Ремонт насоса и телевизора Восход

К двум часам ночи бутылка была успешно приговорена, а Михалыч перешел в состояние «сурового, но мудрого наставника». Он встал, покачнулся, оперся на плечо Мирона и грозно указал пальцем в сторону первого насоса:
— Так, автобаза! Хоккей досмотрели, наши выиграли. Теперь шагом марш крутить гайки. Покажу вам, салажатам, высший пилотаж фонтанного дела.
Мирон перекрыл всас и нагнетание, Лена отключила автомат. Мужчины подошли к насосу. Откручивать гайки сальниковой крышки ключом на 19 под присмотром нетрезвого начальника было тем еще аттракционом.
— Куда тянешь, резьбу сорвешь! — гремел над ухом Михалыч, обдавая Мирона густым перегаром. — Плавно крути, с чувством! Сальник — это тебе не гайка на колесе ЗИЛа, это душа агрегата!
Мирон аккуратно снял старую, превратившуюся в труху набивку. Михалыч лично, прищурив один глаз, отмерил куски новой графитовой нити, требуя, чтобы стыки колец ложились со смещением на 90 градусов. К трем часам ночи, с шутками, матом и тремя перекурами, сальник был плотно забит и затянут.
— Запускай! — скомандовал начальник.
Лена щелкнула тумблером. Насос взвыл, набрал свои 3000 оборотов, выдал 4 атмосферы, и... ни единой капли мимо! Михалыч довольно крякнул, объявил, что «автобаза к эксплуатации гидросооружений пригодна», и пошел спать на старый топчан в каптерке, где тут же захрапел с громкостью работающего дизеля.

Операция «Реанимация "Восхода"»

Пока начальник давал храпака, Мирон посмотрел на тусклый, испускающий серое свечение телевизор «Восход».
— Слышь, Ленуська, — прошептал Мирон, — непорядок. Мы тут с тобой как в тумане футбол смотрим. Давай я его подшаманю? У меня в гараже глаз набитый.
Мирон выключил телевизор из розетки, развернул его пыльной задней стенкой и своим новым накидным ключом (который удачно подошел узкой частью под советские винты) открутил кожух. Внутри открылся филиал ада: вековая пыль, паутина и куча радиоламп.
— Тааак, — протянул Мирон, — классика.
Действуя как заправский хирург, он достал чистый носовой платок и аккуратно протер стеклянные колбы ламп. Затем фонариком телефона подсветил плату.
— Смотри, Лен, тут половина ламп в гнездах от вибрации насосов разболталась, и контакты окислились.
Мирон по очереди вытащил каждую лампу, аккуратно поскоблил их ножки своим перочинным ножиком и плотно вставил обратно в гнезда. Напоследок он нашел на плате два подстроечных резистора с надписями «Яркость» и «Фокус» и слегка повернул их отверткой.
— Включай! — скомандовал он.
Лена воткнула вилку в розетку. Телевизор прогрелся, густо загудел, и вдруг... экран вспыхнул сочным, ярким черно-белым светом! Вместо серого тумана на экране четко прорисовалась заставка ночного кино. Кинескоп, который считался «умершим», просто нуждался в чистке контактов и регулировке фокуса. Лена от радости чуть не захлопала в ладоши, вовремя вспомнив про спящего Михалыча.

Следующее утро наедине

В семь утра Михалыч проснулся, похмелился остатками огурцов, сурово оглядел идеально сухой пол вокруг насоса и настроенный телевизор.
— Ладно, — буркнул он, пряча улыбку в усы. — Акт приемки подписывать не буду, но и выговор отменяется. Мирон, оформим тебя внештатным слесарем. Заводской автобус на просеке через 15 минут, я поехал. А вы тут... сдавайте смену по регламенту.
Когда железная дверь за начальником захлопнулась, в насосной наконец-то наступила тишина, нарушаемая лишь ровным, сытым урчанием отремонтированного насоса. Солнечные лучи пробивались сквозь грязные окна, ложась на чистый бетонный пол.
Лена повернулась к Мирону. На ее лице играла мягкая, совсем не «производственная» улыбка.
— Ну что, внештатный слесарь... — тихо сказала она, подходя вплотную и убирая прядь волос с его лба. — Смену сдавать будем?
— Обязательно, Елена Николаевна, — улыбнулся Мирон, обнимая ее за талию. — По всей строгости регламента.
«Восход» на столе теперь показывал утренние новости настолько четко, что можно было разглядеть галстук у диктора, но на экран уже никто не смотрел. Домашняя оливьеха в холодильнике Мирона официально переходила в разряд долгостроя, потому что на этой насосной станции давление любви уверенно зашкаливало за все пять атмосфер.