Дворец князя Гагарина

Глава 1. Птенец гнезда Петрова

Начнём не с дворца. Со слова.
Казнокрад.
Это слово — приговор. Причём приговор до суда. Произносишь — и всё, человек кончен. Неважно, что строил. Неважно, что шлюзы. Неважно, что школу. Неважно, что канал. Неважно, что Полтавскую победу устроил так, что сам Пётр — сам! — выточил ему чарку из орехового капа своими руками. Всё это неважно. Важно одно. Казнокрад. И всё.
Так и запишем. И так и запомним. Как запомнила народная песня. Как записала молва. Как оставила история. Казнокрад.
А дальше — разберёмся. Кто он был. И был ли. И почему через триста лет его имя вывалилось из-под штукатурки «Арагви» — как будто всё это время стояло за стеной и ждало, когда же наконец назовут.
Назвали. Двести четвёртый год. Реставратор в подвале. И — назвали.
Но до этого — ещё триста лет. Пройдём по ним. Медленно. Как идут по старым палатам — с фонарём. Потому что это наш дом. Не его. Не Петра. Не Ладовского. Наш. И мы имеем право знать, что у нас под ногами.
Начнём с человека.
Матвей Петрович Гагарин. Князь. Из древнего ветвистого рода Рюриковичей — через князей Голибесовских, от удельных князей Стародубских. Кровь своя. Кровь старая. Кровь тех, кто был на этих землях задолго до того, как эти земли стали называться этим словом.
Родился — точно неизвестно. Около тысяча шестьсот пятьдесят девятого года. И это уже само по себе говорит о многом. Год рождения не записан. Потому что никому не приходило в голову его записывать. Он был не тот, кого записывают. Он был тот, кто вырастает, а потом — вдруг — оказывается нужен. И тогда уже неважно. Родился ли он в пятьдесят девятом или в пятьдесят восьмом. Важно — что дальше.
Отец — Пётр Афанасьевич Гагарин. Стольник. Воевода. В Нарыме. В Берёзове. То есть в Сибири. Служба. Дальняя. Тяжёлая. Государева. Дед — Афанасий Фёдорович. Тоже стольник. Тоже воевода. Кашира. Псков. Калуга. Томск. Опять Сибирь.
Род Гагариных — служилый. Служба — в Сибири. Испокон. Из поколения в поколение. Судьба. Предопределение. Ты рождаешься с этим. Ты обречён. Тебе дают эту землю — огромную, дальнюю, суровую — как надел. Как долг. Как крест.
Матвей Гагарин продолжит. И тоже отправится в Сибирь. И закончит там. Вернее, начнёт не оттуда. Но имя его навсегда будет связано с этой землёй. С самым дальним краем. С самым холодным краем. С краем, где Россия ещё не Россия — а только становится ею. И он её делает.
С тысяча шестьсот девяносто третьего по тысяча шестьсот девяносто пятый — воевода Нерчинска. Это форпост. Дальний. Пограничный. Китайский. Оттуда торговля с Китаем. Оттуда дипломатия. Оттуда весь восточный край. Нерчинск — это дверь. Одна из немногих. Открытых. На восток.
Что там делал Матвей Петрович — подробно не знаем. Знаем только, что справился. Как справлялись Гагарины — всегда. Собранно. Расчётливо. По-хозяйски. Со своим интересом — но и с государевым. Потому что там, на дальнем краю, разделить их невозможно. Государь далеко. Ты — вот. Ты — здесь. Ты — сам. Твоя власть — вся. Твоя ответственность — вся. И твоё всё — тоже вся. Это закон Сибири. И Гагарин его знает. С рождения. С молоком отца-воеводы.
В начале восемнадцатого века он уже в центре. Руководит гидротехническими работами. Соединяет Волгу и Неву. Соединяет Волгу и Дон — в Тульском крае. Строит шлюзы. До тысяча семьсот седьмого года под его руководством построено двадцать четыре шлюза. Не два. Не десять. Двадцать четыре. Это система. Это сеть. Это великая стройка. Это то, что остаётся. Это то, что потом работает веками. И это не казнокрадство. Это инженерное дело. Не творчество. Творчество — не его слово. Его слово — долг. Работа. То, что надо сделать.
Май тысяча семьсот седьмого года. Матвей Петрович — комендант Москвы. Глава древней столицы. Хозяин. Ответственный. Тот, кто отвечает за город.
Тут же Кремль. Китай-город. Укрепления. Он их укрепляет. Готовит к возможной шведской угрозе. Готовит к тому, что Москва не должна пасть. Никогда. Как не пала. Как её не взяли ни поляки, ни кто. Ни шведы. Потому что у Москвы есть комендант. Есть князь. Есть Матвей Петрович Гагарин.
Тысяча семьсот девятый год. Полтавская победа. И Москва празднует. Как Москва празднует. Как умеет. И Гагарин устраивает этот праздник. Устраивает так, что сам Пётр — который не любил пышности, не любил роскоши, не любил старого московского обихода, не любил многого, что любила Москва, — сам Пётр остался доволен. Так доволен, что собственными руками. Своими. Императорскими. Пётр Великий. Изготовил чарку. Из орехового капа. Крепкого. Тёмного. Красивого. И подарил. Князю. Гагарину. Лично. За праздник. За Москву. За службу.
И вот эта чарка важнее, чем любая награда. Потому что она не покупается. Не даётся. Не за деньги. Она за то, что сделал. За то, что угадал. За то, что смог. И Пётр — который никогда не делал этого. Который никогда не тратил времени на ореховый кап. Который — всё-таки сделал. Для Гагарина. И вручил.
Матвей Петрович принял. С достоинством. Как принимают личную награду от государя. Спокойно. Сдержанно. Как князь. Как потомок Рюриковичей. Как человек, знающий себе цену. И недаром. Потому что, приняв, велел сделать золотую оправу. Усеянную дорогими каменьями. Оправа дороже кружки. Оправа великолепнее ручки. Оправа роскошнее подарка. Так не благодарят. Так отвечают. Так показывают. Показывают, что дар государя драгоценен. Показывают, что нет тех денег, которые жалко. Показывают, что Россия велика. Показывают, что если Пётр одарил — то Гагарин достоин. И правильно одарил. И навеки. И сейчас. И по заслугам.
Вот эта чарка — символ. И вот она — в то же время — начало конца. Потому что никто — никто — не должен мириться с тем, что у кого-то золотая оправа. Никто. Даже сам Пётр. Даже сам даритель. Особенно даритель. Особенно Пётр.
Но до этого ещё двенадцать лет. До этого ещё дворец. И прекрасный. И венецианский. И свой.
Тысяча семьсот седьмой год. Год комендантства. Год постройки дворца.
Кто строил? Скорее всего Франческо Фонтана. Итальянский зодчий. Тот самый, что возвёл Меншиковский дворец в Петербурге. Тот самый, что умел по-венециански. Тот самый, кто знал, что такое палаццо. И по этой причине приглашён. Москвой. Князем. И построил.
Что получилось? Венецианское палаццо на Тверской. В Москве. В Белом городе. Дворец. Среди палат. Среди деревянных домов. Среди церквей. Среди всего старого московского мира. Вдруг встал камень. Вдруг поднялась стройка. Вдруг появился дворец.
И это не просто дом. Это вызов. Это манифест. Это заявление. Так Москва ещё не строилась. Не по-старому. Не по-дедовски. А по-новому. По-итальянски. По-европейски. С размахом. С красотой. С мыслью.
И в этом второй подарок Петру. Первый — праздник. Второй — дом. Дом, который доказывает, что Москва может строиться как Европа. Что Москва не только избы. Что Москва тоже палаццо. Что Москва вровень. Не ниже. Вровень.
И тут же третье. Гагарин успел. Успел до тысяча семьсот четырнадцатого года. Потому что в четырнадцатом Пётр запретит каменное строительство по всей России, кроме Петербурга. Запретит до особого разрешения. Запретит на годы. Запретит навсегда.
И вот эта поспешность Гагарина. Эта торопливость. Это вовремя. Она случайность? Или прозорливость? Или чудо? Скорее все три. Потому что дворец этот последний из тех, что ставили на Руси вольным, ещё не стеснённым каменным указом дворянским строительством. Последний. И лучший. И самый роскошный из всех.
Парадное крыло смотрит на Тверскую. Арка. Проездная. Увенчанная княжеской короной. Над короной надпись: «Боже, во имя Твое спаси». Надпись не просто. Надпись молитва. Надпись родовой герб в молитве. Надпись то, что каждый входящий — и входящий так — читает. «Боже, во имя Твое спаси». Не «да будет», не «слава», не «победа». Спаси. Потому что страшно. Потому что судьба. Потому что всякое может быть. И Гагарин это знает. Как знает это любой русский князь. Как знает это и крестьянин у своей избы. Только там крестик. А здесь целая надпись. Каменная. Над короной. Над аркой. Над всей Тверской.
Вот что увидим из гравюры. Из той редчайшей гравюры петровских времён. Единственной, где виден фасад. Единственной, где можно хоть краем глаза. Гравюра как иллюминатор в то время. Смотрим. Видим. И понимаем. Дворец. Настоящий. Среди Москвы. В семьсот седьмом.
А дальше слухи. О том, что внутри. О том, что дороже. О том, что не как у людей. О том, что слишком.
Двери из разных сортов дерева. Разного. Всех. Какие есть.
Мрамор. Хрусталь. Бронза. Серебро. Золото. Всё в покоях. Всё в украшение.
Зеркальные потолки. Отражают люстры. Канделябры. Огонь. Свет. Всё. Потолок небо. Потолок целое небо света. Горит. Играет. Смеётся. Отражённое.
Висячие стеклянные пруды с живой рыбой. Под потолком. Рыба плавает над головой. Это аквариум в тысяча семьсот седьмом году. Аквариум на потолке. Кто ещё это видел? В России никто. В Европе редко. В Москве ни у кого. У Гагарина есть.
Наборные полы. Разноцветные. Узорами. «Узорчатые ковры», как писали. Не ковры. Полы. Но как ковры. Такого на Руси не делали. Такого не видывали. Такого запомнили.
Стены мраморные. Не штукатурка. Мрамор. Настоящий. Дорогой. Белый. Розовый. Зелёный. Какой надо. Какой во дворце.
Крылечко белокаменное. По песне парадное. Вход как выход из земли в небо. Ступени. Белый камень. Теперь в песню. Навсегда в песню.
И вот эта песня важнее любых описей. Описи пропали. Описи сгорели. Описи такие, что не сохранили. А песня жива. Песня дошла. И до сих пор. И как пели её в подмосковных сёлах — через сто лет после смерти Гагарина. Через сто с лишним лет. Пели. Помнили. Знали. Знали то, чего мы не знаем. Знали больше, чем мы. И передавали.
«Заедает князь Гагарин наше жалованье». Вот начало. Служебное. Должностное. Тяжёлое. Претензия.
«Он на эти-то на денежки построил себе дом». Обвинение. Прямое. Как донос. Как плач. Как обида.
«Он построил себе дом на Неглинной, на Тверской». Место. Знаем. Тверская. Неглинная. Тут.
«За мучным большим ряд;м, потолочек хрустальн;й». Опись. Так. Верно. Поэтично. Точно. Слово в слово. Хрустальный потолок — не это ли зеркальный с игрой? Или подвесной? Или потолок из хрусталя? Может, прямо — хрустальный. Может, подвесной. Поэт понимает.
«А парадное крылечко белокаменное». Вот оно. Парадное. Белое. Крыльцо. Помнит народ.
«Белокаменное, стены мраморные». Поэт снова точно. Точно как в описи. Как в архиве. Как в реальности.
«Стены мраморные, пол-ат лаком наведен». Пол лакирован? Наборный? Как ковёр? Понятно. Как у людей не бывает. Так только тут.
«Как на этом-то пол;чке москварецкая вода». Ещё раз. Не лужи. Не мокрое. А вода. Своя. Москворецкая. Помпа. Фонтан. Ведётся по трубам. Приведена в дом. Течёт. Поёт. Играет. Вода в доме. В тысяча семьсот седьмом году. Вода. В доме.
«Москварецкая вода — по фонтану ведена». Фонтан. В доме. На Тверской. Московский фонтан. Первый? Первый — да. Первый, точно. Первый в доме. Первый в Москве — так точно. Фонтан.
«По фонтану ведена, жив; рыба пущен;». Живая рыба. Куда пущена? В прудок. В висячий. В стеклянный. Под потолком. В небо. Живая рыба. Над — фонтан. Под — наборный пол. Между — живая рыба. Всё. Картина мира готова.
Вот это дворец. Не по документам. По песне. По живой памяти. По тому, что осталось в народе — когда всё остальное уничтожено.
Потому что человек уничтожен. Бумаги уничтожены. Портреты уничтожены. Дворец не сохранился. Дворец перестроен. Дворец снесён. Дворец врос в фасад другого дома. Дом врос в ресторан. Дворец фасадной кладкой остался. И эту единственную нить подхватил народ. Народ, который не по бумагам — по сердцу. Народ, который через сто с лишним лет пел. Пел о хрустальном потолочке. О белокаменном крылечке. О фонтане. О живой рыбе. Это память. Это то, что не уничтожили. То, что не смогли. То, что даже сквозь два века дошло. Дошло!
И это про дом. Про этот дом. Про Матвея Петровича. Про всё. Про то, что у нас под ногами.
И вот уходит Матвей Петрович. В тысяча семьсот одиннадцатом году — в Сибирь. Уже губернатором. Ещё живым. Ещё полным сил. Ещё вершиной. Делать то, что умеет. Строить. Править. Обустраивать. Созидать.
А дворец стоит. Ждёт. В Москве. На Тверской. Под надписью «Боже, во имя Твое спаси». Как будто знал — не зря просил. Спаси. Спаси. Спаси.
И будет что. Будет. Через десять лет. Через десять лет приедет ещё раз. В Петербург. Не по своей воле. Не в гости.
Но это следующая глава. Следующее — Тобольск. Куда уехал Гагарин. И что он там успел. Что построил. Что оставил. Что в Сибири до сих пор живо.
Потому что если мы про князя — то мы про всё. И про дворец тоже. И про Сибирь тоже. Потому что Сибирь — это его.

Глава 2. Стеклянные пруды

Мы остановились на том, что князь уехал. В Сибирь. В тысяча семьсот одиннадцатом году. Губернатором. И вот теперь — прежде чем двинуться дальше, прежде чем войти вслед за ним в Тобольск, прежде чем сесть на скамью подсудимых в Петербурге и подняться на виселицу у окон юстиц-коллегии, — надо задержаться.
Задержаться внутри. Войти в дом. Не по фасаду с Тверской — по живой памяти. Той, что осталась в песне. Потому что дворец — это не только стены и не только надпись над аркой. Дворец — это то, чем он был для людей. А для людей он был — чудо. Немыслимое. Невозможное. И потому — запомнившееся на триста лет.
Начнём с прудов.
Висячие стеклянные пруды. С живой рыбой. Под потолком. Выше головы. Так, чтобы, запрокинув лицо, видеть, как в текучей прозрачной толще, среди зелёных водорослей, медленно ходит рыба. Золотистая. Красная. Серебряная. Ходит в своём стеклянном небе, над хрустальным потолком, над наборным полом, над князем, над гостем, над всей этой лакированной, мраморной, зеркальной роскошью.
Такого не было ни у кого. Ни в Москве. Ни в России. Может быть, ни в Европе — во всяком случае, не в частном доме. Аквариум в начале восемнадцатого века — это диковина. Аквариум на потолке — это не диковина. Это волшебство. Это то, о чём потом будут петь в подмосковных сёлах, потому что забудут все подробности, забудут имена, забудут стены — но рыбу под потолком забудут в последнюю очередь. Рыба — самое хрупкое, самое нежное, самое невозможное. Рыба в стекле наверху — это уже не роскошь. Это — та самая «похвальба», о которой скажет народ. Та самая гордость, что сгубила. Та самая граница, за которую нельзя.
Но пока — можно. Пока — рыба плавает.
А рядом — фонтан. Москворецкая вода, ведённая по трубам. В доме. Чтобы в жаркий полдень в комнатах стояла прохлада. Чтобы в стёкла прудов струилась свежесть. Чтобы вода входила и играла — как играет в Петергофе, которого ещё нет, как будет играть в фонтанах Летнего сада, которых тоже пока нет. Москва ещё не знает фонтанов. Москва ещё носит воду вёдрами из колодцев. Москва ещё — деревянная, пыльная, близкая к огню. А тут — вода сама. Сама пришла. Сама поёт. Сама омывает.
Дальше — стены.
Мрамор. Не штукатурка под мрамор, не раскраска, не подделка. Настоящий мрамор. Белый, розовый, зелёный. Привезённый. Дорого заплаченный. Ровно уложенный. Чтобы стены были — не стены, а небо. Не ограда, а открытое пространство. Потому что мрамор — это не про защиту. Мрамор — это про свободу. Про то, что я могу позволить себе не прятаться.
Дерево. Разного сорта. Резное. Тёмное и светлое. Дуб. Липа. Клён. Орех. Каждое в своём месте, каждое с узором, каждая дверь — не просто створка, а маленькая архитектура: с наличниками, с колонками, с резьбой, с золотом.
Хрусталь. Не посуда — потолки. Хрустальные люстры каскадом, канделябры на стенах, зеркала в золочёных рамах, отражающие свечи и умножающие свет так, что вечером дом горит изнутри, и этот свет через витражи и окна проливается на Тверскую, на грязный снег, на московскую тьму.
Бронза. Литьё. Серебро и золото. Столовое, парадное, бережённое не из скупости, а из торжественности. Ложки, чарки, кубки, тарели, рукомои, подсвечники, оклады на образах. Всё не просто из серебра — из золота. Не «позолочено» — золото. Потому что князь — может.
И потолки. Зеркальные. Отражают в себе и пол, и люстры, и гостей, идущих по наборным коврам. Дом раздвигается вверх, в целую другую комнату, зеркальную, перевёрнутую, где идёт та же жизнь, отражаясь и играя. Такого в Москве ещё не было. Такого не увидит Москва ещё лет сто.
А внизу — полы. Наборные. Узорчатые. Разноцветные доски уложены так, что образуют ковёр — не ковёр, а сама древесина. Каждая половица подобрана по цвету: тёмная, светлая, красноватая, желтоватая, дубовая, кленовая, лимонная. Сложены в розетки, звёзды, волнистые линии. Столяр работал месяцами. Столяр понимал, что делает не пол, а картину. Пол — под ноги. Но это не пол под ноги, это пол под глаза — чтобы входящий остановился, чтобы смотрел долго, чтобы запомнил навсегда.
И всё это — в девяти покоях. Тепло, просторно, светло, нарядно. Парадные — отдельно. Жилые — особо. Детские, гардеробные, «камарки», сени, переходы, крыльца. Своя логика. Свой ритм. И над всеми этими дворцовыми ритмами — молитва над аркой. «Боже, во имя Твое спаси».
Так начиналось утро в этом доме.
Ободья карет — из серебра. Не подкова, не обивка. Ободья. Колесо. Деревянное. Обтянутое. Серебром. Чтобы катилось по московской грязи — серебром по грязи. Чтобы блестело. Чтобы слышали — за квартал. Чтобы Москва знала: едет Гагарин. Подковы лошадей — из серебра. Копыто — четыре штуки на коня. Восемь на упряжку. Двенадцать на выезд. Стучит. Не металл — драгоценность. И звон — не звон, а звон серебра. Слышно. Отличается. Помнят.
Парадный обед — полсотни блюд. Не «всего», не «около». Полсотни. Значит, попробовать каждое — уже не обед. Значит, обед — это обряд, представление, театр, где стол — сцена. Стужа холодных, жар печёных, крепость солёных, потоки соусов, пироги, жаркое, дичь, осетры, стерляди, птицы, зайцы, свиные окорока, грибы, каша, блины, кисель, мёд, квас, вино, водка, настойки, ликёры, конфеты, цукаты, пастила, пряники, орехи. И каждое — не «как у всех», а — как у Гагарина. Своё. Богатое. Умное. Немыслимое.
Но вот что странно: при всей этой роскоши не сохранится ни одного портрета дома, ни одной точной описи зала, ни одного полного перечня. Сохранится — песня. И дворцовые слухи. И память. И вот эта память будет вести дальше.
А теперь — Сибирь. Потому что без Сибири мы не поймём ни дворца, ни казни, ни Гагарина.
Тобольск. Столица Сибирской губернии с тысяча семьсот восьмого года. Простёршейся от Урала до Тихого океана. Гигантской. Пустой. Суровой. Неосвоенной. Богатой зверем, рыбой, лесом, камнем, пушниной, рудой — и бедной людьми, дорогами, каменным делом, светом. Назначение Гагарина сюда — не ссылка. Это — огромное доверие. Пётр не сослал его, Пётр поставил его. Поставил туда, где никто ещё не стоял твёрдо. Поставил как хозяина края, второго по величине во всей империи после самого государя.
И вот что делает князь — там, за Уралом, в первые же годы.
Он строит в Тобольске каменный кремль. Каменный. В Сибири. Где до того и избы-то не всегда ставили с фундаментом, где город живёт деревом и мёрзлой землёй. Он кладёт камень. Он строит стены. Он строит башни. Он делает то, что не сделал никто до него и не сделает многие после.
Он устраивает первые мостовые. В Тобольске. Чтобы по городу можно было ходить не по грязи, а по дереву. Чтобы город — не деревня. Чтобы губернская столица выглядела как столица.
Он открывает школу. И — важно! — с шведскими учителями. Из пленных шведов, что были при Полтаве взяты. Пленные — подданные Карла XII. Образованные. Грамотные. Инженерные. Он их — учить. Детей пленных. Детей сибирских купцов. Детей чиновников. Через сто лет Сибирь вспомнит эту школу как первую. Потому что Сибирь учиться начинает с неё. И не важно, что учителя — шведы. Не важно, что язык сначала чужой, потом — свой. Важно, что школа — есть. Что учиться — можно. Что князь — думает о будущем.
Он ставит кукольный театр. В Тобольске. В начале восемнадцатого века. Кукол. Для детей. Для горожан. Для тех, кому в этом крае и увидеть-то нечего. Он понимает: культура — не украшение, культура — корень. И потому — театр. И потому — школа. И потому — библиотека. Может, ещё не названная библиотекой, но собранная. Книги. Карты. Бумаги. Всё, что нужно, чтобы править не только мечом, но и головой.
Он соединяет каналом Тобол и Иртыш. Две реки. Через Сибирь. Чтобы суда шли. Чтобы торговля шла. Чтобы люди шли. Гидротехник не разучился быть гидротехником. Он и здесь — тот же, кто строил шлюзы на Волге. Только масштаб — другой. Только климат — жёстче. Только задача — труднее.
Он развивает дипломатию с Китаем. С джунгарами. Со среднеазиатскими ханствами. Границы, посольства, торговые караваны, таможенные пункты. Сибирь — не задворки. Сибирь — дверь. И он держит эту дверь открытой.
Он увеличивает налоговые сборы. Налаживает рекрутирование сибиряков. Обустраивает пути. Заселяет пустоши. Привлекает мастеровых, оружейников, рудознатцев. Ищет руду. Находит. Отправляет первую сибирскую медь, первое сибирское серебро, первую сибирскую пушнину — в казну. Поставки идут. Растут. Империя — богатеет. Империя — узнаёт, что такое Сибирь, когда там сидит настоящий хозяин.
Он — не казнокрад в этом смысле. Он — строитель. Он — устроитель. Он — один из тех немногих петровских людей, которыми держится Россия в самых трудных своих краях. Он делает то, чего не делал никто. Он умеет то, чего не умели другие. И он не боится быть первым.
И вот тут — очень важный момент. Именно здесь, в этой сибирской деятельности, в том, как широко он замахнулся, в том, как много успел взять в свои руки, — здесь и начинается та самая легенда. Тот самый рокот. Тот самый поворот, который поведёт дальше.
Слишком много. Слишком далеко. Слишком самостоятельно. Слишком по-своему. Слишком огромно. От Урала до Тихого океана. С каменным кремлём. С школой. С каналом. С полком, в котором служат шведы. С оружейниками, которых он сам вызвал. С порохом, который он сам начал делать. С людьми, которые идут — на него. С князем, который — почти государь. С государем в Сибири.
И вот — впервые в записках чужеземца, шведского офицера Филиппа Иоганна Страленберга, прожившего в Тобольске тринадцать лет, — прозвучит слово, которое потом подхватит предание. Не казнокрадство. Не взятки. А — замысел. А — намерение. А — мечта о своём. О самостоятельной Сибири. О князе — во главе её. О том, что раз уж Пётр создал такую огромную страну, отчего бы не создать внутри неё ещё одну, тоже огромную, тоже сильную, тоже — свою.
Он — не казнокрад. Он — сепаратист.
Слух об этом подхватят. И повторят. И через сто лет историк Словцов напишет об этом как о почти установленном. И через двести лет историк Долгоруков, читавший подлинные архивные бумаги, приведёт полный текст обвинительного акта, где главным пунктом — не взятки, не золото, не серебро в ободьях карет, — а слова: «Имел намерение поднять в Сибири бунт и провозгласить себя её государем».
Провозгласить себя её государем.
Вот в чём было дело, если легенда не соврала.
Не то, что ободья серебряные. Не то, что рыба под потолком. Не то, что попробовал построить дворец роскошнее царёва. Всё это — прицепом, для отвода глаз, для народного характера, для будущей песни. А настоящее — вот оно: слишком много власти в одних руках. Слишком большая земля под одним управителем. Слишком самостоятельно.
Пётр создавал империю — и всюду сажал своих. Но всюду же и следил: не дай бог кому-то из них стать больше, чем нужно. Гагарин стал. Он был одним из первых. И одним из тех, кому это стоило жизни.
И вот — рядом с рыбой под потолком, рядом с фонтанной водой, рядом с мраморными стенами и зеркальными потолками — стоит теперь эта тень. Тень собственного дома. Тень собственного княжества. Тень того, что сам построил и сам же — почти — назвал своим.
Похвальба ли это? Заносчивость ли? Донос ли? Правда ли? Ни один из этих ответов нам не дадут. Ни архив, ни песня, ни молва. Но вот что мы знаем точно: за всеми этими хрусталями и фонтанами проступало нечто большее, чем тщеславие. Проступала мысль. Мысль, которую нельзя было произносить вслух при живом Петре. Мысль о Сибири, отдельной от Москвы. Мысль о своём престоле.
Или — не проступала. Или — всё это было лишь игрой молвы, наветом фискалов, удобной легендой, чтобы оправдать конфискацию, чтобы разделить несметные богатства, чтобы половина досталась доносчику. Или — всё это было лишь тем, чем выглядело снаружи: казнокрадством, лихоимством, воровством. Или — и то, и другое вместе. Или — ни то, ни другое, а третье, — кто теперь разберёт?
Разбирать будем в следующей главе. А пока запомним: и рыба под потолком, и фонтан, и мрамор, и Сибирь, и школа, и канал, и кремль, и полк, и порох, и мечта о своём — всё это одно и то же. Одно и то же движение руки. Одна и та же натура. Один и тот же размах. Тот же князь Матвей Петрович Гагарин, что не побоялся выстроить себе дворец роскошнее многих государевых, — не побоится и в Сибири повести себя как государь.
И вот — за это — придут.
Но не сейчас. Сначала — ещё один тихий образ. Затем — ещё одна деталь. Затем — самый неожиданный человек во всём дворце.
В этом доме, среди мрамора и хрусталя, среди челяди и гостей, среди поваров и конюхов, живёт — японец. Единственный японец в России. Имя его — Дэмбэй.
Судьба его — отдельная повесть.
Его корабль унесло бурей. К берегам Камчатки. Его взяли в плен ительмены — местные жители. Потом его отбили русские землепроходцы. Потом привезли в Москву. Потом он говорил с самим Петром. Потом крестился. Потом был определён — к преподаванию японского языка. Потому что Пётр понимал: если в России есть японец — надо учить русских японскому. Нельзя упускать. Нельзя терять.
И вот этот Дэмбэй — при Гагарине. В доме. В Москве. В Тверской. В самом сердце Белого города. Живой человек с другого конца света, чей корабль забросило бурей к русским берегам, теперь сидит в палаццо у русской арки, под русской надписью, и учит русских своему языку. Потому что Россия — это не только Сибирь. Россия — это ещё и Тихий океан, за которым Япония. Россия — это уже не только Москва. И Гагарин — один из тех, кто это понимает.
Вот каков был этот дом при живом хозяине. Дворец. Оранжерея. Аквариум. Кунсткамера. Школа. Посольство. Театр. Фонтан. Вселенная в одном месте. Не только роскошь — целая программа. Не только князь — целый мир.
Так проходит почти десять лет. Дворец стоит. Гости приходят. Повара работают. Столяры чинят полы. Рыбоводы кормят рыбу. Японец учит японскому. Хозяин далеко. Хозяин в Тобольске. Хозяин строит каменный кремль, копает канал, открывает школы, шлёт руду, пишет письма, ведёт дипломатию, принимает посольства, разводит порох, собирает оружейников, — и постепенно становится тем, кем его сделают потом. Тенью собственного величия. Обвиняемым. Приговорённым. Повешенным.
Но всё это — потом. А пока — в доме благоухает хлебом, духами, воском свечей, свежей водой из фонтана. Пока — крылечко белокаменное блестит на Тверской. Пока — над аркой тихая надпись. Пока — ничего не случилось.
И вот тут — самое время вспомнить слово, с которого мы начали первую главу.
Казнокрад.
Это слово звучит. Оно уже звучит. Не как приговор — как упрёк. Как слух. Как шепот за спиной. Как донос, что лежит в чьём-то столе. Как зависть, что выросла из невозможного блеска. Гагарин казнокрад. Гагарин — вор. Гагарин строит дворцы на наши деньги. Гагарин ест на золоте, а мы едим на дереве. Гагарин выехал на серебре, а мы стоим в грязи. Гагарин, Гагарин, Гагарин. Так оно и запомнится. Так оно и останется. Навсегда. В песне — заедает жалованье. В молве — не умеет остановиться. В истории — золотые подковы.
А правда — она где-то между. Не в золоте. Не в рыбе. Не в мраморе. Правда — в том, что сделал. Или — не сделал. И в том, что собирался сделать. Или — не собирался. И в том, кого привели к нему в дом — японца с Камчатки, — и в том, что он с этим японцем сделал. И в том, кого он привёл в Сибирь, — и что с ними стало. И в том, что осталось после него, — школы, канал, кремль. И в том, что осталось после него — повешенного. Ничего. Запрещено упоминать. Запрещено изображать. Запрещено знать.
Между золотом и правдой — вся его жизнь. Между хрусталём и петлёй — все его двенадцать лет, отсчитанных от комендантства до казни.
А дом — стоит.
Пока.
Потому что следующим шагом его хозяин поедет в Петербург. Не сам. Вызовут. И это будет уже совсем другая история. История доноса. История допроса. История дыбы.
Но перед этим — ещё один тихий вечер. Пока ещё — в Тобольске. Пока ещё — губернатор. Пока ещё — рука не дрогнула на подписи.
Он получает указ. Ехать в Петербург. Немедленно. По делу — какое дело, сказано туманно. Якобы для участия в суде над царевичем Алексеем, над сыном Петра, что бежал из России и вернулся, чтобы быть судимым и умереть. Якобы — помощь. Якобы — честь. Якобы — доверие.
Он собирается. Берёт с собой нужные бумаги. Пишет распоряжения на время отсутствия. Прощается с домом. Выходит на крыльцо. И едет на запад.
Туда, где через двадцать девять месяцев его повесят.

Глава 3. Дыба

Он ехал в Петербург. Не знал — зачем.
Точнее, знал то, что было сказано. Сказано было ровно, сухо, официально: вызван для участия в суде над царевичем Алексеем Петровичем. Над сыном государя. Над наследником, что бежал в Европу, был возвращён обманом, отлучён от престола, заточён в Петропавловскую крепость и теперь подлежал суду — суду отца над сыном, суду России над своим будущим. Дело огромное. Дело государственное. Дело, в котором нужны люди надёжные, знающие, из старых родов, — вроде князя Гагарина. Так было сказано. Так и надо было понимать.
Понимать надо было иначе.
Никто из тех, кто писал этот вызов, не собирался давать Гагарину судить царевича. Царевич — это повод. Царевич — это приманка. Царевич — это отговорка, чтобы вытащить сибирского губернатора из его Тобольска, из его каменного кремля, из его школ, из его канала, из его полка, из его лесов, из его соболиных и серебряных богатств, — вытащить и поставить на петербургскую землю, где его легко будет взять.
Князя в столице ждали не как судью. Его ждали как обвиняемого.
В столице его заточили в Адмиралтейскую тюрьму. Не в крепость, не в каземат, не в подвал Сената. В Адмиралтейство. В самое сердце морского ведомства. Туда, где всё рядом, где всё под рукой, где всё скрыто, и где допросы идут тихо, без свидетелей, без огласки, без московского шума. Там уже сидели другие. Там ждали своего часа бумаги. Там допрашивали.
Донос был. Кто донёс — в точности неизвестно. Известно, что доносил фискал. Фискалы — особая порода людей, заведённых Петром для надзора за должностными лицами. Людей маленьких по чину, но огромных по власти: они подглядывали, подслушивали, доносили, обвиняли. За доказанное обвинение фискал получал половину от конфискованного. Половину! От того, что будет отобрано. От богатств, которые отойдут в казну. От домов, земель, сундуков, мехов, серебра, золота.
Ничего так не разжигает охоту на крупного зверя, как половина его шкуры.
Кто именно донёс — не так важно. Важно, что донос попал в нужные руки Тогда, когда это было удобно. Важно, что за доносом стояли люди, которым Гагарин — мешал. Слишком высоко поднялся. Слишком много взял. Слишком самостоятельно устроил огромный край. Слишком близко стоял к государю — а близко к государю стоять опасно: сегодня ты у него за столом, завтра — на дыбе.
Следствие шло два года. С тысяча семьсот девятнадцатого по тысяча семьсот двадцать первый. Два года — это две зимы, две весны, два лета, две осени. Два года, каждый день которых — допрос, очная ставка, оговор, пытка. Два года, в которых мы не видим ничего. Ни лица князя. Ни его слов. Ни его молчания. Почти ничего не сохранилось. Зато сохранилось слово, что звучит из тьмы этих двух лет и не стихает до сих пор: сепаратизм.
Он якобы хотел отделить Сибирь от России. Якобы намеревался стать её государем. Якобы собирал вокруг себя людей — не только для губернских дел, но и для дела потаённого, настоящего. Якобы вызванные им оружейники и заведённое им пороховое дело имели не тот смысл, о котором он писал в донесениях. Якобы полк, укомплектованный в основном из пленных шведов, — не для охраны границ, а для чего-то другого. Якобы каменный кремль в Тобольске — не крепость против степных набегов, а оплот будущего отдельного царства.
Правда это? Никто не знает. Ни один документ не подтверждает прямо. Скорее наоборот — все его дела, что мы можем видеть, шли в пользу России: канал, кремль, школа, руда, налоги, дипломатия. Всё это — укрепляло империю, а не отделяло. Но есть и другое. Есть размах, есть самостоятельность, есть «почти как государь». Есть Сибирь, до которой из Петербурга три месяца пути. Есть наместник, которого почти невозможно проверить. Есть человек — о котором говорят как о правителе, а не как о чиновнике. И этого достаточно. Этого всегда достаточно.
Пётр знал своих людей. Знал, кто на что способен. Знал, что честолюбие — двигатель петровской России, и что оно же — её главная опасность. Знал, что человек, построивший себе дворец роскошнее многих государевых, — это не просто богач. Это человек, который уже не считает себя ниже. А если он не считает себя ниже, он может посчитать себя равным. А если он посчитает себя равным — почему бы ему не посчитать себя выше?
Всё это, если и было сказано, было сказано не вслух. Вслух было сказано другое: «Имел намерение поднять в Сибири бунт и провозгласить себя её государем».
Два года его пытали. Два года не дали оговорить себя. Об этом мы знаем — не из бумаг, а из того, чего в бумагах нет. Если была попытка признания, её нет. Если было раскаяние, его нет. Если был донос с его подписью — его нет. Есть только две даты в двух концах: вызван в тысяча семьсот восемнадцатом. Повешен в тысяча семьсот двадцать первом.
А потому — пытка. Слово, которое надо произносить шёпотом, потому что за этим словом стоит всё. Дыба. Плеть. Кнут. Подвешивание. Вытягивание суставов. Перелом рёбер. Кровавые рубцы, которые не заживают. Допросы, которые ведутся не следователем — палачом. Следствие, где вместо вопросов — удары, вместо ответов — стоны.
Два года. Из холёного, сытого, уверенного в себе князя пятидесяти девяти лет — в разбитого, искалеченного, измождённого старика. Но — не сдавшегося. Два года он не сказал «да». Два года он не сказал слова, которое от него хотели услышать. Или — сказал, но так тихо, что не поверили. Или — не сказал вовсе. Кто знает. Мы знаем одно: сохранённое молчание. Сохранённое до последнего.
Приговор был приведён в исполнение шестнадцатого марта тысяча семьсот двадцать первого года. По старому стилю. В Петербурге. Перед окнами юстиц-коллегии.
Повесили. За шею. На виселице. На глазах у государя.
Пётр смотрел. Об этом помнят все. Пётр пришёл смотреть. Пришёл с приближёнными. Привёл с собой — то, чего никто не мог вообразить: жену князя и его сына. Мать и сына. На казнь мужа и отца. И заставил их смотреть. И заставил их потом — уже после того, как тело повисло, — участвовать в весёлой пирушке. В пирушке, устроенной по случаю повешения казнокрада.
Какое изощрённое издевательство.
Он не просто убивал. Убивать он умел. Он — уничтожал. Уничтожал человека, память, семью, имя. Уничтожал так, чтобы всё было видно. Чтобы все запомнили. Чтобы никто больше не подумал: а не стать ли мне выше, чем следует. Чтобы страх прошёл по всей стране медленным холодом и остался надолго. Чтобы сама фамилия Гагариных стала — вот так, при Петре, — именем, которое лучше не произносить.
Тело князя висело на виселице семь месяцев.
Семь месяцев. Через лето. Через осень. Через зиму. Труп не снимали. Или снимали, но снова вешали, не хоронили, не отдавали родным. Семь месяцев — это семья знала, что тело отца и мужа — там. Там. На виселице. На виду. Не в земле. Не отпетое. Не прощённое.
И только потом, когда прошёл срок, отведённый Петром для устрашения, — сняли. Куда девали — неизвестно. Где могила — неизвестно. Что стало с телом — неизвестно. Это, быть может, самое страшное: не только убили, но и не оставили ни места, куда прийти, ни камня, на который положить цветок.
Потом — конфискация. Полная. Всего. Домов, земель, мехов, серебра, золота, карет, лошадей, ободьев серебряных, подков драгоценных, всей сибирской казны, которая шла через княжеские руки. Фискалу — половина. Казна — половина. И то, что было у семьи — сгорело. Вдова. Сын. Невестка. Без средств к существованию. Без имени, которое можно назвать. Без памяти, которую можно сохранить. Сын — разжалован в матросы. Отправлен на действительную службу. Рядовым. Матросом. Некогда — наследник гагаринского богатства, теперь — человек, которого отправили в самый низ, чтобы он нигде не всплыл, нигде не напомнил, ни собой, ни именем, ни видом.
Имя запрещено. Запрещено иным способом, чем приказ. Запрещено навсегда замолчать. Уничтожены все его изображения. Уничтожены все портреты. Если где-то и остался его облик — то под другим именем, под портретом другого человека. Даже та единственная гравюра с фасадом дворца — она спаслась чудом, она из другой земли, из другого собрания, уцелела вопреки всему. А его лицо — исчезло. Так, как исчезают лица у тех, кого не хотят помнить.
И тот портрет, что иногда называют портретом Гагарина, — не его. Это — портрет внука. Матвея Алексеевича. Сын Алексея Матвеевича. Внук казнённого. Тот, кому выпало носить то же имя, что дед, и жить под тенью того же запрета, только мягче, тише, на третьем шаге от казни, когда уже и можно, но лучше не надо.
Кому-то это может показаться чрезмерной жестокостью. Казнить — ладно. Повесить — ладно. Но уничтожать память о человеке — зачем? Разве можно уничтожить память? Разве мало повесить?
Тут мы должны понять Петра. Пётр не был жесток ради жестокости. Пётр был — государственник. Он строил империю. Он создавал из хаоса порядок, из московского царства — русскую державу, из патриархальной вотчины — европейскую машину. И в этой стройке всё было важно. В том числе — и особенно — страх. Не тот страх, что от живого человека, — тот проходит. А тот, что от памяти. Тот, что от знания. Тот, что передаётся от отца к сыну, из поколения в поколение.
Гагарина повесили — забудут через десять лет. Гагарина уничтожили память — будут помнить через сто лет, но помнить неправильно. Как он этого боялся. Как он — не мог себе позволить.
Он боялся не самого Гагарина. Он боялся — Гагариных. Тех, кто придёт потом. Тех, кто мог бы взять из его примера — не судьбу, а мысль. Мысль о том, что Сибирь — это край, где можно править как государь. Мысль о том, что большая земля — это большая возможность. Мысль о том, что честолюбие — не грех, а свойство.
Вот почему тело висело семь месяцев. Вот почему запретили изображения. Вот почему сына разжаловали в матросы. Вот почему нет могилы. Он убивал не человека — он убивал идею. Идею, которую Гагарин, быть может, даже и не высказывал, но которую — своим поведением, своим дворцом, своей Сибирью, своей школой и своим каналом — высказал.
А фискал? Тот, кто донёс, кто положил всю эту кашу на стол, кто мог получить половину конфиската и выехать в серебре на пущей роскоши, чем у Гагарина?
Он не насладился.
В ноябре тысяча семьсот двадцать второго года, спустя полтора года после казни Гагарина, фискала приговорили к колесованию. За многочисленные взятки и злоупотребления. За то же, за что повесили князя. Только — страшнее. Колесовать. Медленная, жестокая, бесчеловечная казнь, в которой тело человека дробится, ломается, и он умирает постепенно, час за часом, под открытым небом, при свидетелях.
Пётр не любил, когда фискалы зарывались. Пётр любил, когда страна стоит на чётком равновесии: доноси, но не воруй. Следи, но не зазнавайся. Работай — и не пытайся подняться выше своего чина. Тот, кто донёс на большого человека, чтобы стать большим, — уже сам стал большим. Уже стал опасен. Уже подлежал уничтожению.
Так Россия Петра делала свои дела. Милость — прямо. Наказание — быстрое. Забвение — полное. Никаких компромиссов. Никаких сентиментальностей.
Итак, к весне тысяча семьсот двадцать второго года всё было кончено.
Человек — убит. Имя — вычеркнуто. Тело — исчезло. Семья — разорена. Дом — конфискован. Огромная Сибирь — распоряжена по-новому. Всё, что было Гагариным, — вычищено так, как вычищают сор из государственной избы.
Осталось только: дворец. Стоит. На Тверской. Заперт. Ничей. Под надписью «Боже, во имя Твое спаси».
Ничего не изменилось. Просто в доме нет хозяина. Просто пруды с рыбой постепенно зеленеют и мутнеют. Просто фонтан перестают питать водой. Просто зеркальные потолки собирают пыль. Просто наборные полы начинают скрипеть — быстрее, чем должны были бы, потому что в доме нет тепла, а без тепла дерево сохнет и отвечает.
И вот тут — то, что уже кажется странным, если вспомнить казнь.
В тысяча семьсот тридцатых годах, через десять лет после смерти князя, в списках прихожан храма Косьмы и Дамиана в Шубине — а храм этот, заметьте, стоял вплотную к дому Гагарина — появляется имя Василия Ивановича Гагарина. Не сына казнённого. Племянника. Сын родного брата Ивана Петровича.
Каким образом? После конфискации всё должно было отойти в казну. Дом — не мог вернуться в семью. Имя — не должно было больше являться. А оно — является. Через десять лет. В приходских книгах. В двух шагах от дворца.
Дом вернулся в семью.
Тут начинается тихое. Никем не документированное. Никем не понятое. Кто-то из высоких ходатаев помог. Или Пётр после казни отметил старость рода и вернул часть наследникам. Или жена и сын переждали опалу и сумели постепенно выкупить обратно. Или — и это самое простое — бумаги о конфискации были оформлены так, что часть владения осталась у племянника по боковой линии, а не у прямых наследников, и потому не тронута.
Так или иначе, но к тридцатым годам восемнадцатого века род Гагариных — во дворе. Через племянника. Через Василия Ивановича. Через тихое, незаметное возвращение. Дом — снова гагаринский. Пока ещё — не тот, прежний, не роскошный палаццо с рыбой под потолком, но — гагаринский. Имя возвращается. Сначала — шёпотом. Сначала — в приходской книге. Сначала — как «побочное». Потом — как факт. Потом — как действительность.
А во второй половине того же восемнадцатого века — снова имя. Внук. Матвей Алексеевич. Лейб-гвардии Семёновского полка секунд-майор. Тот, чей портрет потом выдадут за портрет казнённого. Тот, чьё имя — то же. Тот, кто стоит ещё ближе к дому — по крови, по имени, по праву. Тень деда на нём. Тень казни на доме. И всё же — стоит.
История не восстановила справедливости. Она просто прошла дальше. И дом — прошёл дальше. Со всеми его мёртвыми, со всеми его вычеркнутыми именами, со всеми его висящими в воздухе вопросами. Дом не был сожжён. Дом не был срыт. Дом — переживал.
Вот что делают дома, когда хозяев казнят. Они — переживают. Они — стоят. Они — смотрят, как приходят новые люди. Они — запоминают. Они — хранят. Они — ждут.
Ждут, кто войдёт. Ждут, кто заглянет. Ждут — и когда-нибудь наконец — скажет имя. Настоящее имя. Вслух.
И они не ошибаются.

Глава 4. Дом без хозяина

Дом остался. Хозяина не стало.
Так бывает. Убивают человека — дом стоит. Вычёркивают имя — дом стоит. Продают имущество с молотка — дом стоит. Проходит десять лет, тридцать, сто — дом всё ещё стоит. И никто уже не помнит, откуда он взялся. И никто не помнит, чей он был. И никто не помнит имени того, кто его построил.
Но дом помнит. Дом — помнит всех.
Первые годы после казни — самые тихие. Михаил Алексеевич — сын, разжалованный в матросы, — служит где-то на Балтике или на Каспии, в самой нижней команде, без надежды на возвращение. Вдова — без средств, без имени, без права говорить вслух о том, что было. Дом стоит запертым. Конфискованным. Казна не знает, что с ним делать: слишком велик, слишком роскошен, слишком — не по чину ни одному чиновнику. Продать некому — цена огромна. Жить в нём — страшно. Потому что каждый, кто войдёт, знает: тут повесили хозяина. Не физически повесили — в Петербурге повесили, — но имя-то повешено тут. Тут, в этих палатах. И потому — тишина.
А потом — Василий Иванович. Племянник. Тот, чьё имя всплывёт в приходских книгах храма Косьмы и Дамиана к тридцатым годам. Каким образом — не знает никто. Может, старый Пётр, уже немолодой, уже больной, уже последние годы свои доживающий, смилостивился однажды и подписал бумагу о возврате части наследства. Может, ходатаи. Может, какие-то из владений пошли по боковой линии, потому что прямых наследников — матрос и вдова — не было в Петербурге, когда делили конфискат. Может, просто — бумаги путались, коллегии работали неровно, и половина дома удержалась в роду, сама не зная, как.
Так или иначе, к тридцатым годам дом — у Гагариных. Уже не тот. Уже не палаццо. Уже — что-то помещичье-московское: сени, переходы, комнаты для челяди, жилые горницы, хозяйственные покои. Гости приходят. Повара готовят. Челядь суетится. Хозяин принимает. Дом — снова живой. Только рыба в прудах уже не под потолком, а в бочках на кухне, и фонтаны не играют, и мрамор местами обвалился, и зеркала кое-где помутнели. Дворец обживают, как обживают старый родовой дом после долгого нежительства: с трепетом, но и с бытом. Понемногу. По-хозяйски.
Дальше — внук. Матвей Алексеевич. Секунд-майор лейб-гвардии Семёновского полка. Тот самый, чей портрет через двести лет выдадут за портрет казнённого деда. Тот самый, чьё имя — то же. Тот самый, кому выпало носить гагаринское имя в то время, когда само это имя ещё было — тенью. Он стоит по праву. Он — дома. И дом — при нём — окончательно становится тем, чем будет потом: не дворцом, а домом. Большим, старым, многоуважаемым — но домом. Роскошь петровская уходит. Жизнь — остаётся.
Дальше — вторая половина восемнадцатого века. Век Екатерины. Век, в котором Россия окончательно перестала быть страной Петра и стала — страной императрицы. Век, в котором старые родовые дворцы перестают быть родовыми. Век, в котором дворянство учится продавать — за долги, за карты, за неудачные дела, за переезд, за модный новый дом. И Гагарины — тоже.
Список владельцев — как список ушедших зим.
Тысяча семьсот семьдесят седьмой год. Аптекарь Я. Калкау. Аптекарь — в гагаринском доме. Тут уже интересно: аптека в Москве в восемнадцатом веке — заведение почтенное, иноземное по преимуществу, дорогое. Немец, или швед, или поляк — кто-нибудь из тех, кто пришёл в Россию при Петре и остался жить в Москве. Он покупает дом. Или берёт в аренду. Он ставит в нём — аптеку. То есть часть дома становится лабораторией: ступки, реторты, банки с травами, настойки, мази, соли, порошки. Стучит. Пахнет. Лечит. И вот — те же самые палаты, в которых плавала рыба под потолком и зеркала отражали люстры, теперь наполняются запахами аптеки. Роскошь — в пыль. Медицина — в стены.
Тысяча восемьсот пятый год. Графиня Е. В. Зубова. Фамилия — огромная. Зубовы — фавориты Екатерины. Платоны, Николаи, Валерианы, Дмитрии. Графский род. Один из самых влиятельных в империи. Покупает дом. Быть может, для дочери, быть может, для вдовы, быть может, для себя — как второе владение, как инвестицию, как приданое. Дом — снова в большом дворянском роду. Но ненадолго. Восемнадцатый век — это ещё век больших владений. Девятнадцатый — уже век распадающихся.
Тысяча восемьсот двадцатый год. Купец М. Д. Часовников. Купец — не дворянин. Купец — это заявка. Купец — это деньги, которые приходят на смену крови. Купец — это новый хозяин, который покупает дом в центре Москвы, чтобы держать в нём торговлю, или лавку, или склад, или просто потому, что «дом хороший — и место хорошее». И — становится помещиком по факту, потому что в Москве 1820 года купец в старом дворянском доме — это уже начало конца дворянской монополии на московский камень.
Тысяча восемьсот сороковой год. Купчиха П. Х. Крашенинникова. И снова — женщина. И снова — купчиха. Дом переходит в руки тех, кто ещё тридцать лет назад не смел бы войти в гагаринские палаты. Москва меняется. Москва становится купеческой. Москва — уже не царская и не дворянская, а — предпринимательская. И гагаринский дом — ведёт эту историю наравне со всем городом.
Дальше — генерал Д. В. Чертков. Общественный деятель, знаменитый своим участием в умственной и общественной жизни Москвы. Дом — снова в дворянских руках. Потом — Д. А. Олсуфьев. Крупный землевладелец. Общественный деятель. Род Олсуфьевых известен в России; графы. Один из них — лицейский товарищ Пушкина. Олсуфьев — покупает дом у Черткова или у его наследников. Обустраивает. Живёт. Потом — оставит.
И тут — в тридцатых годах девятнадцатого века — судьба дома резко меняет направление. Владельцем становится господин Копп.
Копп был не просто владельцем дома. Он был владельцем — гостиницы. У него в Глинищевском переулке, в двух шагах, стояла гостиница «Север». Та самая, где однажды останавливался Пушкин. Та самая, где поэт встречался с Мицкевичем. Об этом гласит мемориальная доска на доме. Так вот — Копп, став хозяином гагаринского дома, «переселил» сюда свою гостиницу.
Дом перестал быть домом. Дом стал гостиницей.
То есть — тем зданием, где живут не жильцы, а постояльцы. Где остаются на день, на неделю, на месяц. Где нет рода, нет имени, нет памяти. Где всё — временно. Пространство — проходной двор.
Вот это была смена судьбы. Не от одного владельца к другому. От одной породы к другой. Из дворянского — в купеческий, из купеческого — в трактирный. И в то же время — не падение. Потому что гостиница для Москвы тридцатых годов девятнадцатого века — это уже не забегаловка. Это — заведение с именем. С постоянными посетителями. С литературной репутацией. С историей. И с будущим.
В тысяча восемьсот тридцать седьмом году гостиница переименовывается. «Север» становится «Дрезденом». Дрезден — это уже не Москва. Это — Европа. Это — город, куда едет русский путешественник, чтобы соприкоснуться с саксонской культурой. Название — модное. Название — тонкое. Название — то, что привлекает. И вот гагаринский дом — под вывеской «Дрезден».
И тут — Пушкин. Не тот Пушкин, что останавливался в «Севере». Тот — отдельная история. А тот Пушкин, что — временно — жил в гостинице на Тверской. Вот что пишет о нём К. А. Полевой: Пушкин временно жил в гостинице, бывшей на Тверской, «в доме князя Гагарина, отличавшемся вычурными уступами и крыльцами снаружи».
Знаете, что здесь самое важное? Не то, что Пушкин жил в гагаринском доме. Пушкин жил везде; Пушкин — это вечная точка сборки русской культуры. Важно — другое. Полевой пишет: «дом князя Гагарина». В тридцатых годах девятнадцатого века. Через сто лет после казни. Через сто лет после запрета на имя. И — в печати — «дом князя Гагарина». Откуда Полевой это знал? Откуда — вообще — это было известно в Москве 1830-х годов, если почти двести лет мы, люди двадцать первого века, с трудом узнали то же самое? Значит — знали. Значит — передавали. Значит — рисковали, чтобы передать. Значит — не забыли. Значит — имя Матвея Петровича жило в Москве своей жизнью, тихой, подпольной, но — жило. Из поколения в поколение. От человека к человеку. Тихо. Без документов. Без портретов. Без официального признания. Но — жило.
Вот оно. Имя, которое Пётр хотел уничтожить, — жило. Жило в приходской книге. Жило в памяти. Жило в вывесках гостиницы. Жило в бумагах. Жило у Пушкина — рядом с Мицкевичем. Жило потому, что Москва — не Петербург. Потому что Москва — старее, добрее, упрямее. Потому что Москва — помнит своих. Даже тех, от кого отвернулась империя.
Гостиница разрастается. Сначала — небольшой дом. Потом — пристройки. Потом — ещё. Потом — надстройки. К началу двадцатого века гостиница — трёхэтажная. Потом — четырёх. Потом — местами пяти. Тут важная деталь: если вы посмотрите на старые фотографии гостиницы «Дрезден», вы увидите совсем не тот дом, который был при Гагарине. Это не венецианское палаццо. Это огромный прямоугольный постоялый двор. Скучный снаружи. Многолюдный внутри. Архитектура — обычная. Не гагаринская. Это значит: дворец петровских времён врос в гостиницу. Или — гостиница вросла на месте дворца. Или — часть гагаринских палат стоит внутри новых стен. Или — от палат остались только фундамент и часть внутренних помещений, а фасад — давно уже не тот.
Но — стоит. Стоит.
Кто останавливался в «Дрездене»? Кто угодно. Люди приезжие. Люди деловые. Люди литературные. Тут — Пушкин. Тут — Шуман. Роберт Шуман, композитор, гастролировавший в России. Тут — Тургенев. Тут — Толстой. Тут — Суриков. Тут — Чехов. Тут в 1859 году, по дороге в Петербург, стоял пленный Шамиль. Тот самый Шамиль, имам Чечни и Дагестана, имам, воевавший с Россией двадцать пять лет, имам, наконец взятый в плен и везённый на поклон к императору. Он стоит в гостинице «Дрезден». В гагаринском доме. Фотография того дня хранится в Национальном музее Дагестана. Как будто имя Гагарина тянет за собой все имена — все, кто сколько-нибудь значил в России, проходит через его стены.
Мало того — в предреволюционные годы владельцем гостиницы становится некий А. В. Андреев. Тот, кто торговал колониальными товарами. И в доме Андреева — то есть в гагаринском доме — частыми гостями были Константин Бальмонт, Максимилиан Волошин, Анна Ахматова, Марина Цветаева, Валерий Брюсов.
Стоп. Ахматова. Цветаева. Брюсов. Волошин. Бальмонт. Русский Серебряный век — в гагаринском доме. Поэты, которых читают сейчас. Поэты, которые ещё себя не знают такими, какими их запомнят. Поэты, которые вечером того дня пишут стихи, чтобы назавтра прочесть их здесь же, в этой гостинице, в комнате, где когда-то была — или где-то была, куда-то выходила — спальня казнённого губернатора.
Никто не знает. Может быть, знает кто-то, но — неважно. Поэты приходят и уходят. Остаются стены. Только стены теперь — уже не гагаринские. Стены гостиницы «Дрезден». А гостиница стоит на основе гагаринского дома.
И вот — тысяча девятьсот семнадцатый год. Революция. Революцию дом встретит как гостиница «Дрезденъ». С «ъ» на конце — по старой орфографии. Через год — по новой орфографии. Через несколько лет — никак. Октябрь. Гражданская война. Новая экономическая политика. Пятилетки. Москва перестраивается. Тверская расширяется. Дома сносят. Дома ставят. Архитектура меняется. От старого центра почти не остаётся почти ничего.
Гагаринский дом — стоит. Или — почти стоит. Или — стоит то, что от него осталось.
Потому что внутри этого дома, внутри его стен, внутри его палат, внутри его белокаменных сводов всё это время — живёт тот самый дом. Который не сгорел. Который не срыли. Который не сломали. Который пережил всех своих хозяев, всех своих гостей, всех, кто в нём жил, спал, ел, писал, читал, любил, умирал. Который — помнит.
И это — до тех пор, пока не придёт однажды человек с бумагами и топором и не скажет: сносить.
Кто именно сказал «сносить» — неизвестно. Документов не сохранилось. Скорее всего, дом начал обветшать — как обветшает всё, что стоит двести лет. Скорее всего, фундамент дал крен. Скорее всего, деревянные части полов и потолков прогнили. Скорее всего, стали появляться трещины в стенах. И однажды владелец дома — новый владелец, купеческого или мещанского сословия, по фамилии Ларионов, торговавший сельдью, — получил официальное заключение: дом опасен, дом ветх, дом подлежит сносу. Исчерпал себя.
И судьба дворца — решилась. Но не сразу.
Потому что снос дворца — это была долгая, некрасивая, многоходовая история. Сначала — обсуждали. Потом — оценивали. Потом — считали: во сколько обойдётся ремонт, во сколько — снос и строительство нового. Дом был слишком велик, слишком сложен для ремонта. Ни фундамент, ни своды, ни палаты — не поддавались дешёвой реставрации. А деньги были — небольшие. И задача была — простая: поставить новый дом, сдать его внаём, получить доход.
Приговор дворцу подписало — время. Конец девятнадцатого века — начало двадцатого. Москва входила в эпоху многоэтажности. В центре появлялись шести-, семи-, восьмиэтажные доходные дома. Тут — доходные дома в шесть этажей приносили больше, чем дворец в два-три. Тут — невыгодно стало держать старые палаты. Тут — их разрушали. За ненадобностью.
Гагаринский дом снесли в начале тысяча девятьсот десятых. Точная дата неизвестна. Известно только, что к тому моменту в живых не было ни одного Олсуфьева из тех, кто владел домом, а новый владелец — торговец сельдью Ларионов — не имел ни средств, ни желания ни ремонтировать, ни восстанавливать. Или — что было для него важнее — не имел воображения, чтобы понять, что он сносит.
Потому что если бы имел — не снёс. Никто с воображением не сносит гагаринский дом.
И вот что интересно. Новый дом, построенный на месте гагаринского, был меньше, чем гагаринский. Не больше. Меньше. Старый дворец занимал — по косвенным данным — чуть ли не всю ширину участка. С пристройками, с палатами, с флигелями, с парадным двором. Новый дом — доходный, четырёхэтажный, — вроде бы и «выше», и вроде бы и «плотнее», но по объёму — меньше. Это потому, что гагаринский дом был не просто жилым — он был комплексом. Двор, палаты, служебные постройки, флигели. А доходный дом — просто каменная коробка. Поставить её — можно на любом свободном месте. А восстановить весь гагаринский ансамбль — нужно было денег много. И денег этих не было.
Парадокс: сносили ради выгоды — а получилось меньше. Сносили ради нового — а получилось беднее. Сносили ради богатства — а получилось пошлее. Торговец сельдью Ларионов мечтал о доходном доме, а получил — просто дом. Не гагаринский. Свой.
А часть гагаринских палат — уцелела. Не потому, что кто-то специально берёг. А потому, что она вошла в состав нового дома. Или — потому, что её было невыгодно ломать: слишком глубокий фундамент, слишком мощные стены. Её оставили. Включили. Вросли. И она стала — частью того, что построено на её месте.
Так бывает. Убивают дерево — остаётся корень. Убивают корень — остаётся земля. Убивают землю — остаётся память. Убивают память — остаётся что-то ещё, что-то ещё ниже, глубже, белокаменнее. То, что не поддаётся уничтожению.
И вот — начало двадцатых годов двадцатого века. Москва после революции. Советская власть. Разговоры о расширении Тверской. Планы реконструкции центра. Снос старых домов. Строительство новых. Новая архитектура — конструктивизм, рационализм, конструктивистская классика. Архитекторы нового поколения — Ладовский, Гинзбург, Мельников, Леонидов. Люди, которые строят новую Москву не из жажды наживы, как торговец сельдью Ларионов, а из идеи. И именно они — люди идей — возьмут этот участок.
И на месте, где стоял гагаринский дворец, и на месте, где стояла гостиница «Дрезден», и на месте, где стояла «Олсуфьевская крепость», — появятся два дома. Дома тысяча девятьсот двадцать седьмого — тысяча девятьсот тридцатого годов. Архитектор — Ладовский. Известный. Знаменитый. Один из основателей русского архитектурного авангарда. Учитель. Мастер. Теоретик. Молодой — тридцать пять лет в конце двадцатых. Уже с именем. Уже со своей архитектурной школой. Уже с учениками.
Два дома. Тверская, 6, строения 3 и 5. И — часть фасадного дома тридцатых годов, Тверская, 6, строение 1. Эти дома — стоят до сих пор. В них — ничего гагаринского. Ничего пушкинского. Ничего ахматовского. Это — советская архитектура. Строгая. Чёткая. Без излишеств. Но с идеей.
Однако — под их фундаментом. Или — в их стенах. Или — в подвалах, о которых никто долго не знал. Или — в тех белокаменных кладках, что не поддались ни одному сносу. Там — лежит гагаринский дом. Там — ждёт.
Там — Дэмбэй. Там — рыба. Там — фонтан. Там — серебряные подковы. Там — полсотни блюд. Там — надпись: «Боже, во имя Твое спаси».
И — надпись. Над проездной аркой. Над чёрным ходом. Над тем, что не было снесено. Спаси. Спаси. Спаси.
Кто знал? Кто помнил? Кто находил? Никто. До поры. До времени. До определённого часа. До двадцать четвёртого года. До того самого подвала ресторана «Арагви», где архитектор, ведавший переоборудованием, вдруг остановится, приложит руку к белокаменной кладке и — почувствует. Как чувствуют не специалисты, а все. Древность. Тяжесть. Палаты.
И тогда — узнает.
И тогда — назовут.
А пока — гостиница «Дрезден». Стоит. Пока стоит.

Глава 5. Фасад

Начнём с парадокса.
Десятый год. Снос. Ларионов. Доходный дом. А потом — тридцатые. Ладовский. Новые дома. И — сколько бы мы ни говорили о сносе, о перестройке, о забвении — вот что важно: в двадцатых годах двадцатого века старые гагаринские своды всё ещё стояли. Они никуда не делись. Они были — в подвалах. В кладках. В фундаментах. В белокаменных переходах, которые не поддавались ни топору, ни лому, ни взрыву.
Реставратор, ведавший переоборудованием здания под ресторан, спустился в подвал — просто посмотреть, что там. Ничего особенного не ожидал. Подвал как подвал. Сырой, тёмный, сводчатый. Но — сводчатый. Не так, как бывают сводчатые подвалы доходных домов. Иначе. Мощнее. Толще. Старее. Белый камень. И вот здесь, в этой кладке, — он остановился.
Это была не обычная кладка. Это была кладка, которой не кладут в конце девятнадцатого века. Это была кладка — петровских времён. Или ещё старше. И реставратор — то ли по образованию, то ли по наитию, то ли по тому глубокому чувству, которое отличает мастера от работника, — понял: это не подвал. Это палаты.
И он начал смотреть. И чем больше смотрел, тем яснее становилось.
Киоты. Не иконы, не рамы, а киоты — то есть ниши, вырезанные в кладке для икон, — заложенные кирпичом много позже. Печуры. Глинобитные печи, встроенные в стены и замурованные так, что снаружи их и не видать. Ходы. Переходы. Своды. Всё то, что было описано в документах и чего никто не видел двести лет. Всё то, что было — живой геометрией старых палат. Всё то, что стояло за штукатуркой, за закладками, за перегородками, за всеми теми слоями, что накладывались один на другой: гостиница, меблированные комнаты, доходный дом, конторы, склады, революционные кабинеты. И под всем этим — палаты.
И тогда стало ясно: снос тысяча девятьсот десятого года не был полным. Снесли фасад. Снесли парадное крыло. Снесли то, что выходило на Тверскую и было видно с улицы, — и поставили на его месте доходный дом. Но то, что стояло внутри, во дворе, за фасадной линией, — не тронули. Потому что ломать было сложно. Потому что фундаменты были слишком глубокие. Потому что стены были — слишком толстые. Или просто потому, что за внутренние палаты никто не платил. Или — самое простое — потому что подрядчик не хотел возиться, а заказчик не хотел платить за лишний снос. Такова жизнь сноса: ломают то, что видно. То, что не видно, — оставляют.
А потом пришёл Ладовский. И над старыми палатами, над белокаменными сводами, над киотами и печурами выросли два новых дома и часть фасадного. Архитектура новая. Строгая. Лаконичная. Без лепнины, без завитков, без «русского стиля» девятнадцатого века. Конструктивистская. Или — постконструктивистская, как принято её называть в последние годы. Прямые линии, чёткие пропорции, гладкие стены, ясные окна, — всё то, что характеризует советскую архитектуру конца двадцатых — начала тридцатых.
Вот они стоят и сейчас. Тверская, шесть. Строения три и пять. Два дома. И фасадный дом тридцатых годов — строение первое. В них нет ничего гагаринского по облику. Нет палаццо. Нет мрамора. Нет хрусталя. Это советские дома советского времени. Их строили тогда, когда казалось, что Москва становится столицей нового мира. Когда новые дома проектировали не как памятники прошлого, а как фрагменты будущего.
И именно под этими домами — спрятан гагаринский дворец. Именно в подвалах этих домов — сохранились палаты. Замурованные, забытые, покрытые штукатуркой, залитые бетоном, облицованные кафелем, но — палаты. Живые. Дышащие. Стоящие.
Каким же образом рыба под потолком, фонтаны, зеркальные полы и хрустальные пруды — всё то, что делало гагаринский дом чудом петровской Москвы, — вдруг осталось вне поля зрения всех хронистов, всех газет, всех энциклопедий? Как получилось, что мы знаем про него меньше, чем Полевой, живший через сто лет после казни? Как случилось, что имя Матвея Петровича Гагарина стало снова произноситься лишь в конце двадцатого века?
Ответ прост. И трагичен.
Мы смотрели — на фасад. Мы читали — вывески. Мы видели — гостиницу. Мы видели — доходный дом. Мы видели — ресторан «Арагви». Мы знали — то, что показывают. То, что написано на мемориальной доске. То, что стоит в путеводителях. То, что объявлено парадными явлениями. А то, что было внутри, — то, что было — тайной, — то пряталось за штукатуркой. Пряталось от нас. Или — от них. Или — от всех. И потому — не находилось.
История дома Гагарина — это история трёх сносов. Первый — казнь. Второй — снос фасада в десятом году. Третий — забвение. Из этих трёх сносов наиболее полным оказался третий. Потому что казнённый человек — это ещё человек. Снесённый фасад — это ещё стена. А забвение — это ничто. Это — сама пустота. Самое совершенное уничтожение.
И вот — двадцатый век. Ресторан «Арагви». Который весь век — был на слуху. Богема с двадцатых по сороковые. Артисты МХАТа. Артисты других театров. Писатели. Поэты. Художники. Политики. Дипломаты. Иностранные делегации. Партийные чиновники. Всё то, что называется сливками общества. Плюс — Лаврентий Берия. Покровительствовавший ресторану. Регулярно заходивший туда иными вечерами. Называвший «Арагви» своим любимым местом. Что стояло за этим покровительством — неважно. Важно, что стены ресторана, в которых вечерами стучали вилки, звенели бокалы, играли песни, читались стихи, произносились тосты, — были стены старого гагаринского дворца. Потому что часть ресторана — с той самой белокаменной кладкой. С той самой печурой. С тем самым киотом. С теми самыми сводами, которые не поддались ни одному сносу.
Вот что дает нам эта история. Столетие — с петровских времён до конца двадцатого века — где счастье человеческое, где несчастье человеческое, где смех, где слёзы, где любовь, где смерть — всё это вместилось в стены одного дома.
Стены помнят всё. Стены — единственные существа, которые переживают всех людей, всех хозяев, все эпохи. И если эти стены ещё живы — если они ещё стоят под Тверской, шесть, — то у нас есть шанс.
Шанс узнать то, что скрывалось. Шанс услышать то, о чём молчали. Шанс вскрыть штукатурку — и услышать шёпот: «Боже, во имя Твое спаси».
И вот — тысяча девятьсот девяносто первый. Или даже — девяносто второй. Или девяносто пятый. Поколение историков, краеведов, реставраторов, археологов, архитекторов, писателей, просто любопытствующих людей — тех, кто ищет Москву под Москвой, — начинает работать. Начинает спрашивать. Начинает копать. Начинает искать.
Это была эпоха новых открытий Москвы. Тогда переименовывали улицы. Тогда восстанавливали храмы. Тогда возвращали старые названия. Тогда — впервые после долгого времени — всерьёз начали говорить о том, что Москва — это не только Кремль, не только Красная площадь, не только сталинский ампир. Москва — это множество слоёв, вошедших друг в друга, друг над другом, друг сквозь друга. Москва — это археология. Москва — это находки. Москва — это пересечение эпох.
И тогда появилось имя.
Матвей Петрович Гагарин.
Оно выплыло из документов. Из книг. Из гравюр. Из приходских книг. Из дел XVIII века. Из описей XVIII века. Из исторических работ XIX века. Из воспоминаний. Из писем. Из всего того, что было спрятано, забыто, отложено, — и вдруг стало доступно.
Через три века после казни — имя звучит снова. Звучит — на конференциях. Звучит — в книгах. Звучит — в интернете. Звучит — на мемориальных досках. Звучит — на страницах этой книги.
И вот — двести четвёртый год. Реставрация. Спуск в подвал. Белокаменные своды. Киот. Печура. Ходы. Роспись. Всё это — те же самые палаты, что видел реставратор в двадцатых. Только теперь стало возможно сказать: это они. Это — гагаринские.
И вот — двадцать четвёртый год. Дальнейшие исследования. Документы. Публикации. Обсуждения. Краеведы. Экскурсии. Восстановление памяти. Медленное, но — возвращение.
Тогда имя Гагарина — имя, столько раз вычёркнутое, столько раз запрещённое, — начинает жить. Жить по-новому. Не как имя казнокрада. Не как имя ссыльного. Не как имя «забытого вельможи». А как имя замечательного человека. Как имя — архитектора и строителя. Как имя — дипломата. Как имя — первого сибирского губернатора. Как имя — того, кто построил в Тобольске каменный кремль, соединил Обь и Иртыш каналом, открыл школу и кукольный театр. Как имя того, кто обустроил огромный край — от Урала до Тихого океана. Как имя того, кто — вопреки всему — сделал своё дело. Как имя — жертвы эпохи. Как имя — казнённого без достаточной вины.
И вот тут — финал.
Когда-то история началась с тихого вопроса: почему имя Матвея Петровича Гагарина с трудом пробивается к нам? Почему мы не знаем его так, как знаем Меншикова, Долгорукого, Шереметева? Почему о нём — молчат? Почему о нём — молчали двести лет? Почему о нём — молчали триста лет?
Ответ — тот же, что и в начале.
Пётр Первый не только физически уничтожил Гагарина. Он уничтожил даже память о нём: были уничтожены все изображения князя, и навеки запрещалось упоминать его имя. Тот портрет, что выдаётся за портрет казнённого Гагарина, — не его. Это портрет его внука Матвея Алексеевича. Единственный человек, чей портрет дошёл до нас, — сын того самого ссыльного, чьё имя повисло на виселице у окон юстиц-коллегии.
И вот — новый век. Двадцать первый. Двести четвёртый год. Из-под штукатурки — на свет. Из подвала «Арагви» — наружу. Через три века. Из-под земли — в небо.
Палаты видны. Гагаринское надгробие — не сохранилось. Гагаринского тела — не нашли. Но палаты — есть. Палаты — стоят. Палаты — снова нужны. Палаты — снова живые.
А над проездной аркой — надпись, которая не была уничтожена. «Боже, во имя Твое спаси». Спаси — не только князя. Спаси — саму память. Спаси — имя. Спаси — палаты. Спаси — нас, читателей, которые пришли в этот мир через три века и теперь стоят на Тверской, шесть, у витрины, у вывески, у подъезда. И не знают. И не знали.
Теперь — знают.
И эта книга — о том, как мы узнали. Как под штукатуркой — палаты. Как под вывеской — имя. Как под рестораном — приказ. Как под закладкой — роспись. Как под современностью — старина. Как под забвением — память.
Память неистребима. Это не громкая фраза. Это физический факт. Двести лет политических запретов, сто лет архитектурных сносов, сто лет идеологического переписывания — и всё-таки имя всплыло. Потому что имя — живее, чем казнь. Имя — надёжнее, чем указ. Имя — долговечнее, чем виселица. Имя — старше, чем запрет. Имя — глубже, чем штукатурка.
Матвей Петрович Гагарин вернулся. Не весь — вернулась малая часть. Но — вернулась. Из тени. Из тьмы. Из забвения. Через триста лет.
Так бывает.
Это — Москва. Каждый шаг по ней — шаг по захоронениям. Каждый дом — где-то над чьей-то памятью.
И когда-нибудь, идя по Тверской, шесть, вы остановитесь у ресторана — какого-нибудь нового ресторана, с новыми вывесками, с новыми пледами на новых стульях, — и вспомните: здесь стоял дворец. Венецианское палаццо. С мраморными стенами, наборными полами, хрустальными потолками. С фонтами и рыбой. С мраморными висячими прудами под потолком. С парадным крылечком. С серебряными ободьями карет. С живым японцем, что учил русских японскому. С хозяином — князем Матвеем Петровичем Гагариным, повешенным в тысяча семьсот двадцать первом году у окон юстиц-коллегии.
И вспомните песню.
Заедает князь Гагарин наше жалованье, Он на эти-то на денежки построил себе дом. Он построил себе дом на Неглинной, на Тверской, За мучным большим ряд;м, потолочек хрустальн;й, А парадное крылечко белокаменное, Белокаменное, стены мраморные, Стены мраморные, пол-ат лаком наведен, Как на этом-то пол;чке москварецкая вода, Москварецкая вода — по фонтану ведена, По фонтану ведена, жив; рыба пущен;.
И тогда вы сами произнесёте его имя. Тихо. Как произносят имена тех, кого долго не разрешали поминать. Матвей Петрович Гагарин.
И дом отзовётся.
Не весь. Частью. Шёпотом. Из-под штукатурки. Из белокаменного свода. Из киота. Из печуры.
Спаси.