Исповедь

- Простите, Падре, я согрешила.

Наверное не лучшей идеей было подходить с такой фразой к православному священнику, но я сильно нервничала, и  нужно было как-то разрядить обстановку. Впрочем, Падре, в смысле, Отец - назовем его Отец Дмитрий - усмехнулся в бороду, оценив мою плохую шутку.

Я собралась с духом. Что ж, я давно собиралась это сделать.

    - Я не стану каяться в том, что я горда или в том, что я порой ругаюсь как сапожник, – робко, выжимая из себя смелость по капле, начала я, – Хотя это правда. И то, что порой я злюсь так, что ненавижу всех вокруг и хочу перевернуть этот мир и сжечь его до тла - тоже правда. И я тоже не буду в этом каяться.

Капель смелости становилось больше, и говорить становилось все легче.

- И в своей похоти, в своих желаниях и мыслях, в своей необузданной страсти к когда-то любимому мужчине я тоже не раскаиваюсь. Я вовсе не считаю это грехом. Как и все мной вышеперечисленное.

- Но ведь вы зачем-то пришли на исповедь, – заметил священник.

Надо же, я думала он будет со мной спорить, а он сразу к делу. Где-то заворчала моя слабость. Конечно, было бы легче, если бы Отец Дмитрий назвал меня окаянной грешницей, приказал стыдиться и я бы с поднятой головой сказала ему: «не буду» и навсегда покинула бы стены храма. Пришлось себя одернуть. Я не за этим пришла.

- Я долго не ходила в церковь, - сказала наконец я. - Я сомневалась. И сомневаюсь.

- В Боге?

- Нет. В Нем я никогда не сомневаюсь. Я сомневаюсь в религии.

- Хм. И что это за сомнения?

Я вздохнула.

- Понимаете, они у нас взаимные. Религия сомневается, что такие как я найдут приют у Господа, а я сомневаюсь, что Религия права на этот счет, – мы оба хмыкнули. – Я каюсь, если совершаю зло. Если кому-то плохо от того, что я сделала. И прошу прощения, разумеется. Но я не понимаю, почему я должна каяться за свой нрав, характер, за свою природу, в конце концов. Я не буду кроткой. И скромной не буду. А когда у меня появится муж, я не буду ему покорной. Не хочу. Разве что в постели – простите меня, Отец. Как вы поняли, целомудрие тоже не по мне. Мне не понять, как вы все не видите в сексе того прекрасного первобытного соединения, той свободной любви и счастья, что вижу я. Не поймите меня неверно, я не говорю об оргиях и беспорядочных половых связях. Я говорю о любви. Для вас она - грех. Да все для вас грех.

Меня передернуло.

- Поверьте, прежде чем сказать вам сегодня, что я не каюсь, я делала это слишком много раз. Я устала засыпать и просыпать с мыслью, что я грешница.

От запаха ладана у меня уже кружилась голова. Я перевела дыхание, собираясь с мыслями. Их у меня накопилось много. Последний раз я осознанно и без колебаний стояла на службе лет в 13. Мне не хотелось ничего упустить, но за мной стояла очередь, и времени было не так много. Ни к чему задерживать прилежных прихожан.

- Я поняла, что мне трудно уместить в своем мировоззрении лишь одну версию происходящего, - поспешила я перейти ко второй части своей исповеди. - Мне тесно в рамках одной религии. Мне интересно лютеранство, очень привлекает буддизм, мне нравится язычество разных культур.

Я шмыгнула носом.

- Мне нужна не одна картина. Мне нужна мозаика. Яркая, разная, противоречивая, как весь наш мир. Быть может мы и враждуем все между собой, потому что мы разбиты по своим картинным рамам и каждая претендует на лучшую композицию, лучший сюжет и лучшую окантовку.

- И все же зачем вы пришли? – мягко спросил священник, – Вы ведь чего-то хотите.

Объяснить это было непросто. Даже самой себе. Все было так запутано.

- Я давно не была в церкви, - повторила я, – И в этом я чувствую свою вину. Говорят, кому церковь не мать, тому бог не отец. В этом я тоже сомневаюсь, кстати. Но все же я думаю, что нехорошо как-то в дом Бога не приходить. Но ведь дом Бога не только в храме, он везде… - я перевела дыхание. – Я знаю, что Бог меня любит. Такой, какая я есть. Буйной, непокорной и страстной. И я люблю его всем сердцем. Но вот Церковь – ее я не люблю. Мне кажется она не принимает меня, отталкивает. И возможно справедливо. У нее свои правила – у меня свой устав, а со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Так скажите мне как представитель церкви, что мне делать?

Священник долго молчал и поглаживал бороду, качая головой. Я вспылила.

- Ну не бойтесь, отец! Я возьму на себя ваш грех, - зло хохотнула я, - Осудите. Велите мне одуматься. Твердите мне о смирении, а когда я пошлю это все к сами знаете чьей матери, скажите, что я грешница и гоните меня прочь. Ну же! Повторяйте за мной: тебе не место в храме Божьем. Чего молчите?! Ваше право изгнать меня из рая. Рай ваш, к слову, тоже ох какой сомнительный!

Во мне все кипело. Боль, обида, непринятие, отвержение душили меня. С большим трудом мне удавалось сдерживать слезы. Я чувствовала себя дьяволом.

Священник взглянул на меня своими ясными голубыми глазами.

- Пойдете на причастие?

Я и сама не поняла, как на мою голову опустилась мягкая ткань епитрахили, и как мягкий голос зашептал надо мной молитву. Слезы катились из глаз, капая на серебряный крест передо мной. С каждой пророненной слезой я чувствовала, как уходит вся тяжесть, что я так долго носила в себе. И какая-то детская радость, точно от встречи с родителями после долгой разлуки, заполнила собой все вокруг.

Я вслушалась в слова молитвы. Впервые я слышала, чтобы священники молились своими словами. Отец Дмитрий не отпускал мне грехи. Он молился о любви и обо мне. Он снимал мою боль. Он принимал меня.

И вдруг до меня дошло: церковь и Бог никогда не отвергали меня. Я сама оставила себя на обочине.

Отец Дмитрий опустил епитрахиль и с улыбкой глядел на мое заплаканное счастливое лицо.

- Спасибо, падре, - смахивая слезы озорно произнесла я.

Православный падре подмигнул.