Память Арыси

«Деда, а что такое память?»

— Деда, а что такое память?

Айгуль сидит у меня на коленях, а Артём — рядом, на диване, делает вид, что ему всё равно, но уши у него торчком, как у зайца. Я смотрю на них и думаю: как объяснить? Как рассказать то, что нельзя рассказать?

— Память, — говорю я, — это когда ты помнишь. Не умом — сердцем. Вот ты помнишь, как пахнет бабушкина шарлотка? Айгуль кивает. — А помнишь, как мы ездили на море и ты боялась медуз? Она смеётся. — Вот это и есть память. Она не в голове живёт. Она — в тебе. В руках, в глазах, в носу. В том месте, которое нельзя показать пальцем.

— А у реки бывает память? — спрашивает Артём.

Я молчу. Думаю. А потом говорю:

— Бывает. Ещё как бывает. И у реки, и у степи, и у полыни, и у каждого суслика, и у каждой черепахи. И у людей. У нашего народа. У нашей земли. И это — особая память. Арысская.

— А что это значит? — Айгуль теребит меня за рукав.

— А вот что. Слушайте.

И я начинаю рассказывать. И снова становлюсь Сашкой, семилетним пацаном, босиком, с ободранными коленками. И вокруг меня — степь. И небо. И река. И всё, что живёт и помнит.

Разговор с небом

Я лежу на кровати с панцирем, во дворе, под абрикосом. Ночь. Небо надо мной — чёрное, густое, как дёготь, и в этом дёгте горят звёзды. Много. Больше, чем можно сосчитать.

— Небо, — говорю я тихо, — ты помнишь?

И небо молчит. Но я знаю: оно помнит. Оно помнит всё. Оно видело, как здесь жили саки и аорсы. Как они насыпали курганы над своими мёртвыми. Как они смотрели в это же небо и спрашивали: «Кто мы? Зачем мы? Что будет потом?» Оно видело, как шли караваны по Великому шёлковому пути — верблюды, люди, шёлк, специи, мысли, молитвы. Оно видело, как строили Отрар — великий город у устья, где я впадаю в Сырдарью. Оно видело Аль-Фараби, когда он был мальчиком и, может быть, бросал камешки в моё течение. Оно видело всё.

— Небо, — говорю я, — а ты помнишь моих предков? Тех, кто дал мне имя — Арыс? Тех, кто жил здесь до меня?

И небо молчит. Но в этом молчании — ответ. Да. Помню. Всех. Каждого. Потому что небо — это память. Оно не забывает. Оно просто молчит. Но если уметь слушать — оно расскажет всё.

Разговор со степью

Утром я иду в степь. Она встречает меня запахом полыни, нагретой земли, чем-то ещё — горьким, сухим, древним. Я сажусь на камень — плоский, тёплый, — и говорю:

— Степь, ты помнишь?

И степь отвечает. Не словами — ветром. Ветер несёт пыль, и в этой пыли — память. Память о том, как здесь ходили табуны. Как кочевники ставили юрты. Как женщины доили кобылиц, а дети играли с ягнятами. Как старики сидели у огня и рассказывали сказки — про батыров, про красавиц, про коней, которые быстрее ветра. Как пели песни — долгие, тягучие, как степные дороги. Как умирали и рождались. Как жили.

— Степь, — говорю я, — а ты помнишь Курмангазы? Как он играл «Адай»? Как его домбра плакала и смеялась?

И степь молчит. Но в молчании — ответ. Помню. Я всё помню. Потому что степь — это память. Она не забывает. Она просто ждёт, когда кто-нибудь придёт и спросит.

Разговор с сусликами

Суслики — они смешные. Они стоят на задних лапках у своих норок, как маленькие часовые, и смотрят на меня с таким видом, будто это они здесь хозяева, а я — гость. Я и есть гость.

— Суслики, — говорю я, — вы помните?

Они не отвечают. Они свистят — тонко, тревожно, — и исчезают в норках. Но я знаю: они помнят. Они помнят, как здесь было раньше. Как трава была выше, как вода была ближе, как люди были добрее. Они помнят своих предков — тех сусликов, которые жили здесь сто лет назад, тысячу лет назад. Они не знают слов «сто лет» или «тысяча лет». Но они помнят. Память у них — в лапах, в усах, в том, как они бегут — легко, грациозно, будто земля их сама несёт. И эта память — тоже арысская. Потому что они — часть этой земли. Часть этой степи. Часть этой жизни.

Разговор с черепахами

С черепахами я разговариваю по-другому. Они не убегают. Они сидят — медленные, древние, в своих панцирях, как в домиках, — и смотрят на меня маленькими чёрными глазами. И слушают.

— Черепахи, — говорю я, — вы помните?

И они молчат. Но в этом молчании — такая древность, что мне становится не по себе. Черепахи живут дольше людей. Они видели то, чего я не видел. Они помнят то, чего я не помню. Они — живые свидетели. Живая память.

— Черепахи, — говорю я, — а вы помните, как здесь жили кангюйцы? Как они копали каналы, сеяли просо, лепили кирпичи? Как они вырезали на кирпичах письмена — «мы были здесь»?

Черепаха молчит. Но я знаю: помнит. Потому что черепахи — это память. Они не спешат. Они знают: всё, что нужно, — останется. Всё, что не нужно, — уйдёт. А они — останутся. И будут помнить. За всех.

Разговор с верблюжьей колючкой

Верблюжья колючка — она растёт везде. В степи, у дороги, у арыка. Она серая, жёсткая, колючая — и красивая по-своему. Я сажусь рядом и говорю:

— Колючка, ты помнишь?

И она не отвечает. Она просто растёт. Но я знаю: она помнит. Она помнит, как верблюды жевали её — медленно, важно, будто делали одолжение. Она помнит, как караваны шли мимо — верблюды, люди, шёлк, специи. Она помнит, как здесь было пусто и как здесь стало людно. Она помнит всё. Потому что колючка — это тоже память. Она цепляется за жизнь. Она выживает там, где никто не выживет. И она помнит. Дольше, чем люди. Крепче, чем люди.

Разговор с полынью

Полынь — это запах моего детства. Горький, терпкий, сухой. Я рву травинку, растираю в пальцах и нюхаю. И говорю:

— Полынь, ты помнишь?

И полынь отвечает. Не словами — запахом. В этом запахе — вся степь. Вся её история. Вся её память. Полынь помнит, как здесь жили кочевники. Как они жгли её, чтобы отогнать злых духов. Как они лечили ею раны. Как они клали её в постель, чтобы снились хорошие сны. Как они пели над ней песни. Полынь — это память. Она горькая, как жизнь. Но без неё — нельзя. Без неё — не степь. Без неё — не память.

Разговор с речкой Арысь

А потом я иду к реке. Сажусь на корягу — ту самую, которую кто-то притащил сюда давно и забыл, — и говорю:

— Арысь, ты помнишь?

И река отвечает. Не словами — течением. Она течёт и течёт, и в этом течении — вся её память. Она помнит, как родилась из родников на хребте Таласский Алатау. Как бежала вниз — молодая, дерзкая, счастливая. Как поила Отрар — великий город у устья. Как поила Аль-Фараби, когда он был мальчиком. Как поила купцов, ремесленников, воинов, учёных. Как поила меня — Сашку, семилетнего пацана, который приходил к ней и разговаривал с ней. Как поила моих внуков — Айгуль и Артёма, когда они приезжали сюда. Она помнит всех. Потому что река — это память. Она течёт сквозь годы и века. И не забывает. Ничего. Никого.

— Арысь, — говорю я, — а ты помнишь моих предков? Тех, кто дал тебе имя? Тех, кто жил на твоих берегах?

И река молчит. Но в этом молчании — ответ. Помню. Всех. Каждого. Потому что я — Арысь. Я — память. Я — жизнь. Я — течение.

Арысская память

— Деда, — спрашивает Айгуль, — а что такое арысская память?

Я смотрю на неё. На Артёма. И думаю: как объяснить? Как рассказать то, что нельзя рассказать?

— Арысская память, — говорю я, — это когда ты помнишь не только себя. Ты помнишь всех, кто был здесь до тебя. Ты помнишь небо, степь, сусликов, черепах, колючку, полынь, реку. Ты помнишь их голоса. Их запахи. Их молчание. И ты понимаешь: ты — часть этого. Часть этой земли. Часть этой памяти. И где бы ты ни был — на другом конце земли, в любой точке круглого глобуса, — ты несёшь это в себе. И это — твоё. Навсегда.

Артём молчит. Потом говорит:

— Деда, а мы можем поехать в Арысь? Ну, туда, где ты родился?

Я смотрю на него. И понимаю: он хочет не Арысь. Он хочет то, что было у меня. А этого уже нет. Но я говорю:

— Можем. Только это будет другая Арысь. Другая. Но небо будет. И степь будет. И суслики будут. И черепахи будут. И колючка будет. И полынь будет. И река будет. И ты будешь стоять и слушать. И, может быть, разговаривать. Потому что память — она одна. И жизнь — она одна. И это не конец. Это течение.

Память живёт

Память Арыси — она живёт. Не в книгах, не в музеях, не в архивах. Она живёт в небе, в степи, в сусликах, в черепахах, в колючке, в полыни, в реке. Она живёт в людях — в тех, кто помнит. Кто смотрит в небо и спрашивает. Кто слушает степь и слышит. Кто разговаривает с черепахами и знает: они понимают. Кто нюхает полынь и чувствует: это — моё. Это — навсегда.

Она живёт и во мне — в Сашке, семилетнем пацане, который лежал на кровати с панцирем и разговаривал с небом. Который сидел на коряге у реки и слушал течение. Который смотрел на сусликов, на черепах, на колючку, на полынь — и знал: они помнят. И он помнит. И это — арысская память. Уникальная. Особенная. Его.

Я смотрю на Айгуль. На Артёма. И думаю: пусть у них будет своя память. Своё небо. Своя степь. Свои суслики и черепахи. Своя колючка и полынь. Своя река. Пусть они смотрят и спрашивают. Пусть слушают и слышат. Пусть помнят. Потому что память — она для всех. И для них тоже. И это не конец. Это течение.

***

Внуки мои, запомните: была такая память. Арысская. Особенная. Она жила в небе и в степи, в сусликах и черепахах, в колючке и полыни, в реке. И был мальчик Сашка, который разговаривал с ними. И они отвечали. Молчанием. Ветром. Течением. Запахом. И в этом было всё. И это было счастье. Настоящее. Без кавычек. И это — память. Арысская. Навсегда.