Я родом не из детства-из войны

Владимир Белоусов.
Я РОДОМ НЕ ИЗ ДЕТСТВА — ИЗ ВОЙНЫ
Инсценировка по воспоминаниям детей войны
(В ролях взрослые актёры)

Сцена 1
(Затемнение. Слышны лишь крадущиеся шаги и тихие шорохи. Внезапно появляется лучик света от детского фонарика, направленный в центр сцены, где возвышается большая светлая ткань. Под её пологом, освещённые фонариком, раздаются детские голоса (запись).)
ДЕТСКИЙ ГОЛОС(едва слышно)
Идёт Иван-царевич по тропинке, по сторонам оглядывается. Видит: вдали лес мелькает. Как дошёл до леса, тропинка вдруг исчезла. И оказался он в дремучем лесу. Видит — стоит избушка на курьих ножках. А вокруг неё частокол из человеческих костей, и на каждом колу — череп...
(Вдалеке еле слышно рокочут моторы вражеских самолётов. Огонёк фонарика гаснет, звук моторов нарастает, превращаясь в оглушительный рёв. Внезапно тьму пронзают лучи прожекторов, шарящие по небу. Перекрещиваясь, они образуют световой крест. Затем — глухой удар, звук падающего самолёта. Лучи медленно гаснут, погружая сцену в полумрак.
В это время происходит перестановка. Актёры возводят в глубине сцены подобие экрана из белой ткани. Полукругом расставляются стулья, актёры занимают места, каждый со своим реквизитом. На фоне их действий вновь звучит детский голос.)
ДЕВОЧКА(за сценой)
Что такое война? Это когда огромный чёрный лес, и в нём война. Очень страшно... Почему в лесу? Потому что в сказках самое страшное всегда случается в лесу...
(Тусклый свет медленно проступает на экране. Внезапно луч прожектора выхватывает Актрису 1. На экране появляются зыбкие тени двух людей.)

Сцена 2
АКТРИСА 1(берёт куклу и бережно прижимает её к себе)
Проснулась от страха... Мне было пять лет. Чтобы заснуть, я брала с собой в кровать куклу... И вот я проснулась, прижала её к себе и услышала звуки. Приподнялась. Мама с папой думали, что я сплю, а я лишь притворилась... Я видела, как папа долго целовал мамины руки... лицо...
(На экране оживают тени мужчины и женщины, держащихся за руки. Актриса 1 делает несколько шагов вперёд.)
АКТРИСА 1
Потом они вышли во двор, взявшись за руки... Я подбежала к окну — мама обняла папу и долго не отпускала его. Затем папа отошёл и побежал. Мама крикнула, догнала папу и снова крепко обняла. Тогда и я закричала: «Папа! Папа!» Выскочила на крыльцо. Папа увидел меня и, как сейчас помню, закрыл голову руками и пошёл, даже побежал... Он боялся снова оглянуться... Я была маленькая, но мне казалось, что понимаю — это прощание навсегда. Больше никогда не увижу папу. Война — это когда нет рядом папы.
(Тени на экране медленно исчезают. Свет становится мягче, освещая актёров в полукруге. Каждый из них держит в руках предмет, символизирующий детство, отнятое войной: игрушку, фотографию, письмо. Актёр 1, сидящий на стуле, внезапно роняет из рук детский мячик. Все вздрагивают. Мячик катится по сцене и замирает.)

Сцена 3
АКТЁР 1
С первой бомбой… когда я увидел, как она падает… я перестал быть собой. Я стал… другим. Совсем другим человеком. Мне было шесть лет, когда началась война. Бомбят… Земля дрожит. Наш дом дрожит. Маленький, с садом.
(Актёр 1 медленно встаёт со стула, берёт его и ставит в центр сцены. Свет фокусируется на стуле.)
АКТЁР 1
Мы прятались в доме. Ставни наглухо. Четверо нас: мои сестрички, я… и мама. Мама говорила: «Закрыли ставни — и теперь не страшно». Мы кивали: «Не страшно». А сами… дрожали. Дрожали так, что зубы стучали. Но маму расстраивать… нельзя.
(Актёр 1 подходит к стулу, проводит по нему рукой.)
АКТЁР 1
Потом… подвода. Нас, малышей, кто-то посадил на узлы. (Садится на стул.) Мне казалось… если я засну — меня убьют. Я боролся. Изо всех сил. Слипались глаза… Тогда мы с сестрой… старшей… договорились. Я посплю, а она сторожит. Потом она, а я... Но мы… оба заснули. Проснулись… от маминого крика: «Не пугайтесь! Не пугайтесь!» Впереди… стреляли. Люди кричали. Мама пригибала нам головы. А нам… так хотелось посмотреть.
(Актёр 1 медленно встаёт со стула и делает несколько шагов.)
АКТЁР 1
Я увидел в канаве возле дороги людей. Много их было. Они лежат с закрытыми глазами.
— Что это за люди? — спросил я маму.
— Они спят, — ответила мама.
— А почему… в канаве?
— Потому что война.
— Значит, и мы будем спать в канаве? Я не хочу… спать в канаве.
Перестал капризничать… когда увидел… У мамы… слёзы.
Однажды я увидел… самолёт. Очень низко. Большой. Страшный. Я спрятался под кроватью. Закрыл глаза. А потом… взрыв. Очень громкий. И крики. Мама схватила нас. Побежала. Куда-то. Мы бежали… очень долго. Не помню, куда. Помню только… мама. Крепко держала меня за руку.

Сцена 4
АКТРИСА 2
А я хорошо помню детский сад, который находился рядом с нашим домом. (Актриса 2 поднимает мячик, отдаёт его актёру 1, берёт его за руку и провожает на место. Он садится на стул.) А напротив сада большая площадка с аэростатами, которые во время бомбёжек поднимали в небо.Аэростатами управляли в основном девушки. Они держали металлические тросы, за которые были привязаны надувные аэростаты, огромные продолговатые баллоны. Как я узнала позднее, они были длиной 8 метров и диаметром 3 метра. Поднятые вверх аэростаты не давали немецким самолётам низко опускаться над землёй. Случалось, сильный порыв ветра резко уносил аэростат в сторону, и если девушки не успевали вовремя отпустить трос, то это заканчивалось трагедией. Очевидцем одной из них стала и я. Обычно мне не спалось в «тихий час». Не был исключением и тот день.
(На экране появляется тень большого шара. Несколько фигур удерживают его. И вдруг на экране появляется… голова… борода… рукавица… Тень Волшебника Мороза… он машет рукавицей.)
АКТРИСА 2
Я лежала в кроватке и смотрела в окно, которое выходило как раз на площадку с аэростатами. Дело было зимой, и мне показалось, что Дед Мороз помахал мне варежкой. А оказалось, что девушка, не успевшая отпустить трос, ударилась об угол здания детского сада и погибла.
(Теневой рисунок на экране исчезает. Звучит размеренный, неумолимый стук метронома. На экране справа медленно появляется дрожащая тень горящей свечи. Актриса 2 медленно подходит к экрану справа, её шаги тяжёлые, как шаги по снегу. Остальные актёры встают со своих мест, надевают потрёпанные шапки и, один за другим, выстраиваются за ней в цепочку. Образуется очередь.)

Сцена 5
АКТРИСА 1
Щели в саду вырыты, не горят огни...
Питерские сироты, детоньки мои!
О, мои бедные, замёрзшие птенчики в этой безжалостной тьме!
АКТЁР 3
Под землёй не дышится, боль сверлит висок,
сквозь бомбёжку слышится детский голосок...
АКТРИСА 3
Постучи кулачком — я открою...
Я всегда открывала тебе, даже когда мир рушился вокруг.
Теперь я за высокой горою, за пустыней, за ветром и зноем,
Но тебя не предам... никогда...
Твоего стона я не слышала,
Хлеба у меня не просил ты...
Принеси мне ветку клёна,
Или просто травинок зелёных,
Как ты приносил прошлой весной, когда ещё была надежда...
АКТЁР 1
Принеси мне горсточку чистой,
Нашей Невской студёной воды...
С головки твоей золотистой
Я смою кровавые следы...
АКТЁР 2 (натягивает шапку на голову)
С шести утра занимал зимой очередь за хлебом… Стоишь часами… бесконечными, промёрзшими часами… пока до тебя дотянется эта ледяная нить очереди. И продавец отрезает твои граммы. Вокруг тишина… звенящая, давящая тишина. Трамваи мертвы… Воды нет, отопления нет, электричество, лишь воспоминание. Но страшнее всего голод. Дневной паёк…
(Сжимает кулак, словно держит нечто драгоценное.) Эти жалкие граммы… Возвращаюсь домой, а навстречу мне собака.
(Актриса 2 сбрасывает шапку и, словно освобождаясь от оков, начинает тихонько, жалобно лаять, подражая затравленному зверьку. Передаёт шапку следующему актёру. Последний, приняв шапку, в образе собаки, подходит к актёру 2.)
АКТЁР 2
Подбегает и начинает обнюхивать… чувствует запах хлеба. Я понимал… это наше счастье… эта собака… наше спасение! Я должен привести её домой. Дал ей кусочек, и она пошла за мной, доверчиво ступая по обледеневшей дороге. Возле дома ещё кусочек отщипнул, и она лизнула мою руку… шершавым, благодарным языком. Вошли в подъезд… но по ступенькам она поднималась неохотно, словно предчувствуя беду. На каждом этаже останавливалась, вопросительно глядя на меня. Я отдавал ей весь наш хлеб… крошку за крошкой… надеясь обмануть её чутьё, отсрочить неизбежное. Так, шаг за шагом, мы добрались до четвёртого этажа, а наша квартира на пятом… Тут она упёрлась, застыла, словно вкопанная. Смотрит на меня… понимает… всё понимает. Я обнимаю её, прижимаю к себе, шепчу: «Собачка, милая… прости… собачка, милая… прости…» Умоляю её… И она пошла…
(Снова монотонно отсчитывает секунды метроном.)

Сцена 6
АКТЁР 1
Я блокадный хлеб почти не помню… как сквозь сон… Ели мы его вообще? Какие-то обрывки… Вот летом траву рвём, жуём прямо с корнями, мама говорит: мать-и-мачеха полезная, жёлтенькие такие цветочки… горькие, но такие желанные. Вот на помойке очистки и сгнившую картошку ищем, а мама из этого оладьи пекла… чудо-оладьи. Фронт же прямо по Ленинграду шёл, солдатиков лучше кормили, это понятно. Спасибо, не гоняли, помогли выжить… как могли.
АКТРИСА 3
Говорили… шёпотом, со страхом в глазах… что дезертиры ребятишек воруют… (Крестится истово, словно отгоняя злых духов.) По квартирам ходили, грабили… Карточек у них не было, а жрать надо что-то, вот и охотились на слабых, беззащитных. Да какая там охота… сил ни кричать, ни сопротивляться уже не было. Двери не закрывали… то ли замок перекосило от бомбёжек, то ли мама надеялась, что успеем выбежать, если бомбить начнут. В соседней комнате потом другая семья поселилась… тоже мать с детьми. Мы ещё как-то ноги передвигали, а там девочка одна не вставала… лежала, распухшая от голода. А может, и мёртвая уже… Холодно, топить буржуйку нечем, всю мебель сожгли. Но мама говорила… пока она лежит, эта семья живёт… карточку её делит…
(Актёры уходят за экран, отбрасывая призрачные тени. Актриса 1 берёт в руки потрёпанную тетрадь.)
АКТРИСА 1
Таня Савичева родилась 23 января 1930 года в большой и дружной семье… мама, папа, две сестры — Женя и Нина, братья — Лёка и Миша. 8 сентября 1941 года началась блокада Ленинграда, но семья Савичевых верила… вместе продержатся, выстоят, переживут эту страшную годину… Но вслед за голодной осенью пришла беспощадная зима. Однажды, убираясь в доме, Таня нашла забытую сестрой Ниной записную книжку. Часть книжки была исписана Ниной, а другая — с алфавитом для телефонных номеров — оставалась нетронутой, чистой, словно невинный лист. Таня не выбросила находку, спрятала её в свой шкафчик… (Слышен мерный стук метронома.) Вскоре на этом девственном листе появилась первая запись, выведенная детской рукой под буквой «Ж»: «Женя умерла 28 дек в 12.00 час утра 1941 г.»
(Голос звучит из-за экрана, приглушённо, скорбно.)
ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ
Сестра, несмотря на крайнее истощение, продолжала отдавать кровь для раненых и каждый день проходила семь километров до завода и обратно. 28 декабря Женя уже не смогла одолеть этот путь… Она скончалась на руках у своей сестры Нины…
(Тень за экраном исчезает, растворяясь в темноте.)
АКТРИСА 1
Не прошло и месяца, как в дневнике Тани Савичевой, дрожащим детским почерком, были начертаны другие строки под буквой «Б»: «Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.»
ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ
Бабушка Евдокия постоянно недоедала… она не хотела объедать и без того голодных внуков. В январе ей стало совсем плохо. Врач поставил диагноз, алиментарная дистрофия, предложил проехать в стационар. Но бабушка отказалась… Она понимала, что всё бессмысленно, и не хотела занимать койку в больнице, которая могла понадобиться раненым…
(Ещё одна тень исчезает, оставляя лишь пустоту.)
АКТРИСА 1
Лёка умер 17 марта в 5 часов утра в 1942 г. Дядя Вася умер 13 апреля в 2 ч ночи 1942 г. Дядя Лёша — 10 мая в 4 ч дня 1942 г. Мама — 13 мая в 7.30 час утра 1942 г.
(Остальные тени исчезают.)
АКТРИСА 1
Но Савичевы умерли не все… Девочка об этом не знала… и знать не могла. В эвакуации жила сестра Нина, был жив брат Михаил. Перед началом войны он уехал в Псковскую область, где у семьи была дача, и там его застало наступление фашистов. Михаил Савичев присоединился к партизанам, воевал, был ранен. После войны он стал одним из тех, кто хранил и поддерживал память о Тане.
(Актёры возвращаются на свои места.)

Сцена 7
АКТЁР 3
А мы жили в селе… Спокойная жизнь рухнула 22 июня 1941 года. Отца призвали в первые дни… Мне тогда было шесть лет. Помню, как меня, мальчишку, фашисты приняли за партизана.
(Актёр 1 подбрасывает вверх несколько белых листков. Они кружатся в воздухе.)
Я вылез из погреба, где мы прятались с мамой, и начал собирать листовки…
(Поднимает листки, бережно прижимает к себе.)
Немцы ворвались в дом. Я прижался к стене, а они тычут в меня пальцами и кричат: «Партизан!» От страха я закричал: «Уйди, фашист проклятый!» И тут оглушительный взрыв. Стена обрушилась. Когда очнулся немцев уже не было.
Ещё помню 1943 год. Немцы бежали из села. Мама не выпускала меня со двора, но я убежал на луг вслед за братьями. Была звенящая тишина… Только мухи жужжали над трупами. И вдруг взрыв. Осколки по касательной задели плечо и ногу. Прибежал к маме в слезах и крови. Нас отвели в полевой госпиталь. Женщина;военврач надела на меня свою пилотку и сказала ласково: «Ты теперь солдат. Будешь терпеть?» Я всхлипнул: «Буду!» Она обработала раны. Хотела забрать пилотку, но я не отдал… Не смог. Она посмотрела долгим, печальным взглядом и сказала: «Храни! После войны вернусь, и ты мне её вернёшь…»
(Актёр 3 достаёт из кармана пожелтевшую от времени пилотку и бережно надевает её на голову.) Не вернулась… А я её пилотку до сих пор храню. Как символ надежды. Как память о войне.
(Актриса 3 выходит на середину сцены, в её руках старый металлический школьный колокольчик. Раздаётся пронзительный звонок, разрывающий тишину. Актёры, словно очнувшись от забытья, берут свои стулья и расставляют их, образуя школьный класс, повернувшись лицами к зрителям.)

Сцена 8
АКТРИСА 3
1943 год. Я в школе, в первом классе… Сельская школа в деревянном одноэтажном доме…
(Берёт свой стул и ставит его впереди всех, садится.)
Сижу за чёрной, обшарпанной деревянной партой. Нас много, класс переполнен. Все мальчики пострижены «под машинку», одеты кто во что горазд: некоторые в огромных, чужих пиджаках или свитерах ниже колен, отцовских. Девочки тоже пострижены коротко «под польку», на многих вместо платьев мамины кофты, перехваченные на талии пояском. На партах у нас лежат самодельные тетрадки из газет, у других из обёрточной серой бумаги. Карандаши редкость, почти роскошь; большинство ребят пишут палочками, макая их в чернила. Чернил настоящих нет, их варят из печной сажи… Кто уже умеет писать, пишет письма на фронт папе…
(Встаёт актёр и с чувством произносит текст письма. На экране, словно на школьной доске, детским почерком появляется текст письма, каждая строчка — отголосок надежды и любви.)
АКТЁР 1
Здравствуй, наш дорогой папочка! Поздравляем тебя с праздником, Днём Красной Армии! Как ты, наш дорогой папочка, живёшь? Мы по тебе скучаем и ждём тебя скорее домой. Мы приготовили тебе очень красивый подарок к празднику, но послать его не пришлось… Я в День Красной Армии выступал в школе, был санитаром, мама делала мне костюм. Целуем тебя, твой Владик…
(Встаёт актриса и так же проникновенно произносит текст письма, который вновь отображается на экране, напоминая о хрупкости детства и вере в победу.)
АКТРИСА 1
Здравствуй, дорогой папочка! Папа, мы получили твоё письмо и очень обрадовались. Папочка, приезжай скорее, не задерживайся. Папа, мы уже учимся второй месяц. Получила по чтению пятёрку. Мы с мамой ждём тебя. Целую крепко. Пиши почаще. Твоя дочка Таня.
АКТЁР 2
Здравствуй, дорогой папа! Тебе пишет твой сын. Совсем недавно ты был дома. Помню, как мы с тобой играли, гуляли. А сейчас ты на фронте. Мы очень за тебя волнуемся и переживаем. Больше всего я хочу, чтобы ты вернулся целым и невредимым. Папа, зачем тебе эта война?! Вернись лучше к нам!
(Все актёры встают, у них в руках бумажные самолётики. Они пускают самолётики в зал. Актриса 3 звонит в школьный колокольчик.)
АКТРИСА 3
В этот день, о котором я хочу рассказать, на последнем уроке был урок пения. Почему;то на урок пришли много мам и несколько учительниц с директрисой. Возможно, это был открытый урок, а может быть, они пришли послушать Лиду. В нашем классе училась Лида, эвакуированная с семьёй из Ленинграда.
(Встаёт актриса 1.)
Лида очень хорошо пела. Учительница объявила, что Лида споёт нам новую песню.
(Все начинают хлопать в ладоши.)
Лида вышла и запела.
(Актриса 1 выходит вперёд и начинает петь.)
«Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,
Голову склонила до самого тына?..
Но нельзя рябине к дубу перебраться,
Знать, судьба такая — век одной качаться».
АКТРИСА 3
Лида пела, а женщины плакали. Некоторые даже не могли сдержать рыдания. Ученики, глядя на своих мам, тоже плакали, плакала и наша учительница. У меня от всего этого перехватило дыхание, и тоже выступили слёзы. Я вдруг поняла, что надо что;то сделать, как;то помочь этим мамам и учительницам. И как только Лида закончила петь…
(Актёры начинают хлопать. Лида сделала поклон и села на своё место. Актриса 3 поднимает руку. Затем встаёт.)
АКТРИСА 3
Я встала и громко заявила: «Я тоже хочу спеть!» Учительница очень удивилась. Все вокруг были чужие, и многие стеснялись. А тут вдруг такое заявление… «А что же ты будешь петь?»
«Песню, какую пел наш раненый солдат в госпитале». «Ну что ж, иди, пой, похлопаем новой певице!»
(Актёры хлопают. Актриса 3 делает шаг вперёд, прячет левую руку за спину.)
АКТРИСА 3
Я вышла к доске, левую руку спрятала за спину, будто её нет, и запела:
«Уходил моряк из дома,
Стал со мною говорить,
Разрешите Вам на память
Своё сердце подарить».
Я пела и приплясывала, полностью копируя нашего раненого — он был без руки и контуженый. И когда ходил или стоял, его дёргало, как будто он всё время танцевал. А я думала, что так надо петь. Когда я допела песенку, приплясывая и пряча одну руку за спиной, все уже смеялись, слёзы высохли. Меня бросились обнимать, а директриса даже подняла меня на руки. А когда урок закончился, все разошлись.
(Актёры встают и ставят свои стулья на прежние места, садятся.)
АКТРИСА 3
Ко мне подошла директор школы и сказала, что пела я хорошо и голос у меня приятный, только вот так приплясывать не надо.Это некрасиво. Откуда же ей было знать, что пройдёт время, и все эстрадные певцы и певицы будут петь, дёргаться и прыгать на сцене, как тот раненый солдат.

Сцена 9
АКТРИСА 1
Мы, дети войны, с младенчества видели в основном только смерть и совершенно не знали ощущения безопасности, жили в тяжелейших условиях, голодали, родители (если они были живы) физически не могли уделять нам много времени. Я вспоминаю: во что мы играли? Девочки, конечно, в куклы. Их в основном шили сами.
(Актриса 2 берёт небольшое поленце.)
АКТРИСА 2
Брали поленце, рисовали на нём лицо, а потом заворачивали в старые тряпочки. Или шили полностью из холста, голову набивали опилками или паклей. Лицо раскрашивали химическими карандашами или углём. Пеленали и початки кукурузы, чтобы волосы были наружу. И заплетали в косы пучки укропа, а потом приматывали к толстым палкам.
(Актёр 1 достаёт деревянный игрушечный пистолет.)
АКТЁР 1
А мы, мальчишки, игрушки себе мастерили из старых досок. Здесь, конечно, в основном получались пистолеты и автоматы.
(Актриса 2 достаёт тряпку и сворачивает из неё мяч.)
АКТЁР 4
А ещё делали мячи: брали старые тряпки, туго скручивали и завязывали узлом. Прыгали такие мячи не очень, но для игры годились.
(Актриса 2 кидает мяч актёру 1; он передаёт актёру 3.)
АКТЁР 3
Играли ещё в чурочки, что;то наподобие маленьких деревянных брусочков. Их с одной стороны смазывали смолой, разогревали около печки, получался конструктор. А ещё была игра в камешки. Собирали те, что помельче, подбрасывали и старались поймать тыльной стороной ладони, чтобы камешки не упали. Попробуйте: здесь нужна большая сноровка!
АКТЁР 4
Конечно, во время войны играли и в войну, но только не в оккупации. Патронов и пороху вокруг немало. Из патронов высыпали порох и бросали в костёр.
АКТРИСА 2
Только фашистов никто не изображал, эту роль отводили в основном деревьям. Ну и, конечно, пацаны не могли не пробовать себя в роли пиротехников, что часто заканчивалось трагически.
АКТЁР 4
Однажды мы с пацанами нашли целый клад, очень много серы. Вообще, ею трудно было удивить мальчишек военных лет, но нам повезло особенно: это были целые залежи! Разобрали по кускам и отправились применять в дело. Мы знали дом, где фашисты устроили себе баню. Выждали момент, пока фрицы мылись, разложили серу вокруг бани и принялись бабахать. Какой поднялся грохот! Мы сами такого не ожидали. Испугались и побежали прочь. Фашисты выскочили уже с оружием, кричат (мы разобрали, что вроде они решили: партизаны близко). Потом увидели нас, убегавших, и стали вслед очереди автоматные давать. А на нашем пути был высокий забор, а в нём дыра. Все мальчишки в эту дыру пролезли, а я застрял. Как мне было страшно! Мучаюсь в этой дыре, а фашисты это увидели, заржали и стали вокруг меня автоматами «узоры» на заборе рисовать. Не знаю, как всё;таки вылез и ноги меня дальше понесли, к ребятам.
(Актёры встают со своих мест и ставят стулья буквой «Г».)

Сцена 10
АКТРИСА 1
Я почти ничего не помню о начале войны, я была ребёнком. Но концлагерь не забуду никогда. Мне было четыре года.
Там даже трёхлетние уже понимали: надо молчать. Нельзя плакать, нельзя капризничать. В нашем бараке были дети от трёх до четырнадцати. Нас держали как доноров. Рядом работали взрослые, страшно худые, кожа да кости, но всё равно старались нам помогать. Моих родителей там не было.
К нам приставили надзирательницу. Её звали Эльза. Высокая, худая, с хлыстом.
(Раздаётся резкий звук хлыста. На экране появляется огромная тень женщины с кнутом.)
Мы следили за Эльзой. Это была игра на выживание: нужно было громко считать до восьми.
(Актёры начинают считать вслух, голос дрожит: «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…»)
Если Эльза была далеко, мы кричали: «Восемь!» — и бежали к тайнику за хлебом. Если она была рядом замирали. Если ловила кого;то секла так, что искры из глаз летели. Как только Эльза заходила в барак сразу тишина, как в могиле. Немцы могли просто так пнуть наш котелок с едой, и всё разлеталось по полу.
Но был один немец… Он тайком давал мне кусочек хлеба и говорил: «У меня дома такой же киндер». Значит, даже там, в этом аду, у кого;то оставалась душа.Так прошло два года. Когда мне исполнилось пять с половиной, старшие ребята вдруг начали улыбаться. Мы не понимали: «Чему вы радуетесь?» А они шептали: «Победа! Наши пришли!» И Эльза… Она вдруг стала тихой, робкой, перестала махать кнутом.
(Тень женщины на экране медленно исчезает.)
А потом ворвались наши солдаты. Молодые парни, они плакали и кричали: «Дети, не бойтесь! Мы вас домой заберём!» Они нас кормили, гладили по головам. Это было счастье, которое невозможно описать словами.
Многие ребята так и не доехали до дома, умирали от болезней в пути. А когда мы вернулись, оказалось, что возвращаться некуда. Дома были разрушены, одни руины. Мы копали землянки под корнями деревьев, там и жили.
Сейчас я смотрю на детей и думаю только об одном: пусть они никогда не узнают, что такое война. Пусть живут под мирным небом, учатся, радуются и любят друг друга. И помните: чтобы выжить и остаться человеком, нужно всем сердцем любить свою Родину. Только это нас и спасло.
(Раздаётся отдалённый шум беспорядочного строя солдат. На экране — тени идущих людей.)

Сцена 11
АКТРИСА 4
В конце сорок четвёртого года мне тогда уже было семь лет, я увидела первых пленных немцев. Немцы шли широкой колонной по улице. И что меня поразило, так это то, что люди подходили к ним и давали хлеб. Я побежала на работу к маме спросить: «Почему наши люди дают немцам хлеб?» Мама ничего не сказала, она только заплакала. Тогда же я увидела первого мёртвого в немецкой форме: он шёл;шёл в колонне и упал. Колонна постояла и двинулась дальше, а возле него поставили нашего солдата. Я подбежала… Меня тянуло посмотреть на смерть вблизи, побыть рядом. Когда по радио объявляли о потерях противника, мы всегда радовались. А тут я увидела: человек как будто спал. Он даже не лежал, а сидел, полускрючившись, голова немного на плече. Я не знала: ненавидеть мне его или жалеть? Это был враг. Наш враг! Не помню: молодой он или старый? Очень усталый. Из;за этого мне было трудно его ненавидеть. Я тоже маме об этом рассказала. И она опять плакала.
(Медленно набирается яркий свет на сцене. Актёры встают со своих мест.)
АКТЁР 1
Не помню, какая в тот день была погода, но мне всю жизнь кажется: солнце светило особенно ярко, и весь город высыпал на улицы. Мы гуляли все вместе: мама, тётя Тина, я и мои двоюродные братья восьмилетний Женя, на которого я во всём равнялся, и трёхлетний Толик. Он вечно путал ботинки, а на улице всё норовил броситься к каждому военному с криком: «Мой папа!» и смущал незнакомых мужчин.
В тот праздничный день Толику дали чуть больше свободы, и он бежал впереди всей нашей «команды» по бульвару. Вдруг остановился, наклонился и что;то поднял с земли.
ГОЛОС ТЁТИ ТИНЫ
Толя, брось сейчас же, ничего не подбирай! Покажи, что ты нашёл? Да это же подкова! Молодец! В такой день нашёл подкову, говорят, она приносит счастье. Значит, скоро приедет папа! Я тоже очень хотел, чтобы папа поскорее вернулся. И потому всё глядел себе под ноги, надеясь на чудо. И чудо случилось!
(Актёр поднимает подкову.)
Я увидел её ещё издали ржавую, изогнутую дугой, словно она ждала именно меня. Схватив подкову, я высоко поднял её над головой и закричал так, что все вокруг обернулись:
АКТЁР 1
Мамуля, я тоже нашёл подкову! Скоро папа с войны приедет!
ГОЛОС прохожих.
Ну, раз ты нашёл подкову в такой день, теперь;то он обязательно приедет!
ДРУГОЙ ГОЛОС
Если дожил до победы, конечно!
(Актёр передаёт подкову другому актёру. Тот прижимает её к груди. Подкова идёт по цепочке и возвращается к Актёру 1.)
Мы с мамой принесли подкову домой, обернули «серебряной бумагой» и повесили на гвоздь над дверью. И подкова не обманула — папа действительно приехал!
(На экране появляется фигура мужчины. Актёры берут детские фонарики и зажигают их. На экране появляются имена детей войны.)
Поля Дашкевич — 6 лет.
Женя Белькевич — 6 лет.
Зина Приходько — 4 года.
Клава Бочарова — 5 лет.
Галя Фирсова — 9 лет.
Толя Колесников — 6 лет.
Римма Коровина — 7 лет.
Валя Потарайко — 6 лет.
Таиса Насветникова — 7 лет.
Юра Белоковский — 7 лет.
Актёр 1 (направляет лучик на экран).
Дети войны, вы детства не знали.
Ужас тех лет от бомбёжек в глазах.
Актриса 1 (направляет свой лучик на экран).
В страхе вы жили. Не все выживали.
Горечь-полынь и сейчас на губах.
Актёр 2 (так же направляет лучик на экран).
Дети войны, как же вы голодали…
Как же хотелось собрать горсть зерна.
Актриса 2.
На зрелых полях колосья играли,
Их поджигали, топтали… Война…
(Остальные актёры повторяют действия с фонариком.)
Актёр 3.
Чёрные дни от пожаров и гари
Детским сердцам непонятны они.
Актриса 3.
Зачем и куда тогда вы бежали,
Всё покидая, в те горькие дни?
Актёр 4.
Где ж вы, родные мои, отзовитесь?!
Сколько же лет разделяло людей?
Актриса 4.
Дети войны, как и прежде, крепитесь!
Больше вам добрых и радостных дней!
(Раздаётся отдалённый шум мотора самолётов. Фонарики поочерёдно начинают гаснуть. Звук самолётов нарастает. На экране исчезают имена. Появляются слова, их пишет детская рука.)
«Если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей… Потому что после неё невозможно остаться нормальным человеком».
Саша Гельман.
(Затемнение. Звук самолётов продолжается.)