Иканский бой

               
Из донесения есаула Серова коменданту города Туркестана полковнику Жемчужникову. Писано спустя три дня, рукою фельдшера, ибо сам Серов писать не мог – пуля в ключице.




Пыль.

Она была первым врагом. Мелкая серая, туркестанская пыль, что въедается в зубы, в глаза, в затвор винтовки.

До Икана мы дошли к полудню четвертого декабря. Солнце белесое, как глаз мертвеца. Ни души.

- Василий Радионович, - шепчет мне урядник Абрамичев, что-то больно тихо. Не по-людски тихо.

Я хотел ответить, что тишина в степи – дело обычное, да не успел.

Сперва мы услышали гуд . Не крик, не топот. Именно гуд, будто земля загудела. А потом из-за того самого кишлака Икан, будь он трижды проклят, пошла стена. Темная. Конная.

- Господи Иисусе, - выдохнул канонир Васильев, молодой безбороды еще, - да их…

Я не дал ему договорить.

- К балке! К балке! – крикнул я, и голос мой сорвался, как у мальчишки.

А балка-то – смех один. Не балка, а морщина на земле, пол-аршина глубиной. Но то был наш единственный шанс. Мы успели стащить мешки с верблюдов, завалить лошадей – бедных наших лошадей, что заржали в последний раз так, что у меня внутри все оборвалось – как они нахлынули.

Первый приступ был безмолвный. Это страшнее всего. Десять тысяч человек молчат. Идут рысью. Только шорох бурнусов  и храп коней.

Я приказал не стрелять.

- Подпустить на сто шагов. На сто! Васильев, единорог  держи!

Мулла Алимкул – я видел его потом, на белом коне, в зеленой чалме – поднял руку. И тогда стена взвыла. “Алла! Алла!” – десять тысяч глоток разом.

- Пли! – заорал я.

И мир исчез в дыму.

Единорог наш ахнул так, что заложила уши. Ружья дали залп. Первая шеренга кокандцев просто исчезла. Люди кони – все в куче, в крови, в крике. Запахло порохом, кровью, навозом и раскаленным металлом.

- Заряжай! Заряжай, сукины дети! – кричал Абрамичев, а сам плакал. Слезы текли по закопченному лицу, остовляя белые борозды.

Так прошло два часа. Потом еще три.

К вечеру мы остались без воды. Бурдюки  были пусты. Губы потрескались. Раненные просили пить. А пить было нечего, кроме собственной крови.

Прискакал ихней переговорщик, в богатом халате.

- Серов! – кричит по-русски, с акцентом. – Алемкул-датха говорит: сдайтесь! Примите ислам! Все будете живы, богаты! Зачем умирать?

Наш казак Митрофан Пичугин, уральский старик, у которого в этот день убили двух сыновей, поднялся из-за бруствера, весь в крови – своей и чужой.

- А вот те хрен! – сказал он просто и выстрелил переговорщику в лоб.

Ночь. Самая длинная ночь в моей жизни.

Мы лежали за мертвыми лошадьми. Лошади вздулись. Воняло смертью. Васильев-канонир стонал – ему осколком оторвало пальцы, а фельдшер наш, Кузнецов, был уже убит.

- Василий Радионович – шепчет мне Абрамичев, - не выйдем мы. Не выйдем.

- Выйдем, - говарю я, а сам не верю.

Рано утром шестого я понял – еще час, и нас возьмут голыми руками. Патронов – по пять на ружье. Единорог – последний заряд.

- Слушай мою команду! – Я встал во весь рост, и кровь из раны в груди пошла сильнее. – В каре! Раненых – в середину! Идем на Туркестан! Кто упадет – не поднимать! С Богом!

- С Богом! – хрипло ответили казаки.

И мы пошли.

Пятнадцать верст . Вы понимаете, что такое пятнадцать верст пешком, когда на тебя несется конница?

Они рубили нас на ходу. Кричали. Мы кололи штыками. Я видел, как казак Бондаренко, мальчишка семнадцати лет, обнял кокандца и вместе с ним упал под копыта.

Пыль, дым, крик. Крик стоял такой, что я оглох. Только стон?: “Ой мама… мама… не могу…”

А потом пыль вдруг кончилась. И я увидел впереди – наши. Рота Сукорко. Русские мундиры.

И тогда я упал.

Очнулся уже в Туркестане. Спросил: сколько нас?

Мне ответили: пятьдесят семь остались там, в балке под Иканом.

И знаете, господин полковник, я до сих пор слышу ту пыль и чувствую на зубах.



       Гуд – это из-за открытого пространства степи и плотности грунта вибрация от бега сотен или тысяч коней передается по земле на огромные расстояния. Этот нарастающий рокот часто описывают в летописях и художественной литературе как приближение грозы
 
        Бурнус - это традиционный арабский и берберский широкий просторный плащ с капюшоном, сделанный из плотной шерстяной ткани.

        «Единоро;г» - старинное русское гладкоствольное артиллерийское орудие-гаубица. «Единорог» был изобретён в 1757 году русским артиллеристом М. В. Даниловым …
 
        Кожаные бурдюки (турсуки): Это был главный способ перевозки групповых запасов воды на вьюках (верблюдах и лошадях). Бурдюки изготавливались из цельных шкур животных и вмещали большие объемы воды. На ночь их закапывали в песок или укрывали кошмами, чтобы сохранить воду прохладной.