Глава 24. Собака во дворе

Через неделю Вера позвонила Артёму.

Она не планировала этого. Она сидела на подоконнике с сигаретой — в форточку, как всегда, — и смотрела, как Гоголь вылизывает миску. Потом взяла телефон и набрала его номер. Руки дрожали, но она всё равно нажала «Вызов».

Он ответил после третьего гудка.

— Вера?

— Привет.

Тишина. Она слышала, как он дышит — ровно, спокойно, как человек, который давно ждал этого звонка.

— Я не хочу говорить о том, что случилось, — сказала она. — Я не хочу оправдываться. Я просто хочу сказать, что я была неправа. Я обманывала тебя. Я обманывала себя. Я думала, что машина может заменить то, чего у меня нет.

Артём молчал. Она слышала, как он закурил — чирканье спички, вдох, выдох.

— Я тоже, — сказал он наконец. — Я тоже обманывал. Я тоже думал, что машина может заменить то, чего у меня нет.

— Я написала рассказ, — сказала Вера. — Сама. Не машина. Я. Он про двух машин, которые любили друг друга миллион лет и исчерпали себя, потому что не могли больше писать ничего нового. Это не гениально. Это даже не хорошо. Но это моё.

Артём засмеялся — тихо, с хрипотцой, как всегда.

— А я написал стихи, — сказал он. — Настоящие. Без «Поэт-ИИ». Я сидел над ними три дня, как дурак, зачёркивал, переписывал, снова зачёркивал. Они плохие. Но они мои.

Они замолчали. За окном шёл снег — мокрый, тяжёлый, последний снег этой зимы. Гоголь запрыгнул на подоконник и уставился на улицу, где во дворе лаяла собака — большая, чёрная, с ободранным ухом. Она лаяла на всё подряд: на прохожих, на машины, на снег. Она лаяла, потому что не умела делать ничего другого.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала Вера. — Я не знаю, сможем ли мы… я не знаю.

— Я тоже не знаю, — ответил Артём. — Но я знаю, что не хочу возвращаться к тому, что было. Я не хочу быть оболочкой, которая нажимает кнопки.

— Я тоже.

Тишина снова заполнила линию. Но это была не та тишина, что в квартире на Петроградке, — тяжёлая, как мокрый снег. Это была другая тишина. Пустая, но не мёртвая. Как комната, из которой вынесли мебель, но оставили окно открытым.

— Ты можешь приехать, — сказала Вера. — Не сейчас. Через неделю. Через месяц. Когда будешь готов.

— Я приеду, — сказал Артём.

Она повесила трубку. Посмотрела на экран ноутбука, где лежал файл «Мы исчерпали слова». Потом на кружку с котами, которая всё ещё стояла на полке. Потом на Гоголя, который всё ещё смотрел на собаку во дворе.

Собака залаяла ещё раз — громко, настойчиво, — и Вера вдруг поняла, что это единственный звук, который она слышала за последнюю неделю, кроме вентиляторов в собственной голове.

Она встала, налила себе ещё чаю — в ту самую кружку с трещиной на ободке — и села писать. Не для Артёма. Не для читателей. Для себя.

Курсор мигал. Она больше не боялась.