Сколиоз 9

День №5

— Мам, ну а если я что-то не так сделаю, — жалобно хныкала Аня. — Давай лучше я постель перестелю.

— Не боись! — насмешливо возразила Женя, держась за подоконник обеими руками. — Тебе почти ничего не придётся делать. Просто будешь ходить за мной хвостом и повторять, какая я молодец. Как раз и к зеркалу меня сводишь, а то с мамой никак не дойду.

— Ну Женька, опять всё в кучу смешала, — покачала головой мама и обратилась к Ане: — Хорошо. Только простыню я сама поменяю, а со всем остальным уже ты разбирайся.

Не желая, чтобы кто-то кроме неё самой видел изнанку Жениной беспомощности, мама быстро стянула с клеёнчатого больничного матраса несвежую, покрытую следами тяжёлых первых суток простыню и застелила другой — чистой, отутюженной, пахнущей чем-то неуловимо цветочным.

— Ну всё, теперь твоя очередь, — обернулась она к Ане.

Та кивнула.

Мама помогла Жене развернуться, и они осторожными, короткими шагами тронулись в путь по больничной палате.

— Умничка! Какая же ты у меня молодец! — машинально похвалила мама и осеклась, виновато улыбнувшись.

— Вот видишь, Ань, учись, как надо, — с подчёркнутой серьёзностью бросила Женя.

Сестра, которая в этот момент пыталась натянуть наволочку на вялые подушкины ушки, не выдержала и рассмеялась.

Мика оторвал взгляд от маминого телефона, в котором до этой минуты увлечённо щёлкал цветные шарики. Решив, что девчонки смеются над мамой, он презрительно буркнул:

— Да я бы давно всю домашку сделал, пока она, — Мика пальцем ткнул в сторону Жени, — до дверей доползёт

— А ты в следующий раз приходи прямо с портфелем, — Женя остановилась, переводя дыхание, — кучу времени сэкономишь.

— Дура! —  процедил Мика и показал сестре кулак.

— Сам дурак! — огрызнулась Женя.

— Дети, вы не дома, прекратите сейчас же! — вмешалась мама.

— А пусть она не дразнится! — не унимался мальчик.

— А ты больше сюда вообще не приходи, — зло выкрикнула Женя.

— И не приду, — вконец обиделся Мика.
Он вскочил на ноги и, кусая губы, схватил висевшую на спинке маминой кровати куртку.

— Мик, ну перестань. — Аня попыталась перехватить рукав, но брат с силой оттолкнул её и принялся поспешно одеваться.

— Сынок, ну хватит. Женя просто пошутила, — мама старалась исправить ситуацию.

— Не пошутила, — прошипел он, яростно дёргая застёжку.

Полы куртки не сходились. Мика, что-то вспомнив, сунул руку в оттопыренный боковой карман, вынул оттуда шуршащий пакет и швырнул его прямо на Женину кровать.

— На! Подавись!

— Мика, ну разве так можно? — Мама совсем растерялась.

— Чипсы? — Аня подобрала пакет. — С сыром. Мик, это же Женькины любимые! Ты их для неё на свои деньги купил, да?

— М-м, — глухо промычал он, натягивая шапку до самых бровей.

— Мик, подожди, — Женя нахмурилась.
Но он, не поднимая глаз, попытался пройти мимо сестры к выходу.

— Ну подожди же, — Женя поймала его за рукав.

Мика резко дёрнулся, и она, потеряв равновесие, покачнулась. Мама испуганно ойкнула и мгновенно обхватила дочь за плечи.

— Ну извини меня, дурачок! Я не хотела, — сказала Женя, не отпуская Мику. — Не уходи.

— Я не дурачок, поняла?! — во всю глотку заорал он, но вырываться перестал.

— Поняла, — тихо согласилась Женя.

— А ну-ка быстро все успокоились! — строго прикрикнула мама. — Сейчас я уложу Женю в постель, а мы с тобой, — она выразительно посмотрела на сына, — выйдем в коридор. Проветримся.

Мика насупился, но кивнул.

— И сними куртку, а то запаришься здесь, — сказала мама гораздо тише.

 Мика нехотя стянул с себя пуховик и повесил его на один из крючков для верхней одежды.

Мама довела Женю до кровати, помогла ей лечь.

— Пододеяльник позже поменяю, — сказала мама и захотела укрыть Женю. Но та мотнула головой.

— И так жарко.

Мама кивнула, и они с Микой вышли в коридор, где прохаживалась парочка больных в тренировочных костюмах, да какая-то женщина с большой хозяйственной сумкой сосредоточенно вчитывалась в нумерацию больничных палат.

— Давай сюда, — сказала мама, указывая на обитую дерматином лавочку под развесистым фикусом в большом глиняном горшке.

Мика сел. Мама пристроилась рядом. Очень хотелось обнять его, но сын пресекал любые телячьи нежности в общественных местах. Поэтому она просто положила руки себе на колени.

— Ты же для Жени чипсы купил, да? — нарушила молчание мама.

— Угу.

— Ты молодец, мышонок, — тихо сказала она.

— Ну мам! —  Мальчик сердито посмотрел на неё и беспокойно заёрзал — не услышал ли кто из прохожих его тайного детского прозвища.

— Прости, — улыбнулась она. — Но ты и правда молодец. Знаешь, как важно сейчас для Жени знать, чувствовать, что её любят, о ней заботятся.

— Оно и видно. — Мика презрительно ухмыльнулся.

— Так и есть, — мягко сказала мама. — Не веришь?

Мальчик неопределённо пожал плечом.

— Вот честное слово, сынок, Женя на самом деле вовсе не такая вредная.
Мика покосился на маму.

— Да, не вредная! — горячо повторила она. — Просто, понимаешь, когда человек долго и тяжело болеет, для него всё вокруг … весь мир искажается. И он перестаёт замечать хорошее.

Мика уставился в пол. Потом вдруг поднял удивлённый взгляд.

— Это как в троличьем зеркале?

— В каком? — не поняла мама.

— Ну … в трольском… — Мика смутился, поняв, что скорей всего сморозил глупость.

— В трольском… — Мама наморщила лоб и вдруг догадалась: — Ты про зеркало злого тролля из «Снежной королевы?»

Мика обрадованно закивал.

— Да, Микуля В общем, так оно и есть. Знаешь, Женя ведь очень давно не плакала.

Мальчик молча повёл плечом.

— А сейчас она плачет почти каждый день, — продолжила мама.
Мика засопел.

— Ей больно, да?

— Ей очень больно, — подтвердила мама, — но она терпит.

— А тогда почему плачет, если терпит? — не понял Мика.

— Я думаю потому, что со слезами все соринки и осколки выходят. — Мама замолчала, словно о чём-то задумалась. — Знаешь, — неожиданно добавила она, — а ведь на самом деле сейчас у нас очень хорошее время. Посмотри, ведь всё постепенно налаживается.

— И у вас с папой? — Мика пристально посмотрел на маму.

— Не знаю, — честно ответила она.

***

Женя лежала с закрытыми глазами и старалась дышать как можно ровнее, чтобы мама не догадалась, что она притворяется.

Аня с Микой давно ушли и уже успели отзвониться, что добрались до дома. Вообще, всё прошло хорошо, они под конец даже вместе прикончили те самые чипсы… Вот только как назвать то, что произошло до этого? Наверное, никак. Потому что всё вспыхнуло на пустом месте, вообще из-за ерунды.

Но мелкий обиделся по-настоящему. И мама тоже испугалась. Причём не того, что сам, один, встанет и уйдёт. А чего-то другого, более страшного. Ведь всё можно было вовремя обратить в шутку. Или хотя бы сказать, что пошутила. Но какой смысл сейчас врать самой себе? Перед кем притворяться? Женя-то прекрасно знала, что те злые слова она произнесла всерьёз. И Мика это почувствовал. И все они…

Женя вдохнула чуть громче положенного, и под мамой, до той секунды сидевшей неслышно, скрипнул стул. Девочка испуганно затаила дыхание, но на её счастье завибрировал мамин телефон, и она, стараясь не ступать по скрипучим половицам, поспешила в коридор.

Женя открыла глаза. Надо же! Может, она и правда на какое-то время задремала?! Ведь когда «засыпала» был ещё день, а сейчас уже совсем вечер.

По гладкой больничной стене скользили причудливые блики. Раньше, в детстве, Женя была уверена: если быстро обернуться, можно увидеть тех, кто заполняет комнату всякий раз, как сгущаются сумерки. Она проделывала этот трюк снова и снова, но обитатели вечернего полумрака успевали раствориться за мгновение до того, как Женя поворачивала голову. Сейчас-то она, конечно, понимала, что всю эту иллюзию движения создает игра света от уличных фонарей, окон напротив и проезжающих автомобилей, но от этого детское желание застать незваных гостей врасплох ничуть не ослабевало.

Женя очень ясно представляла себе этих невидимых обитателей сумерек и рисовала их с самого детства: больших и маленьких, растрёпанных и прилизанных, весёлых и грустных. У каждого была своя история, которую перед сном, привычно накручивая прядь волос на палец, сочиняла в темноте Женя. И у каждого — своё имя. Не случайное, как у неё самой, а с глубоким смыслом: Хлюпа, Плюшик, Шуршан.

Мама до сих пор хранит эти детские рисунки в плотной папке — «в архиве», как она её называет. У Аньки тоже такая есть, да и у мелкого тоже — хотя его личный архив ещё в процессе сборки.

Однажды, когда Жене исполнилось, кажется, лет десять… да, точно, это случилось уже после той операции с гландами, — жители сумерек исчезли. Растворились, испарились. И из-под Жениного карандаша стали выходить обитатели сумрака.

Казалось бы, какая разница: сумерки или сумрак. Вроде бы синонимы, и звучат почти одинаково. Но сумрак рождает совсем иных сущностей. Не тех, о которых хочется думать перед сном, как о любимой мягкой игрушке, а тех, от которых хочется с головой зарыться под одеяло, только бы не слышать их шелестящих в темноте шагов. Женя честно хотела рисовать прежних добродушных монстриков, но вместо них упрямо получались существа, которых мама наотрез отказалась помещать в архив.

— Это кто, Женя? Почему они такие… — мама долго подыскивала подходящее слово, — странные?

Ну как ей было объяснить, что она ничего не придумывает. Что они сами…

И Женя просто молча захлопнула альбом. С тех пор она старалась держать свои рисунки подальше от чужих глаз и твёрдо решила никому их не показывать. Только однажды совершенно неожиданно нарушила данное себе слово.

В Женином классе все чем-то занимались. Иностранный, там, или дополнительные занятия по математике не в счёт. А вот так, чтобы всерьёз. У мальчишек это, в основном был спорт — бокс или каратэ какое-нибудь. Они каждый день на переменах бурно обсуждали, у кого какой пояс, и, дико вопя, размахивали руками и ногами. Девочки повально ходили на музыку или танцы, а иногда и на то, и на другое.

Тома вдобавок ко всему ещё и пением занималась. «Вокалом», — многозначительно уточняла она. У неё вообще всё получалось отлично. И если остальных, даже старшеклассников, учительница пения близко не подпускала к инструменту, то Томе разрешала иногда на перемене садиться за расстроенное пианино в актовом зале.

Тогда все девчонки из их класса, да и чужие тоже, плотным кольцом обступали Томочку. И та сначала лихо отыгрывала вступление какой-нибудь популярной песни, а затем низким, с хрипотцой голосом, совсем как настоящая певица, начинала петь на незнакомом языке. Остальные подпевали, в основном просто выводили мелодию, потому что слов не знали. Получалось действительно очень красиво.

Жене тоже хотелось так… петь, играть. Но с пением у неё не сложилось с самого рождения — в ноты попадала в лучшем случае через раз, — а к остальному, если совсем честно, душа вовсе не лежала.

Тогда зачем хотелось? Жене любила иногда донимать себя подобными неприятными вопросами. Всё равно ведь никто её мыслей не услышит и не узнает. Врать себе, конечно, можно, но какой смысл? Так зачем же?!

Женя задумалась. Получалось, ей просто хотелось, чтоб и вокруг неё вот так же собирались девчонки. Чтобы слушали её, восхищались, наперебой говорили, как здорово она поёт, играет… да что угодно… Только бы ценили. Замечали. Любили…

В изостудию Женя попала совершенно случайно. Ей было лет одиннадцать или двенадцать — во всяком случае, точно уже после художественной гимнастики. Видимо со словом «художественный» у Жени была какая-то мистическая связь, потому что назывался этот кружок «Художественным классом».

Он открылся прямо под Жениным домом — вместо овощного ларька, из-за которого летом пахло прокисшими фруктами и гнилыми помидорами, а в квартиру летели жирные зелёные мухи. Какое-то время на месте ларька вовсю орудовали рабочие, подъезжала и выезжала строительная техника. Наконец установили дверь с табличкой и панорамное окно во всю стену. Оно так бликовало в солнечных лучах, что разглядеть, что там происходит внутри, было невозможно.

Каждый раз, возвращаясь после школы домой, Женя замедляла шаг. А однажды в дверях показалась высокая женщина с чёрными африканскими кудрями, огромными серьгами в ушах и разноцветными браслетами на запястьях. Она была в длиннющей, прямо до пола, юбке.

— Хочешь зайти посмотреть? — улыбнувшись, спросила она.

От неожиданного вопроса Женя кивнула. Про правило номер один, два и все последующие: «никогда не разговаривай с незнакомцами» — она вспомнила, только когда уже оказалась внутри.

В просторном фойе трое ребят сидели за… «мольбертами» — нужное слово выплыло из Жениного подсознания. Они почти не взглянули на неё, а продолжили сосредоточенно водить по бумаге — кто кисточкой, кто карандашом.

Пахло здесь совсем не пылью, потом и мокрой тряпкой, как в школьном кабинете рисования. Запах тут был приятный, но слишком насыщенный — так бывает, если случайно разбить флакон хороших духов.

— Ты рисуешь? — негромко, даже словно вкрадчиво, поинтересовалась женщина.
Женя неопределённо повела плечом.

— Принеси, я посмотрю твои рисунки. И если захочешь, можешь к нам записаться, — сказала она и обвела помещение тонкой рукой в звенящих браслетах.

— Ага, — Женя шмыгнула носом и перевесила тяжёлый рюкзак на другое плечо.

На следующий день она засунула альбом и разрозненные листы с сумеречными монстрами на самое дно портфеля. Сразу после уроков, немного потоптавшись перед дверью «Художественного класса», решительно вошла внутрь.

«Лаура Генриховна, это вчерашняя девочка!» — раздался звонкий голос из-за ближнего мольберта — вроде бы мальчишечий, но полной уверенности у Жени не было.

Сегодня художница выглядела ещё более ослепительно, хотя одета была строже, чем вчера: в чёрную облегающую водолазку и черные брюки. Только поверх водолазки на длинном кожаном шнурке висел кулон с большим ярким камнем, а на голове был замысловато скручен шёлковый тюрбан.

— Принесла? — спросила Женю экзотическая Лаура Генриховна.

— Ага, — кивнула девочка и, порывшись в рюкзаке, достала потрёпанный альбом.
Лаура Генриховна несколько минут молча перелистывала страницы, задерживаясь на некоторых рисунках чуть дольше. Потом медленно потёрла указательным пальцем переносицу и сказала:

— Что ж, рука у тебя хорошая, уверенная. Ты раньше где-то занималась?

— Ага, в гимнастической секции..

Губы Лауры Генриховны едва заметно дрогнули.

— А рисованием? — уточнила она.
Женя замотала головой.

— Это хорошо. Значит, переучивать не придётся. Хочешь учиться? — Лаура Генриховна внимательно посмотрела на Женю.

— Ага, — ответила она.

— Отлично. Но лёгкой жизни я тебе не обещаю.

Женя улыбнулась и кивнула. Трудности — это какие-то там кисточки и карандаши?! После растяжек и растяжений, кровавых мозолей от рукоятки ленты и шишки на лбу от булавы…  Смешно!

— Записываться приходи с кем-нибудь из родителей. И метрику не забудь, — добавила Лаура Генриховна, закрывая её альбом.

После тренировок Ирины Николаевны у Жени болели все мышцы, но та, физическая боль бесследно проходила за несколько дней. Лаурины же замечания не заканчивались никогда. От них у Жени закипали мозги и сносило крышу. Лауре не нравилось абсолютно всё: тени, полутени, контраст и его отсутствие, блики, штриховка! Вдобавок ко всему шли совсем уж мелочные, и от этого ещё более обидные, придирки: кто тебя учил так затачивать карандаш, да почему восемнадцать набросков вместо двадцати?

Но гораздо хуже было, когда Лаура, прищурившись, долго разглядывала рисунок, затем привычно потирала указательным пальцем переносицу и задумчиво произносила:

— Неплохо, неплохо. Продолжай.

Как «продолжай»? Женя показывала ей полностью завершённую работу — со всеми тенями и полутенями, объёмами и выверенными пропорциями, без единой ошибки в построении, — а она «продолжай»! И ведь самое обидное: днями, неделями, месяцами приходилось штриховать одни и те же унылые пирамиды, шары и кубы, хотя на полках в студии стояли настоящие гипсовые головы. Да хоть бы эту ступню, нос, ну или вон тот дурацкий орнамент — куда интересней, чем в сто тысяч пятисотый раз мучить скучные геометрические фигуры.

Однажды Лаура не пришла. Заболела, наверное. А преподавателю другой группы не было никакого дела до чужих учеников — не шумят, и ладно.

И Женя втихаря спустила с полки гипсовую голову какого-то старика, который давно присматривался к ней из-под прищуренных век и кривил губы в снисходительной усмешке. Она поставила его на тумбу, прикрепила к мольберту чистый лист ватмана, села на стул и несколько минут внимательно рассматривала гипсовую голову. Потом взяла карандаш и уверенным движением провела по бумаге ровную вертикальную линию.

Через несколько занятий Лаура вернулась, но какая-то потерянная и отрешённая. Она даже не отругала Женю за самоуправство, только машинально подправила что-то на её рисунке. А ещё через две недели в жизни Жени произошёл сколиоз.

Тихо скрипнула входная дверь, и полоска света скользнула из коридора в палату.

— Проснулась, Жень? — полушёпотом спросила мама.

— Ага.

— Можно я свет зажгу?

— Давай, — разрешила Женя и на несколько секунд крепко зажмурилась.

Мама щёлкнула выключателем, а когда Женя открыла глаза, сказала:

— Ни за что не угадаешь, кто мне только что звонил!

— Неужели Лаура? — усмехнулась Женя.

Лицо у мамы мгновенно вытянулось.

— Как ты узнала?

— Что, правда?! — не меньше неё удивилась Женя.

— Ага, — мама растерянно присела на краешек своей постели. — Но, всё-таки, Жень, как?

— Да никак. Просто почему-то вспомнила студию, её…

— А она, оказывается, тоже тебя не забыла. И очень хочет навестить.

— С чего это вдруг? — нахмурилась Женя.

— Не знаю, — мама пожала плечами. — Всё время твердила, какая ты способная…
Женя хмыкнула, но довольной улыбки сдержать не сумела.

— Она, как выяснилось, тогда долго болела, — продолжила мама, — а когда студию закрыли, вообще, все контакты растеряла. Про тебя совершенно случайно узнала. Вроде встретила нашу соседку, у которой они помещение арендовали, а та ей мой номер дала.

— Чудеса, — Женя выразительно закатила глаза.

— Да, — согласилась мама. — Лаура спрашивала, что тебе сейчас можно. Она прямо сегодня хотела приехать, я еле убедила её перенести встречу на завтра.

Потом они с мамой опять ходили. Долго. Минут пять, наверное, может и больше. Даже решились выйти в коридор.

— А двадцатая палата далеко? — спросила Женя, оглядывая бесконечный больничный пролёт.

— Там, в конце, — махнула рукой мама. — Почти у самого буфета.

— Далеко, — сказала Женя и поёжилась. — Мам, давай обратно.

Здесь было прохладней, чем в палате. И даже через тёплую спортивную куртку Жене стало зябко.

Они отошли совсем недалеко — по прежним дооперационным меркам, — но пока плелись обратно к двери с табличкой «11», Женя окончательно выбилась из сил. Пот струился по её лицу и солёные ручейки, скатываясь с ресниц, обжигали глаза. Женя не успевала смахивать со лба набегавшую испарину.

— Мам, умыться, — Женя показала рукой на дверь санузла, как только они переступили порог своей палаты.

— Женечка, ты устала. Давай ты сначала ляжешь, а я тебя сама умою.

Девочка мотнула головой.

— Всё нормально.

Женя сама включила свет, но на то, чтобы нажать на дверную ручку сил не хватило. Поддерживаемая мамой, она шагнула к раковине. Мама отвернула кран и вода, шумно разбрызгивая капли, устремилась в сливное отверстие. 

Женя подставила ладони под прохладную струю. Капли, мгновенно изменив направление, стали веером разлетаться во все стороны. В голове прозвучал голос физички: «Угол падения равен углу отражения». Женя улыбнулась: как, однако, неожиданно может стать понятным то, что тебе годами вдалбливали в классе.

Она набрала полную пригоршню воды, но донести её до лица не сумела. Приложила влажные холодные ладони к глазам, к щекам. Потом ещё и ещё раз. Наклониться бы и плеснуть себе в лицо по-настоящему! Но так тоже сойдёт. От прохладной воды кровь прилила к лицу, щёки защипало, как от лёгкого мороза. Жизнь!

Женя подняла глаза и посмотрела в зеркало. Наконец-то она увидела себя — ну да, пускай не всю, только до пояса! Лицо, руки, худая длиннющая шея — без сомнений, это была она! Но плечи… Мамочки! Плечи были прямые! Грудь… Ну пусть не грудь, а её подобие, почти на одном уровне! Женя перевела дух.

— Мам, а сзади… сзади тоже так? — прошептала она.

Вместо ответа мама трижды сплюнула через левое плечо.

— Пойдём, — Женя скорчила несчастную рожицу. — Я в туалет хочу, просто умираю.

***

Бывают минуты, когда всё исчезает: время, пространство, мысли… Хотя мысли — нет, они никуда не деваются. Потому что думать о том, что у тебя нет мыслей, — это тоже мысли.

Женя лежала лицом к стене и улыбалась.  Почти ничего не болело, и даже мамина рука, тяжело навалившаяся ей на предплечье ни капельки не мешала. Мама в очередной раз доказала свою уникальную способность засыпать мгновенно и в самых неподходящих для этого позах. Сейчас она уснула, сидя на стуле рядом с Жениной кроватью, напевая тихую песенку — точь-в-точь как в Женином детстве, когда сказка или колыбельная прерывалась на полуслове. Можно было пошевелиться, и мама наверняка тут же проснулась бы. Но сейчас, в этой больничной палате, происходило что-то такое, чему Женя не могла найти названия. В общем, сегодня было так хорошо, как не было очень давно… прямо-таки с незапамятных времен. И в этом хорошем были те, кто по-настоящему дорог Жене.

Папа пришёл, как всегда, позже всех. Нарушая больничные правила, он пробрался в отделение, когда часы посещения давно закончились, а вечерние градусники и таблетки уже раздали. Вывалил на стол из шуршащего пакета кучу всяких неполезных вкусностей. И мама, что удивительно, даже не подумала его отругать. Вообще, они нормально разговаривали и, кажется, совсем не притворялись ради неё.

Мика со своего телефона прислал ей дурацкий малышовый анекдот — как ни странно, смешной. Женя отправила ему в ответ кучу хохочущих смайликов.

Лаура… Откуда она только взялась?! В какой-нибудь книжке точно бы написали, что это она — ну в смысле Женькина героиня — вызвала Лауру силой мысли. Но в такую ерунду Женя, конечно, не верила. Ну, может, совсем чуть-чуть…

А правда, как было бы здорово обладать какой-нибудь сверхспособностью! Можно было бы, например, невидимкой очутиться в классе и послушать, что там они о ней говорят… или не говорят… Совсем не вспоминают…

Женя вдруг почувствовала, что мысль об одноклассниках сейчас не причиняла ей той боли, как вначале. Что же получается, К.Г. был прав, когда говорил про любовь? О том, что, когда она уходит, её место сразу же занимает что-то плохое. А сейчас Женя любила всех: маму, папу, Аньку, Мику, К.Г. Даже Лауру, которую не видела… сколько же она её не видела? Три года, кажется. Нет! Целых четыре.
А её-то, интересно за что?! Ну, в смысле за что любит Лауру? За то, что сказала, что она, Женька, способная?! Или за что вспомнила, отыскала и захотела её навестить?.. В общем, непонятно, при чём тут Лаура — такая красивая, как с другой планеты.

И в этот миг всю Женькину радость сдуло, как сахарную пудру с эклера. Вот придёт завтра Лаура Генриховна в чём-нибудь сногсшибательном и умопомрачительном, а она, Женька, лежит тут с головой недельной немытости, с прыщом, который просто расцвёл на виске пышным цветом, и в пижаме вместо нормальной одежды!