не похожа на те, что я слышал здесь, но тоже связана с голодомором. Мой отец был репрессирован в тридцать седьмом году и расстрелян, поскольку он был американцем. Мы с мамой переехали сюда из города Бузулук Самарской области. Мой отец приехал в Россию в двадцатые годы. Он принадлежал к американскому обществу квакеров.
— Расскажите нам подробнее об этом, — заинтересовался Ефим. — Я впервые слышу о них.
— Это движение в рамках христианства, называется «Религиозное общество друзей». Появилось где-то в середине семнадцатого века в Англии. У квакеров своя особая духовная практика, они акцентируют внимание на внутреннем свете, который считают проявлением Божьего присутствия в каждом из нас. Ужасающий голод в большевистской России в двадцатые годы вынудил советскую власть признать катастрофу и принять иностранную помощь. Среди многих договоров с международными организациями о помощи был договор с американскими квакерами. Помощью в ликвидации голода в Советской России занималась организация ARA.
Тысячи людей выжили благодаря квакерским пайкам, врачам, тракторам и лошадям. Сейчас в России ничего не говорят об этой помощи, имена спасителей забыты, добрые дела преданы забвению. А мой отец, который женился на русской женщине — моей матери, был расстрелян как враг народа. Хотя он и моя мать были членами квакерской группы АРА и спасли от голодной смерти тысячи детей. Они познакомились на этой работе, полюбили друг друга, и отец, получив разрешение от правительства, остался жить в России. Его и других американцев даже награждало большевистское правительство. А квакерам, погибшим в разгар эпидемий, которые свирепствовали в районах голодомора, даже поставили памятники. Но местным запрещалось рассказывать кому-нибудь о помощи из-за рубежа. Это держалось большевиками в секрете.
Некоторые американцы, члены АРА, спивались от ужаса, который доводилось видеть. Стало у них популярным русское слово «бухать». Или сходили с ума. Тогда их отправляли обратно в Америку. Некоторые сами уезжали или просто бежали. Но многие, как мой отец, героически продолжали свою миссию. И их было большинство.
Мой отец рассказывал: «Самое ужасное, когда под нашими окнами, где мы жили, оставляли детей, даже грудных. Они надеялись, что мы накормим их. А у нас был строгий учет продовольствия, предназначенного для общественных детских столовых, где кормились тысячи детей, и мы не могли нарушать нормы — нас обвинили бы в хищении. Мы, слыша стоны и мольбы под окнами, закрывали уши руками, а сердца свои зажимали в тиски и ничего не могли поделать с этим».
Мама моя болеет, — продолжал Арни, — и не смогла прийти сегодня, но попросила меня показать вам дневник моего отца. Он был написан на английском, но я переведу вам выдержки из него на русский. — Арни открыл тетрадку и начал читать: — «Ситуация в Бузулукском уезде одна из самых худших. Тени, что проскальзывают мимо наших окон, — это люди, которые приходят и чуть слышно подают голос. Они подбрасывают своих детей в надежде, что их спасут иностранцы. Картина совершенно жуткая, удручающая, когда у тебя под окном кто-то плачет и просит корочку хлеба, а утром ты находишь этого человека умершим. Это совершенно невыносимая борьба с собственной совестью, но продовольствие абсолютно четко было расписано. Ты не имеешь права отдавать. Это не оттого, что ты жадный иностранец. Это оттого, что работа должна быть упорядочена и хорошо продумана. И то, что нам приходится отворачиваться от этого, кажется высшим скотством. Но что поделать — кормить каждого и дать умереть сотням?»
«Бузулук, Самарская губерния. АРА и милиция охраняют кладбища, чтобы не растащили трупы. Некоторые жители употребляют их в пищу. Началась эпидемия. Из-за контакта с местными недавно скончались две наши девушки-квакеры, их звали Мэри Патиссон и Вайолет Тиллард».
«В соседнем поселке угаром отравилась семья: дед, отец с матерью и трое детей. Решили, так лучше, чем мучиться. С вечера истопили печь вязовыми дровами, закрыли окна, дымоход и раньше легли спать. А старший мальчик, который близко к двери лежал, должно быть, хотел открыть дверь, но сил не хватило. Дед на пол упал, остальные тоже, к утру померли».
«Мы, американцы, предпочитали сохранить жизнь в первую очередь детям, в отличие от российских крестьян, которые удивлялись этому. Согласно их представлениям, должны выжить те члены семьи, кто работает и содержит других. Поэтому, чтобы более сильные члены семьи не отнимали еду у более слабых, нами были организованы бесплатные столовые специально для детей».
«В „Нью-Йорк Таймс“ вышла статья с заголовком на первой полосе: „Россия просит еду, продавая свое зерно за рубеж: 35 тысяч тонн ждут отправки в Петрограде, в то время как голод угрожает восьми миллионам человек“. Всем понятно, что большевики нуждаются в валюте для развития индустрии и строительства военных заводов. Многие на Западе считают, что для большевиков люди — мусор, а главное — идея „победа социализма“. Западные политики задаются вопросом: кто виноват — засуха или политическая система? Могут ли эти вопросы облегчить ужасные страдания? Какой смысл они имеют для тех, кто умирает от голода? Политики всего мира, за исключением Соединенных Штатов, пытаются найти предлог, чтобы ничего не предпринимать, и обвиняют во всем самих русских. Я думаю, в мире что-то сгнило, но еще есть возможность это исправить».
«В Москве выступал Л. Д. Троцкий, сказал о смерти девушек-квакеров и признал: „…Есть люди, которые, независимо от их классовых взглядов, руководствуются исключительно гуманными побуждениями и внутренним благородством“. И еще: „Когда русские люди станут немного побогаче, они воздвигнут… великий памятник этим павшим героям“».
И Арни закрыл тетрадку.
— А вы знаете, что в отличие от Ленина и Троцкого правительство Сталина не позволило зарубежным организациям, таким как ваша АРА, приехать и помогать в тридцатых? — спросил украинец с длинными усами.
— Знаем, знаем, — сказал кавказец. — Всё знаем.
— Ведь у вас вечер поэзии, — обратился ко всем Арни. — Вот стихи. Моя мама просила их вам прочитать. Автор — замечательный поэт Максимилиан Волошин. Здесь вся правда о раскулачивании, о том, что происходило в то время.
И Арни начал читать:
Голод
Хлеб от земли, а голод от людей:
Засеяли расстрелянными — всходы
Могильными крестами проросли:
Земля иных побегов не взрастила.
Снедь прятали, скупали, отымали,
Налоги брали хлебом, отбирали
Домашний скот, посевное зерно:
Крестьяне сеять выезжали ночью.

Голодные и поползни червями
По осени вдоль улиц поползли.
Толпа на хлеб палилась по базарам.
Вора валили на землю и били
Ногами по лицу. А он краюху,
В грязь пряча голову, старался заглотнуть.
Как в воробьев, стреляли по мальчишкам,
Сбиравшим просыпь зерен на путях,
И угличские отроки валялись
С орешками в окоченелой горстке.

Землю тошнило трупами, — лежали
На улицах, смердели у мертвецких,
В разверстых ямах гнили на кладбищах.
В оврагах и по свалкам костяки
С обрезанною мякотью валялись.
Глодали псы оторванные руки
И головы. На рынке торговали
Дешевым студнем, тошной колбасой.
Баранина была в продаже — триста,
А человечина — по сорока.
Душа была давно дешевле мяса.
И матери, зарезавши детей,
Засаливали впрок. «Сама родила —
Сама и съем. Еще других рожу»…

Голодные любились и рожали
Багровые орущие куски
Бессмысленного мяса: без суставов,
Без пола и без глаз. Из смрада — язвы,
Из ужаса поветрия рождались.
Но бред больных был менее безумен,
Чем обыденщина постелей и котлов.

Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась
Над человечьим гноищем весна
И пламя побежало язычками
Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, —
Благоуханье показалось оскорбленьем,
Луч солнца — издевательством, цветы — кощунством.

Арни закончил читать. Все сидели молча. Тишина, похожая на траурную минуту молчания, длилась долго, и Арни решил прервать затянувшуюся паузу:
— Мама рассказывала, что ее пугало в этих местах: почему-то птицы все исчезли. Или улетели куда-то?
— А как познакомились твои родители? — спросил его Ефим, тоже желая вернуть беседу в обычное русло.
— Были вечеринки, знакомства, все молодые, и русские девушки очень красивые. Многие американцы поженились и увезли с собой русских жен. А мой отец остался, он верил большевикам. — И парнишка, Арни Дуглас, замолчал и задумался. — Теперь, вероятно, не верит, — добавил тихо и грустно.
Солнце уже зашло, даже звезды на небе стали появляться. Во дворике было тепло, уютно, и никому не хотелось уходить. Но сторож показал Ефиму жестом, что пора закругляться, и потихоньку стали расходиться. Было тяжело это видеть. Кто-то прощался, а кто-то уходил просто так. С Ефимом многие очень тепло попрощались, и особенно Олена. Ее большие круглые глаза сияли каким-то особым светом, когда она смотрела на него.
И это прощание с уходящими почему-то вызвало у Якова тревогу на душе. Сам факт «прощания с Ефимом» обратил на себя его внимание, он почувствовал даже некий странный холодок на сердце.