Душа фермы. Дама со Щелкунчиком

День обещал быть насыщенным и интересным. В кои-то веки мы с семьей собрались посетить жемчужину культурной жизни страны — Большой театр. Причем не по собственному желанию, а по приглашению уважаемого человека. Он захотел сделать приятный подарок нашим деткам и дал нам возможность полюбоваться балетом «Щелкунчик». И не то чтобы мы были совсем уж бескультурными и не стремились к прекрасному, просто для любого фермера нарушение привычного ритма жизни — это целая трагедия с кучей сопутствующих проблем. Хозяйство ведь как живой механизм: уедешь на день, и козы немедленно организуют ОПГ, куры объявят забастовку, а огурцы коллективно увянут от тоски.

Но дети упорно просились «на балет»! Хотя я подозреваю, что больше всего им хотелось нацепить парадно-выходные платья и просто «прошвырнуться» по Москве. Кое-как договорились с кумой, чтобы она подстраховала наше сумасшедшее стадо, натянули на себя лучшие наряды, навели прически (непривычно пахнущие лаком сильной фиксации, а не навозом и парным молоком) и поехали.

Въезд в Москву по Варшавке сразу не сулил ничего хорошего: город намертво вставал в свои привычные, глухие пробки. Поняв, что в этой очереди мы скорее встретим пенсионный возраст, чем доедем до центра, мы кое-как добрались до метро «Академика Янгеля», припарковали авто и дальше отправились подметать подолами вечерних платьев московский метрополитен.

Успели вовремя. Зашли в Большой со служебного входа, и — вы не поверите — нас ждала Царская ложа! Было смешно: мы явно чувствовали себя не в своей тарелке. Под потолком сияла огромная люстра, похожая на хрустальное солнце, а мы сидели на бархатных стульях и изо всех сил старались держать спины прямо, будто у каждого в корсет был зашит черенок от лопаты. Народ в партере тихонько поглядывал на сидящих в нашей ложе. Это были достойные тетки, дядьки и детки — все в брюликах, с золотыми запонками весом в полкило и явно не колхозники. Лица гладкие, мысли сытые, на лбу написано «VIP». Мы выглядели ничуть не хуже остальных, но чувствовали себя ужасно. Будто мы воробьи, которые случайно прорвались на банкет к павлинам и теперь боятся чихнуть, чтобы не растерять перья.

Уже на середине первого акта, под сказочную музыку Чайковского, всем нам срочно приспичило ехать домой. На сцене порхали хрупкие балерины, а у нас в головах на полную громкость включился зов предков. Мужу внезапно понадобилось полить огород (огурцы ведь там, бедные, сохнут без отцовского пригляда!), мне — срочно попасти коз (вдруг наша Зорька сейчас так же самозабвенно скачет по грядкам с капустой?), а девчонкам вне плана приспичило подоить корову Марту, а то животина на нервной почве выдаст вместо молока кефир. Дождавшись антракта, мы гордо, но очень быстро свинтили из театра с одним только желанием: побыстрее уехать из этой душной Москвы, сорвать с себя эти пыточные наряды и напялить родные, застиранные рабочие шорты и майки.

Из метро вылетали как на крыльях! У самого выхода со станции стоял постовой милиционер, а возле его ног лежал молодой пес, близкий метис ротвейлера, в хорошем, но потрепанном ошейнике. На животе у него красовался след от ожога, а в глазах стояла такая вселенская тоска, что я утонула в них мгновенно. Как заколдованная, забыв про шёлк платья, я протянула к собаке руку. Он встал, смачно лизнул ладонь от запястья до локтя и пошел за мной. Постовой напоследок хлопнул его легонько по заду рацией со словами: «Иди, тетка хорошая!»

И мы пошли! Триумфально вышли из метро, с гордым видом подошли к машине, в которой уже сидела моя семейка, рванувшая вперед в тот момент, когда я затормозила возле собаки. Глаза у мужа и детей были по сто рублей! Я величественно открыла дверь и пригласила своего нового друга размером с хорошего кабанчика разделить со мной эту дальнюю поездку.

Муж заорал как потерпевший! Смотрел на меня так, будто я среди бела дня пытаюсь запихнуть на заднее сиденье нашей новенькой, чистенькой легковушки живого бурого медведя, причём непременно вместе с гармошкой, цыганами и дрессировщиком. Сказал, чтобы я немедленно закрыла дверь и чесала домой пешком вместе со своим новым ухажёром. Ну и ладно! В слезах, в соплищах, с размазанной по щекам тушью и в уже безнадёжно грязном вечернем платье, но ужасно гордая «дама с собачкой» (которая весила как три центнера элитного комбикорма), я гордо продефилировала пешком в сторону области. Муж медленно ехал рядом по обочине, хрипел в открытое окно и орал мне призывы одуматься и не позорить семью на всю Варшавку! А я, не сбавляя шага, припоминала ему поимённо всех Бобиков, Тобиков и хромых уток, которых он когда-то приволакивал домой, заставляя меня их лечить, кормить и вытирать за ними лужи. Дети в салоне устроили бунт, ныли, вовсю жалели собаку, которая устала идти с бешеной мамой, и хором твердили, что пёсика нужно подвезти.

Пёс шел за мной как приклеенный! И эта преданность абсолютно чужому человеку растопила мужскую оборону всего через пару километров. Муж сдался и открыл дверь. Уже через несколько минут мы с моим новым другом победно ехали в машине, и тут… его нежный желудок, не привыкший к столичным стрессам и высоким скоростям, выдал протест. С непривычки пса начало бурно и радостно тошнить прямо на моё новое парадное платье! И ладно бы разок — он делал это честно, самозабвенно и с душой все семьдесят километров до самого дома! Настоящий фонтан балетного искусства! Но разве фермеров этим испугаешь? Мы и не такое в хлеву видели! Фигня! Машину мы потом отмывали три дня с хлоркой, платье со спокойной совестью похоронили на помойке, собаку — вылечили.

Камаз прожил у нас еще 12 лет. Сначала его назвали Мальчиком — в честь собаки, трагически погибшей в метро. Но когда он окреп, отъелся на домашних харчах и осмелел, то за свою неуемную энергию, таранную силу и мощь стал Камазом. Если этот танк бежал радоваться, то сносил и заборы, и хозяев. При этом это был необыкновенно талантливый пес: он без всякого обучения мог выполнять любые команды, крутил цирковые кувырки, а уж как он умел изображать голосом завывание матерого волка — все соседские куры неслись на лету от страха! Ему нужно было выступать в цирке или... в том самом Большом театре, в труппе эксцентричного балета. Он родился актером.
А в конце жизни мы ласково называли его Камушек. Больное сердце поубавило пыл и подвижность, он всё больше лежал на крыльце, грел седой нос на солнышке и спал. Он ушел от нас тихо, во сне... 1 мая... под пение птиц и дыхание весны.
Камушек, ты всегда со мной! Я надеюсь, ты тоже вспоминаешь там, на радуге, как здорово и с каким ветерком мы с тобой прокатились на тачке в тот сумасшедший летний день по Москве!