Оранжевый свет

День первый
 
Арсений толкнул обитую мягким дермантином дверь и вошел в прихожую. Нащупал рукой выключатель. Лампочка под потолком тускло осветила коридор со старыми обоями в мелкий горошек и платяной шкаф с покосившейся дверцей.
 
Сегодня он вернулся поздно. Котельная не спрашивает о планах на вечер. Да и планов никаких не было.
 
Арсений разулся, повесил бушлат и прошел на кухню. Чайник, кружка, пачка дешевого печенья.
 
Черно-белый телевизор «Рекорд» в комнате он давно не включал. Вместо этого сел к столу, включил лампу, пошарил рукой по стопке из книг по истории вперемешку с газетными вырезками желтой прессы и вытащил потрепанную «Историю северных культов». Издание 1968 года, с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью. На форзаце штамп, «Библиотека им. Горького, г. Воркута».
 
Раскрыл на закладке.
 
«Жертвоприношения у саамов… Кровь на камнях, чтобы весна пришла… Олений жир для духов ветра…».
 
Он отпил обжигающего чая и подумал:
«А чем мы отличаемся от тех забитых животных? Так же едим, спим, тянем лямку. И город наш, будто весь на заклание. Только никто уже не понимает, какому богу?»
 
За окном выла вьюга. Вечная мерзлота давно сковала город. Уже за полночь Арсений лег на скрипучий диван, укрылся одеялом и долго смотрел в потолок, на котором, будто северное сияние, отражались огни неоновой вывески магазина снаружи и проезжавших мимо окна машин.
 
Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Такой же, как предыдущий.
 
День второй
 
Утром Арсений проснулся за час до будильника. Сел на край дивана, посмотрел на серый свет за окном, который не менялся ни зимой, ни летом.
 
Затем долго вглядывался в свое отражение в зеркале в ванной, пока, наконец, не решил побриться.
 
На работу сегодня он отправился не привычной дорогой, а свернул через дворы, мимо брошенных гаражей, и вышел к центральной площади. Там на постаменте замер навсегда устремившийся в небеса Ил-2.
 
Перед мемориалом Арсений вдруг замер, разглядывая фюзеляж, который не смогли разрушить ни ветра, ни бури и метели, годами хлестающие город. Только краска снизу местами облупилась, открывая серый металл и бурую ржавчину.
 
Что-то привлекало Арсения в виде этого изваяния. Всем своим видом машина показывала странную, невероятную стойкость. Будто бы знала, зачем находится именно на этом месте.
 
Довершала всю композицию латунная табличка в основании постамента с надписью: «Воинам-летчикам Североморского флота».
 
«Они летели, чтобы сгореть, — вдруг подумал Арсений, — А я стою, чтобы ржаветь».
 
Он и сам не понял, что значили эти слова, так внезапно родившиеся в его голове.
 
Весь день в котельной Арсений не мог сосредоточиться на работе. Он вглядывался в стрелки приборов под стеклом, но не видел показатели.
 
А между делом вспоминались слова из книги. Шаманы говорили, что мир — это сон. И чтобы проснуться, нужно принести в жертву самое дорогое. Арсений перебирал в уме все, что у него есть. Квартира? Казенная. Книги? Не его. Жена? Давно уехала. Дети? Не завели. Так и не успели. Наверное, и хорошо.
 
«Значит, самое дорогое — это я сам, — подумал он, — Точнее, мое присутствие в этом сне».
 
Уже вечером, вновь оказавшись в пустой квартире за столом, он открыл тетрадь и на чистом развороте вывел: «Город спит. Но я его разбужу».
 
День третий
 
Арсений не пошел на работу. Впервые за десять лет. Позвонил и сказал диспетчеру, что заболел.
 
Быстро съел на скорую руку приготовленную глазунью и влил в себя кружку горячего растворимого кофе с сахаром.
 
Потом пошел на площадь. Долго стоял перед припорошенным снегом самолетом, рассматривая каждую заклепку, каждое пятно коррозии. Прикинул, как можно залезть внутрь кабины. Задача казалась непростой, но вполне выполнимой.
 
На обратном пути, уже в сумерках, Арсений зашел в гараж, нашел старую 10-литровую канистру и веревку. Канистра была полна. Он открыл пробку, принюхался. Резкий запах то ли старого бензина, то ли растворителя ударил в нос. То, что надо.

Вернувшись домой, Арсений впервые за долгое время включил телевизор. По экрану поплыли помехи. Но вдруг среди шума он разобрал силуэт, женщину в темном платке, которая смотрела прямо на него. Через секунду изображение пропало. Арсений выключил телевизор и нервно усмехнулся.
 
«Глюки», — подумал он. Но руки дрожали.
 
День четвертый
 
Арсений проснулся с твердой уверенностью, сегодня он должен все решить.
 
Про работу уже и не думал. Вместо этого он сел за стол писать письмо. Никому конкретному. Просто лист бумаги, который потом так и оставит.
 
«Я не хочу больше спать.
Этот город — декорация. Но есть еще кое-что. Мне снились крылья. Не как у птиц, как у машин, что режут облака над бескрайней холодной тундрой. Я знал их устройство, помнил каждый прибор, каждую заклепку. Я мог бы вести их сквозь пургу, выше серости, туда, где небо по-настоящему синее.
Но некто в очках сказал, что мои глаза не годятся для неба. И я поверил. Я остался здесь, среди труб и пара, и просто смотрел вверх, пока жена не сказала, что я всего лишь боюсь. Она ушла. И, может, была права.
Теперь я думаю, а что если шаманы знали? Что, если жертва — это не смерть, а переход? Что, если сгореть в кабине — значит, наконец, взлететь? Дым поднимется к духам, и они увидят, что я все-таки пилот. Просто не успел раньше.
Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы все поняли: когда я сгорю, я не умру. Я просто выйду из этой декорации в настоящее небо. Туда, где всегда должен был быть».
 
Потом долго сидел на кухне, смотрел на вьюгу за окном. К вечеру сходил на площадь еще раз. Зачем, он и сам не знал. Просто проверить, что самолет на своем месте, утвердиться в своем замысле.
 
Ночью он почти не спал. Лежал и слушал, как скрипит паркет. Ему казалось, что в квартире кто-то ходит. Но он уже не боялся.
 
День пятый
 
Он вышел из дома за полтора часа до того, как небо начинало бледнеть. Канистра тяжело оттягивала руку. В кармане пачка сигарет и коробок спичек.
 
Шел неспешно, наслаждаясь каждым шагом. Воздух был холодный и чистый. На площади ни души. Дошел до темнеющего в ночи постамента. Зашел с кормы, поставил на лед канистру и достал веревку с привязанной к одному ее концу головкой от молотка для утяжеления.
 
Нужно было торопиться. Он швырнул головку в сторону хвостового оперения. Головка соскочила и звонко стукнулась о землю. Арсений оглянулся, не заметил ли кто-либо. Никого. Он швырнул снова. На сей раз удачно. Веревка попала между элевоном и оперением. Арсений потянул веревку, пока та, прорезав канавку в слое снега, наконец, не застопорилась.
 
К свободному концу Арсений привязал канистру. Затем, держась, словно альпинист, за веревку, полез по покатому склону постамента вверх. Сделав несколько шагов, он поскользнулся на скользкой гранитной поверхности и едва не ослабил хват, рискуя скатиться вниз. Но все же удержался, подтянулся и продолжил ползти на коленях.
 
Постамент был не слишком высоким, поэтому Арсений довольно скоро достиг фюзеляжа самолета. Уже на самой вершине он встал на ноги и, продолжая держаться за веревку, резко рванул вперед и, сметая снег, ухватился обеими руками за правое оперение машины.
 
Поверхность была невероятно, обжигающе, холодной. Арсений с самого начала решил обойтись без перчаток, дабы они не мешали хвату. Почти не чувствуя пальцев, он подтянулся на руках и таки влез всем телом на оперение.
 
Дальше предстояло проползти по хребту корпуса до кабины.
 
И, смахнув наметенный гребень снега, он пополз, не выпуская из руки конец веревки с привязанной головкой. Это оказалось проще, чем карабкаться по склону постамента. Несколько мгновений спустя Арсений достиг прозрачного фонаря и ступил ногами на крыло.
 
Он выдохнул, вновь огляделся. Город вокруг все еще спал, но небо уже светлело.
Арсений боялся, что не сможет попасть внутрь. Но, на удивление, фонарь кабины довольно легко подался назад, приглашая Арсения. Как-будто машина ждала его все это время.

Он вдохнул запах масла и старых механизмов. Затем потянул за веревку и поднял к себе канистру. Открыл пробку и вылил содержимое на сидение пилота и пол. Но вылил не все. Забрался в кабину, уселся в кресле сам, ощутив сквозь одежду мокрый холод. Поднял канистру над головой и вылил уже на себя остатки горючей смеси.
 
Рассвет уже вовсю занимал небо. Оставалось последнее. Арсений достал сигарету, аккуратно поджег ее спичкой и выбросил спичку за борт. Несколько раз глубоко затянулся.
 
— Ну, давай. Просыпайся, — произнес Арсений одними губами, выдыхая дым.
 
И бросил сигарету себе в ноги.
 
Желто-оранжевое зарево разлилось по площади, заглянуло в окна ближайших домов. Люди просыпались от необычного света. Он был теплым, живым. Таким, какого они не видели годами. Свет проникал сквозь щели в шторах, ложился на стены, на лица, на руки. Люди открывали глаза и чувствовали странную легкость, будто кто-то снял с них тяжесть, которую они носили так долго, что перестали замечать. Они подходили к окнам, отодвигали шторы и замирали. Перед ними на площади разгоралось зарево, яркое, пульсирующее, почти живое. Оно не было похоже ни на рассвет, ни на уличный фонарь. Оно было настоящим, и от этого его тепло казалось почти осязаемым.

Москва, 20.06.2026 г