Вселенский класс Арыси

«Деда, а у вас в классе были разные народы?»

— Деда, а у вас в классе были разные народы?
Айгуль сидит у меня на коленях, а Артём — рядом, делает вид, что ему всё равно, но уши торчком.
— Были, — говорю я. — Ещё как были. Весь мир был в нашем классе. Весь мир, понимаешь? В одной комнате, за партами, у окна, из которого видны карагачи нашего школьного двора. И пахло от этого мира — оливковым маслом, морковкой по-корейски, лепёшками, мазутом от составов. Всё сразу. Так и жили.
— Весь мир? — не верит Артём.
— Весь. Слушайте.
И я снова становлюсь Сашкой. Пятиклашкой. В рубашке, выгоревшей на солнце, с портфелем, который тяжелее меня самого. И вокруг меня — они. Мои друзья. Мой класс. Пятый «Б». Вселенский.

Перекличка

— Сашка, — говорю я, — ты кто?
— Русский.
— А Мишка?
— Украинец. Он из-под Полтавы, только уже не помнит, где это.
— А Ахмет?
— Казах. Из аула под Арысью.
— А Ставрос?
— Грек. Его дед приехал сюда из Греции, а отец работает на железной дороге. У них дома всегда пахнет оливковым маслом и ещё чем-то — не пойму. Может, морем.
— А Ким?
— Кореец. Его бабушка готовит морковку по-корейски так, что пальцы отгрызть можно. Она острая, красная, и мы все её любим.
— А Фарид?
— Иранец. У него глаза чёрные, как маслины, и он умеет рисовать тигров. Настоящих. Как в кино.
— А Ганс?
— Немец. Он говорит по-русски с акцентом, и мы сначала смеялись, а потом привыкли. Он аккуратный, как часы, и всегда сдаёт тетради первым. И ещё он единственный, кто умел завязывать галстук. Мы все к нему бегали перед праздниками.
— А Тимур?
— Татарин. У него бабушка поёт песни, которых я не понимаю, но слушаю, потому что красиво.
— А Рустам?
— Дунганин. Он знает травы, которые мы не знаем, и умеет делать такие лепёшки, что мы все стоим вокруг и ждём.
— А Ли?
— Китаец. У него отец работает на вокзале, а мать шьёт. Ли рисует иероглифы — красивые, как узоры, — и говорит, что это стихи.
— А Света?
— Русская. Но она говорит, что у неё бабушка из Казахстана и дед из Кореи, и поэтому она сама не знает, кто она. Мы говорим: «Ты — Света. Этого достаточно».
Вот такой был класс. Пятый «Б». Вселенский. Казах, грек, русский, кореец, иранец, немец, татарин, дунганин, китаец, украинец — и ещё, и ещё. Мы были как степь: разная трава, а земля — одна.

Песни и танцы

— Деда, а вы пели?
— Пели. Всё пели. На всех языках. На уроках музыки, на праздниках, на переменах.
Мы пели русские песни — про рябину, про степь, про то, что «широка страна моя родная». Мы пели украинские — про галочку, про вербу, про то, что «чорнобривці в нас вросли у восени». Мы пели казахские — «Дудар-ай», «;ара тор;ай», «Атамекен». Мы пели корейские — не помню слов, но помню мотив, тягучий, как река. Мы пели греческие — про море, про солнце, про то, что «;;;; ;;;;; ;;;» — за здоровье. Мы пели иранские — негромко, красиво, будто кто-то читал стихи. Мы пели немецкие — «Oh, du lieber Augustin», и Ганс дирижировал, а мы фальшивили, и он сердился, и это было смешно.
Помню, как Ахмет выводил «;ара тор;ай» — высоко, тонко, — и мы замолкали, потому что было красиво. Помню, как Ставрос вставал в круг, и мы брались за руки, и шли, и шли — «сиртаки», — и это было как течение, как вода, которая не останавливается. Помню, как Ли рисовал в воздухе иероглифы и говорил, что это стихи, и мы смотрели и не понимали, но чувствовали: красиво.
И танцевали. Казахский «Кара жорга» — Мишка, украинец, так отплясывал, что все удивлялись: «Мишка, ты же хохол!» А он говорил: «Я — аршавин». Мы не понимали, что это значит, но смеялись. Танцевали русскую «Калинку» — Ахмет, казах, так выкидывал коленца, что мы аплодировали. Танцевали корейский танец с веерами — Ким приносил их из дома, и Света махала веерами, и это было красиво. Танцевали греческий «сиртаки» — Ставрос вставал в круг, и мы брались за руки, и шли, и шли, и это было как течение, как вода, которая не останавливается.
— И никто не смеялся? — спрашивает Айгуль.
— Смеялись. Но не зло. По-доброму. Потому что все понимали: мы разные. Но мы — вместе. И это было главное.

Уроки казахского языка

— Деда, а какой был самый любимый урок?
Я улыбаюсь. Я знаю, что она спросит. И я жду этого вопроса.
— Казахский язык, — говорю я. — Мы все до потери пульса любили уроки казахского языка.
— Почему?
— Потому что учительница была — золото. Её звали Айгуль Смагуловна. Она была невысокая, с тёмными волосами, собранными в пучок, и глазами, которые умели смеяться. И она рассказывала нам о великой культуре Казахстана — так, что мы слушали, раскрыв рты. О том, как жили кочевники. О том, как строили юрты. О том, как пели домбры. О том, как Курмангазы играл «Адай», и степь плакала. О том, как Абай писал свои слова назидания. О том, как Толе-би говорил: «Будь честным — и будешь богат». Она говорила, и мы понимали: это — наше. Всех нас. Не только Ахмета. Всех.
А потом — последние десять минут урока. Айгуль Смагуловна закрывала учебник, поправляла очки и говорила: «А теперь — Алдар-Косе». И мы все выпрямлялись. Потому что знали: сейчас начнётся. Она доставала тонкую книгу с картинками, открывала на заложенной странице — и мы читали. По очереди. Разными голосами. Кто-то — хриплым, кто-то — тонким, кто-то — как старик, кто-то — как мальчишка. И класс замирал. Потому что в эти десять минут мы были не просто классом. Мы были — народ.
Мы читали про Алдара-Косе — безбородого обманщика, хитреца, который обводил вокруг пальца баев, жадных и глупых. Мы читали про то, как он продал осла, который не хотел идти. Как он оставил бая с носом. Как он выиграл спор с самим ханом. Мы читали и смеялись, и хлопали, и кричали: «Ещё! Ещё!»
— И это было чудо? — спрашивает Артём.
— Чудо, — говорю я. — Потому что в эти десять минут мы были не просто классом. Мы были — народ. Один народ. Мы сидели вместе — казах, грек, русский, кореец, иранец, немец, татарин, дунганин, китаец, украинец — и слушали про Алдара-Косе. И это было наше. Общее. Потому что сказка — она не про казахов. Она про хитрость, про ум, про то, что маленький может победить большого. Это — для всех. Это — вселенское.

Мазандаранский тигр

— Деда, а что было самое главное?
— Кино, — говорю я. — Мы все ходили на «Мазандаранского тигра».
— А кто это? Тигр?
— Нет, — смеюсь я. — Не тигр. Человек. Борец. Иранец. Его звали Имам Али Хабиби. Он был чемпионом мира и Олимпийских игр, а в Иране его называли «Мазандаранским тигром» — за силу, за ярость, за то, что он выходил на ковёр, как тигр выходит из леса. И фильм был про него. Про простого деревенского парня, который стал чемпионом. Про то, как тренер из Тегерана привёл его в большой спорт, и он стал любимцем всего Ирана, а потом встретил девушку, и всё перевернулось.
— И вы ходили на этот фильм?
— Все. Весь класс. Пятый «Б». Казах, грек, русский, кореец, иранец, немец, татарин, дунганин, китаец, украинец. Мы сидели в зале, и когда на экране появлялся Хабиби — не актёр, а он сам, настоящий, — мы все поворачивались к Фариду. Иранцу. Нашему Фариду. И стучали ему по плечу. Просто так. Потому что он был наш. Потому что Хабиби был его. Потому что мы хотели, чтобы он знал: мы с ним. Мы — за него.
Фарид сначала стеснялся. Сидел, втянув голову в плечи, и делал вид, что не замечает. А потом привык. И когда Хабиби побеждал — а он всегда побеждал, потому что это кино про победу, — Фарид поднимал кулак. И у него на глазах были слёзы. Мы делали вид, что не замечаем. Потому что понимали: это не от слабости. Это от гордости. И зал гудел. И это было — единение. Настоящее. Без кавычек.
— А потом?
— А потом мы все хотели заниматься казахша курес. Борьбой. Чтобы стать как Кобланды-батыр — великий воин, защитник народа. И как Хабиби — сильный, быстрый, красивый. Мы ходили в секцию — кто мог, — и боролись на матах, и падали, и вставали, и снова боролись. И никто не спрашивал, кто ты по национальности. Потому что в борьбе — все равны. Потому что в борьбе — ты просто человек. Мальчик. Джигит.
Артём молчит. Потом говорит:
— Деда, а Хабиби был иранцем, а Кобланды — казах. Они что, похожи?
Я смотрю на него. И думаю: вот он. Вот вопрос. Настоящий.
— Похожи, — говорю я. — Оба — борцы. Оба — защитники. Оба — тигры. Только один жил в степи, а другой — в горах Мазандарана. Но сила — она одна. Смелость — одна. И любовь к своей земле — одна. Понимаешь?
Артём кивает. Медленно. Будто пробует на вкус.
— И вы стучали по плечу Фарида?
— Стучали. Каждый раз. Когда Хабиби выходил на ковёр. Когда побеждал. Когда поднимал руки. Мы стучали, и Фарид улыбался — первый раз за весь фильм, — и мы знали: он понял. Он понял, что мы его не просто терпим. Что мы его любим. Что он — наш. Пятый «Б». Вселенский.

Вселенское житие

— Деда, а что такое вселенское житие?
Я молчу. Думаю. Как объяснить?
— Вселенское житие, — говорю я, — это когда весь мир — в одном классе. Когда ты сидишь за партой, а рядом с тобой — грек, кореец, иранец, немец, татарин, дунганин, китаец, украинец, казах. И ты понимаешь: они — разные. Но они — твои. Ты знаешь их песни. Ты танцуешь их танцы. Ты читаешь их сказки. Ты стучишь по плечу иранца, когда на экране тигр. И ты любишь уроки казахского языка, потому что они — для всех. Потому что Алдар-Косе — он не казахский. Он — вселенский. Он — наш.
Артём молчит. Потом говорит:
— Деда, а мы можем поехать в Арысь? Ну, туда, где был твой класс?
Я смотрю на него. И понимаю: он хочет не Арысь. Он хочет то, что было у меня. А этого уже нет. Но я говорю:
— Можем. Только это будет другая Арысь. Другая. Но люди будут. Разные люди. И ты будешь смотреть на них и думать: вот. Вот оно. Вселенское житие. Оно не в одном классе. Оно — везде. Надо только уметь видеть.

Пятый «Б»

Я далеко. Очень далеко. Мой язык стал чужим для этого ветра, а моя кожа забыла, как обжигает арысское солнце. Но я помню. Пятый «Б». Вселенский класс. Казах, грек, русский, кореец, иранец, немец, татарин, дунганин, китаец, украинец. Мы пели песни всех народов. Танцевали танцы всех народов. Но все до потери пульса любили уроки казахского языка. И последние десять минут — Алдар-Косе. Безбородый обманщик. Наш. Вселенский.
И ещё — кино. «Мазандаранский тигр». И мы стучим по плечу Фарида. И Фарид поднимает кулак. И у него на глазах слёзы. И мы делаем вид, что не замечаем. И зал гудит. И это — единение. Настоящее. Без кавычек.
И казахша курес. И Кобланды-батыр. И тигр. И мы — мальчишки. Джигиты. Вселенские.
«»»

***

Внуки мои, запомните: был такой класс. Пятый «Б». В нём учились разные народы. И они пели, танцевали, читали сказки. И любили уроки казахского языка. И стучали по плечу иранца, когда на экране был тигр. И хотели стать как Кобланды-батыр. И это было — вселенское житие. Настоящее. Без кавычек. И это — память. Арысская. Навсегда.