Заложник

    Петька Пичугин в деревне имел репутацию сурового казака, не беда, что ростом он был небольшого, и ноги колесом, но издалека была видна его казацкая стать. Работал он скотником на деревенской ферме, любил лошадей и на досуге выпить с мужиками. Вот уж когда язык Пичугина развязывался, не зная удержу, раскрывая семейные тайны казака, хотя тайны эти были так себе — все знали, как сурово обходится Пичугин со своей женой. «Я свою жену держу в ежовых рукавицах.— хвастался подвыпивший Петька,— Еще, когда в жены брал, сразу сказал: «Да убоится жена мужа своего!» Мужики качали головами и недоумевали: как можно обидеть такую кроткую женщину?! Заметив живой интерес своих товарищей, Петька продолжал: «Вот пришел как-то я с работы поздно, жрать хочу, а борщ не так сварен, немного лучок подгорел, и такое во мне негодование… И не поверите, увидела Домна во мне такую обиду и несет мне розгу, которая за печкой на всякий такой воспитательный случай стоит в подсоленной воде, и вручает мне эту розгу, и говорит: «Секи меня, Петр Иванович! Будет мне, дурной бабе, наука!..» И я секу. А что поделать?..— Пичугин разводил руками и, как бы нехотя признавался в таком, от чего у подвыпивших мужиков мурашки по коже разбегались,— Когда розга не помогает, тогда приходится мне Домну по щекам хлестать!..» «Так уж сразу и по щекам?!» — недоверчиво переспрашивали мужики. «А что тут поделаешь?..— удрученно вздыхал Пичугин и выпивал до краев налитый в стакан самогон,— Жена сама лицо подставляет, да еще приговаривает: «Хлещи меня, Петр Иванович! Будет мне, дурной бабе, наука!..»

     Вечером пьяненькие мужички возвращались по домам в свои семьи и передавали женам все, что пришлось им услышать от Пичугина, приправляя рассказы нравоучительными комментариями: вот какой у тебя я примерный муж, даже пальцем тебя ни разу не тронул, а Петька-казак свою жену бьет!.. То, что попадало на слух некоторым деревенским женщинам, тотчас перекочёвывало на языки и, обрастая щекотливыми подробностями, гуляло по деревне из дома в дом. В глазах деревенских женщин Пичугин виделся домашним деспотом, они участливо смотрели на Домну и говорили ей:

— Зачем ты, Домна Никитична, этого Пичугина терпишь? Лучше развестись, чем с таким аспидом жить.
 
    Домна Никитична кротко пожимала плечами, прикусывала нижнюю губу, отмалчивалась и с достоинством несла свою небывалую красоту по деревне, отчего обитатели деревни задавались одним и тем же вопросом: «Как можно обидеть такую женщину?..»

    Даже председатель сельсовета однажды вызвал Пичугина к себе на беседу и целый час рассказывал ему о счастливых семьях, не забыв упомянуть и о своей добропорядочной семье. Напоследок сурово пригрозил пальцем, чтобы впредь руки не распускал, супругу не угнетал,— «…иначе будет с тобой, Петруха, разговор иного характера». Петр в ответ тряхнул своим рыжим чубчиком, который тщательно завивал на казачий манер, и молодцевато вышел из кабинета председателя.
 
    Как-то Пичугин, сильно припозднившись, возвращался с работы, был он не один, рядом шел Никита Кокорин, недавно поселившийся с семьей в деревне. Он многое слышал про Петьку-деспота и, как и все обитатели деревни, осуждал его и при этом не отказывался выпить с героем деревенских сплетен. Проживший в деревне чуть больше месяца, Кокорин еще ни разу не видел супругу Пичугина, но был наслышан о ее несказанной красоте и кротости. Пол пути приятели прошли молча, потому что пока выпивали, наговорились досыта, поэтому и обсуждать было нечего, к тому же обоих сильно штормило от выпитого. Когда впереди в потемках показался приземистый домик Кокорина с уютно светившимися окнами, Никита разволновался — жена пьяных недолюбливала и однажды запретила ему, подвыпившему, появляться на пороге дома. Последние дни августа теплых ночей не обещали — ночевать в подворотне Никите не хотелось, и он по-собачьи глянул на приятеля. Пичугин сочувствующе выслушал товарища, похлопал Кокорина по плечу и, приглашая в гости к себе переночевать, сказал:

— Бедолага. Мне такого моя жена никогда не скажет, даже не заикнется об этом…— Петьку при виде угнетенного Кокорина понесло на откровение,— Моя Домна, когда я захочу, а хочу я каждый вечер, сама ставит на стол бутыляшечку, а на закуску все, что с утра ей закажу — борщец, картоху жаренную, капустку и грибочки, котлеты и много чего вкусного для моего удовольствия.— Никита жалобно вздохнул, а Пичугин только разошелся,— А сама, представь себе, сядет рядом на табуреточке, сидит и не притрагивается к еде, только преданно на меня смотрит и приговаривает: «Кушайте, любимый муж мой, Петр Иванович,— никогда по-другому не называет, только уважительно: «Петр Иванович»! Кушайте, Петр Иванович, а я после тебя остатки доем.»

    Никита слушал и вздыхал, он печальным взглядом проводил удаляющийся от него в темноту домик со светящимися окнами и неожиданно разоткровенничался перед новоиспеченным товарищем:

— А я люблю свою Танечку, и она меня тоже очень любит, конечно, супруга моя строгая, но у нас двое ребятишек — старшему скоро семь лет, а младшей будет три года,— вот и не хочет она, чтобы наши дети видели пьяненького папу.

— «Танечка».— саркастически крякнул Пичугин, но на правах старшего товарища снисходительно одобрил,— Это, конечно, хорошо.— потом, немного подумав, признался,— А у нас с Домной детей нет, но собираемся завести…

    Вдруг ему стало грустно, а когда впереди показался большой дом Пичугиных, разволновался — окна в доме не светились уютным светом, как у Кокорина, они смотрели на улицу холодной отрешенностью, только на кухне печально светилась лампочка под потолком. «Домна меня ждет, не спит…», — с тревогой подумал Петька и покосился на приятеля, который старался от него не отстать в потемках.

— Жена меня ждет.— повторил Петька вслух свою мысль и ободряюще добавил,— Домна без меня не засыпает. Ох, и накушаемся мы седня…

    Но чем ближе становился дом, тем больше хотелось ему оттянуть неизбежную встречу,— как-то недобро и предупреждающе, глянула на него сегодня Домна Никитична. «Однако не станет же, в самом деле, супруга из-за какой-то безделицы устраивать скандал,— успокаивал себя Пичугин, искренне считая не купленную по забывчивости соль на заготовки, безделицей, которая может разжечь негодование Домны,— в конце концов, я не один, и это обстоятельство немного сдержит крутой характер супруги.» О деревенских сплетнях про деспота-мужа, к которым он был причастен, Петька не подумал, считая и эти россказни пустячной безделицей. У калитки он остановился и сказал:
 
— Вот сейчас ты прочувствуешь мое гостеприимство.

— Может, мне все-таки пока на улице?..— неуверенно спросил Кокорин, заметив взволнованность Петра,— Я могу и подождать, а когда Танечка с детьми уснут, незаметно проберусь в дом… А то ведь ночной гость как-то не удобно.

— Еще чего,— заговорил шепотом Пичугин,— у меня удобно!.. Домна против сказать не посмеет, она даже, обрадуется такому позднему гостью. А пока жди здесь, а я разведаю, вдруг жена несоответственно гостю одета.

    Последние слова Пичугин сказал торжественно, как будто в качестве гостя был не простой скотник Кокорин, а лично губернатор, вдруг заехавший по дороге заночевать к казаку, но этим еще сильнее обеспокоил Никиту. Петька скрылся в потемках своего большого двора, который странным образом сократился до размера носового платка — в темноте он то и дело натыкался то на бочку с водой, то на кучу дров, сваленных посреди двора, и на какие-то предметы, вдруг оказавшиеся на его пути к крыльцу. Один раз чертыхнулся, запнувшись о грабли, помянув недобрым словом несчастное орудие и проклятую лампочку, которая некстати перегорела неделю назад. У двери в сени Пичугин замер и прислушался, как будто не к себе пришел, а забрался в чужой двор. За дверью стояла тишина, и это настораживало. Петька зашел в полумрак сеней, припал ухом к двери — опять ни звука, но были запахи, смешивающиеся в один умопомрачительный запах, разрывающий его аппетит, по нему Пичугин угадал, что приготовила Домна на ужин — это были: борщ, картошечка отварная и его любимые котлетки, еще пахло стряпней — Пичугины хлеб в магазине не покупали, Домна Никитична сама была отменной стряпухой. Постояв около минуты, Петька открыл дверь, вошел в кухню и сладким голосом сказал:

— Домна Никитична, голубушка, это я, муж твой — Петруша. Не соблаговолишь ли встретить меня с гостем?
 
    В ответ была тишина, что означало: супруга благосклонно приняла эту просьбу. Воодушевленный таким молчанием Домны Никитичны, Петька вернулся к приятелю. Никита сначала упирался, мол как-то неловко ему на ночь глядючи в гости, но только для виду, потому что, польстившись обещанием сытного ужина, вкуснее которого он никогда в своей жизни не кушал, дал себя быстро уговорить, и поплелся в гости.
 
    Когда Никита Кокорин вошел в дом Пичугиных, он остолбенел в изумлении — кухня встретила гостя не только аппетитным запахом, который парил над столом, но и такой чистотой, что он долго не решался шагнуть с порога на выскобленный до блеска пол, устланный цветными домоткаными дорожками. Русская печь, свежевыбеленная в нежно синий цвет, главенствовавшая в кухне, словно барыня, была натоплена; лежанка на печи занавешена легкой сиреневой, отутюженной занавеской, окно смотрело на улицу вымытыми стеклами — во всем на кухне была видна рука опрятной хозяйки,— ничего случайного, неуместного здесь не было, кроме, разве что, фотографии Московского кремля середины прошлого века, висевшей над кухонным столом, который к приходу хозяина дома был сказочно накрыт, от чего у самого Пичугина и его гостя навернулись на губах слюнки.
 
— Ну, чего встал на пороге, проходи!— с широким, хлебосольным жестом сказал Пичугин, приглашая гостя к столу,— Вот, как я и говорил давеча, всего моя Домна наготовила — борщ со сметанкой, картоха под маслицем, а вот мои любимые котлеты, такие только Домна Никитична умеет готовить! Вот и грузьдички с лучком — недавно собрали… Ну, чего долго говорить, давай, садись, и намахнем по рюмашечки!..

    От всего увиденного, уже вкусившего ноздрями кушанье, у Кокорина голова пошла кругом, и желудок предательски заурчал, как будто в нем поселился давно проголодавшийся зверь. А Пичугин, пока усаживались за стол, как бы между прочим, хвастливо заметил, что настоечка домашнего производства, потому что он магазинную отраву категорически не употребляет. Графинчик с брусничкой царственно стоял в центре стола и своим запотевшим видом призывал не медлить с напитком, а откупорить и приступить к ужину. Хозяин застолья весело подмигнул приятелю и, недолго думая, стал разливать по стопкам, совсем позабыв, что где-то рядом, в соседней комнате, чего-то терпеливо ждет Домна Никитична.

    Крепкая брусничка пришлась Кокорину по душе, сладким теплом разлилась по телу и заиграла в голове, по душе пришлись и приготовленные гостеприимной хозяйкой блюда, особенно борщ, заправленный домашней сметанкой, и котлеты — ничего вкуснее Никита в своей жизни никогда не ел,— поэтому уже после второй стопки ему невтерпеж захотелось увидеть жену Пичугина.

— А где же, Петр Иванович, твоя хозяюшка?..— решился-таки спросить Кокорин, осушив третью стопку и, немного разомлевший.

— Вот сейчас мы Домну Никитичну и позовем.— смачно хрустя соленым огурчиком, отозвался Пичугин,— Супруга моя, сидит в комнате и ждет, когда муж позовет к столу,— скромница, она ни за что не выйдет к гостю в домашнем халате.

    Недолго думая, разгоряченный настоечкой, Петька властным голосом сурового супруга позвал жену. Никита как-то весь сразу напрягся; когда из соседней комнаты послышался скрип половиц и легкое шуршание, он невольно потянулся в ту сторону, но под ревностным взглядом приятеля налил в стопку очередную порцию настойки и выпил.

    Домна Никитична вышла степенно, как белый, трехпалубный круизный теплоход, плавно покачивая кормой, и от этого ее медленного покачивания у Кокорина застрял в горле кусочек груздя, которым он закусил выпитую настойку перед тем, как вышла хозяйка. На Домне Никитичне был белый, кружевной халатик и белый накрахмаленный чепчик, из-под которого непослушно выбивались каштановые пряди волос. Она кротко присела к столу на маленькую табуретку и молча уставилась на мужа.

    Петька застыл, придавленный к своему табурету взглядом жены, глаза его вдруг забегали по столу, как будто в поисках: что бы еще такое скушать,— он долго не решался посмотреть на Домну. Только Никита Кокорин, ошеломленный выходом хозяйки, смотрел на нее с нескрываемым восхищением и гадал: как можно обидеть такую женщину?.. Вопрос этот возник в голове Кокорина не потому, что Домна Никитична была чудо, как хороша собой — хозяйка дома была такого большого роста, что Петр при своем росте, даже в прыжке, едва ли мог дотянуться до ее прекрасного лица, да и руки хозяйки были не меньше ухвата для чугунка, одной пятерней Домна Никитична могла запросто опрокинуть взъерошенного муженька,— вот отчего он, вдруг такой притихший, сидел и не смел поднять глаз на жену,— догадался Никита и покосился на Пичугина.

— Что-то ты, Петруша, седня не весел.— заговорила Домна Никитична и подсела ближе к столу,— Может, что не так сготовила?.. Так ты скажи мне, и я сразу расстараюсь. Привереда, ежик мой кучерявый.

    Про «ежика кучерявого» Пичугин никому не рассказывал — никакого тебе уважительного «Петр Иванович!»,— когда за «ежиком» последовали «лягушонок пучеглазый», «петушок чубатый», «козленочек златогривый», «тушканчик синеокий», Кокорин растерялся — таких ласкательных эпитетов сам он от своей супруги еще ни разу не удостаивался, а тут прямо зоопарк какой-то в лице поникшего Пичугина.

— Я так люблю своего кузнечика, что просто не могу от чувств.— горячо призналась Домна Никитична и еще ближе подсела к мужу,— Мне надо выпить, Петрушенька,— налей и подай мне закусить.

    Пичугин покорно, не глядя на приятеля, налил в свою стопку настойку и пододвинул ее хозяйке, потом отдал ей свою чашку с борщом, на тарелочке — картошечку и грузди, наконец, молча предложил котлеты, а сам отстранился и поник головой.

— А про гостя ты совсем забыл, мой трудолюбивый мышонок!— всплеснула белыми руками Домна Никитична и неожиданно требовательно добавила,— И себе налей. Он такой забывчивый стал — давеча перегорела лампочка, а Петруша все вкручивает новую и вкручивает… И полешки надо бы во дворе прибрать, а все ему некогда, от зари до зари вкалывает на ферме. Хоть бы пожалел себя, крольчонок мой ненаглядный… Возьми себе чистую тарелку, милый.

    Не говоря ни слова, Петька встал из-за стола, полез в буфет и загремел посудой.

— Осторожно, не разбей там ничего.— предостерегающе сказала Домна Никитична и обратилась к Кокорину,— Помнится, в прошлый раз, когда Петруша полез в буфет, я не досчиталась маминой вазы. Я проплакала всю ночь, а он спал, хоть бы какое сочувствие мне оказал. Вот такой мой воробушек…— женщина смахнула навернувшуюся на глаза слезинку.

    Никита сочувствующе кивал головой, чем дольше он находился в этом доме, тем скорее хотелось ему покинуть его, но как так уйти, не огорчив хлебосольных хозяев, не знал. Пичугин тем временем с тревогой следил за женой, Домна Никитична после выпитой стопки, как видно, забылась и смотрела на него так вызывающе, как будто хотела его нежно удавить в своих не по-женски крепких объятиях — прожив с женой почти девять лет, он научился по одним только ее мелким морщинкам возле глаз считывать, что следует ожидать от этой женщины в следующие минуты,— как бы после очередной стопки она не начала откровенничать, тогда все его казачество перед лицом гостя развеется прахом. Но страшнее было подумать о том, что может произойти, когда они останутся одни. Он побаивался эту большую и строгую женщину, но отказаться от нее не мог, как не мог отказаться от того благостного уюта, которым она окружила его с первых же дней их совместного проживания, и потому чувствовал себя заложником этой благоустроенности и слишком затянувшейся игры — «Петька-казак», которую сам и разыграл, чтобы в глазах односельчан казаться суровым семьянином, которым по сути никогда не был.
 
    Тревожное ожидание почему-то продлилось дольше обычного, Домна Никитична задушевно жаловалась на мужа, но уже без всяких зверушек и пташек, называя его обыкновенно: «Петруша».

— Петруша пришел к нам, и представьте себе, его единственным достоянием был его накрахмаленный чуб, в который я влюбилась,— и ничего, кроме портков при нем… А я девушка крупная, на выданье, мне замуж невтерпеж, а парням подавай миниатюрных красавиц,— сколько горьких слез я пролила… А Петруша заметил и предложил жениться. Вот так здесь мы и оказались.

— Так вы не здешние?!— удивился Кокорин.

— Приезжие мы.— слабо улыбнулась Домна Никитична,— Из Иркутской области, из Синякина. Маменька была против жениха, а Петруша потом такое натворил, что пришлось нам сюда перебираться.

— Что же такое он сделал?— поинтересовался Кокорин и налил хозяйке настоечку.

    Домна Никитична с благодарностью приняла стопочку, подцепила на вилку кусочек груздя и, обмакивая его в сметане, исподлобья покосилась на мужа и заговорила вкрадчивым голосом:

— А Петруша из колхозного табуна коня украл, он так хотел понравиться Софье Алексеевне, маменьке моей, что решился на отчаянный поступок и прогадал, потому что она воровства не терпела и велела Петруше с глаз долой выметаться, так что пришлось нам перебираться сюда, подальше от маменькиных глаз и знающих про нас соседей.
 
    Про «знающих соседей» хозяйка дома почему-то сказала насмешливо.

— А что же такое знали про вас соседи?— спросил Никита и хотел налить хозяйке очередную порцию настойки, но Домна Никитична отмахнулась и предложила выпить мужу.

— А ничего такого.— женщина загадочно усмехнулась и протянула мужу стопочку,— Выпей, казак!.. На самом деле Петруша мой ни разу не казак — такой был в Синякина скромник и тихоня,— а здесь, гляди-ка, рассказачился, что и не остановишь, и только диву даешься — откуда такая фантазия у Петруши?!

    Домна Никитична драматично, широко всплеснула руками, и уставилась на мужа. Пичугин едва успел увернуться от ее богатырской пятерни и приготовился к разоблачению, но супруга вовсе не собиралась этого делать и даже, как будто стала за него заступаться:

— Как может казак по всей деревне трепать, что он сурово обращается с женой? Ну, поколотил меня чуток, и молчи! Так нет же, напридумывал такое!.. Вот, если б я била своего мужа, то никому об этом не рассказала. Я же тебя не бью, милый?..

    Домна Никитична нежно глянула на мужа, и тот вдруг заскреб вилкой по пустой тарелке — куда-то внезапно пропала его казацкая стать,— как побитый, поник Петруша головой и не мог поднять глаз на жену. Домна Никитична, между тем, продолжила:

— Посмела бы я хоть пальчиком тронуть своего Петрушу — да ни в жисть я себе такого не позволяла — я только своей любовью и добрым словом воспитываю супруга, а он лампочку вкрутить не может! А полешки сами по себе в дровяник не уберутся… Господи! Хоть бы Буратино струганул из них, что ли?!..
 
    Последние слова женщина выпалила в сердцах и тут же успокоилась, как видно, высказав мужу свое негодование. За столом наступило долгое молчание, и Никите показалось, что хозяева ждут, когда он, наконец-то, уйдет. И Кокорин засобирался. Домна Никитична благосклонно кивнула ему и предложила втроем выпить на «посошок». Пичугин даже не шелохнулся, только грустно глянул на гостя, от чего у Никиты сочувствующе кольнуло в груди: знать, не все в этой семье так, как в деревенских сплетнях,— здесь всем заправляет Домна Никитична!
 
    Через минуту догадка Кокорина подтвердилась,— когда дверь за ним закрылась, раздался грозный окрик: «А ну, сядь на место!.. Ишь ты, розги у него за печкой стоят. Щас мы на них глянем!..»

    И голос этот, несомненно, принадлежал Домне Никитичне.