Тени прошлого 12 глава

Календарная зима пролетела. Наступил март, но снег не собирался таять. Лежал плотным, серым покровом, будто застыл навсегда. Чёрные деревья стояли голые, покрытые инеем. Небо было низким, свинцовым, без единого просвета.

    В особняке Эдуарда кипела работа.

    Пришли грузовики с мебелью. Выгружали коробки, ящики, свёртки. Водители таскали тяжёлые тюки, кряхтели, ругались под носом. Нина Романовна стояла в прихожей с блокнотом в руках, отмечала каждую позицию.

    — Осторожнее! — кричала она. — Там ортопедический матрас!

    Матрас занесли в комнату на первом этаже. Ту самую, что Нина Романовна выбрала специально — с широким окном, чтобы свет падал прямо на кровать. Стены выкрасили в мягкий бежевый цвет, пол застелили тёплым ковром.

    Кровать привезли в разобранном виде. Мастер собирал её часа два. Нина Романовна стояла рядом, не отходила ни на шаг.

    — Это не простая кровать, — объясняла она. — Ортопедическая. Специально для лежачих больных. Поднимается, опускается, поворачивается. В Германии заказывали. Дорогая очень.

    — Вы думаете, я не знаю? — спросил мастер, затягивая болты.

    Когда кровать была готова, Нина Романовна провела рукой по матрасу. Мягкий, упругий, тёплый.

    — Хорошо, — сказала она тихо. — Эммочке понравится.

    Рядом поставили широкое кресло-коляску — тоже ортопедическое, с мягкими подлокотниками, с регулировкой высоты. Колёса были прорезиненные, бесшумные.

    Даже ванную комнату обустроили специально, с поручнями, с подъёмником для купания. Унитаз — высокий, с подлокотниками. Раковина — низкая, чтобы Эмма могла дотянуться, если сможет.

    Нина Романовна всё осматривала, всё трогала, всё проверяла. И диву давалась — какие же деньжища на это надо потратить. Просто уму не постижимо.

    — Хорошо, — говорила она. — Всё хорошо.

    Рассматривая одежду, возмущалась выбором Эдуарда. Всё было настолько изумительно. Женщина никогда не видела Эмму, но тут же представляла её в новых нарядах. Ей должно понравиться. Хотя как они об этом узнают.

    Тёплые свитера, мягкие штаны, носки, тапочки. Всё размеров больше, чтобы не давило. Постельное бельё — простыни на резинке, чтобы не сбивались, пододеяльники с молнией, чтобы легко менять.

    Раскладывала Нина Романовна всё по местам, всё подписывала, всё расставляла так, чтобы было под рукой. И вдруг поймала себя на мысли: дом молчит. Слишком молчит.

    Теперь он оживёт. В нём появится женский аромат. Себя она не считала жительницей этого дома. Сегодня она здесь, а завтра мало ли... И ещё надо сказать Эдуарду, чтобы не курил в доме. Запах табака выветрился, пока хозяина не было дома. В скором времени особняк преобразится.

    Женщина достала из коробки лёгкий цветочный флакон с духами. Поставила на туалетный столик. Рядом — крем для рук, шампунь, бальзам для волос. Расчёска с мягкой щетиной. Зеркало — не большое, настольное, чтобы Эмма могла видеть себя, если захочет.

    — Молодая ведь, — пробормотала Нина Романовна. — Красивая должна быть. Даже если не помнит.

    Открыв шкаф, развесила лёгкие платья. Всё было изящным. Сейчас навряд ли они ей понадобятся. В данный момент лучше носить пижаму. Бедненькая девочка, покачала головой домработница.

    Затем поставила на тумбочку вазу с белыми розами. Нежный сладкий запах пошёл по комнате.

    — Оживёт дом, — сказала сама себе Нина Романовна. — Оживёт.

    Берлин.

    Укутавшись в плед, Эмма сидела у окна. За окном серое небо, мокрые крыши, голые деревья. Непонятные мысли плыли где-то далеко.

    Вошёл Эд и присел напротив. Долго и пристально вглядывался в её лицо. Которое до сих пор оставалось отрешённым.

    — Родная, как ты себя чувствуешь? — спросил он.

    В ответ — ничего. Только молчание.

    — Осталось немного, и мы уедем отсюда, — произнёс он тихо. — Эмма, тебя ждёт новое, неизведанное, но этого не стоит бояться. Пойми меня, мы вместе должны справиться с твоей болезнью. Думаю, ты поможешь мне в этом. Понимаю, ты устала, — продолжил Эд. — Но скоро, совсем скоро мы покинем Германию. Вернёмся в Россию. В город, где ты родилась. Где жила до семнадцати лет. Но мы сюда вернёмся обязательно. Нам предстоит пройти реабилитацию.

    Эмма замерла. Что-то шевельнулось внутри — смутное, далёкое, как эхо забытой песни.

    — Красноярск, — произнёс Эд. — Большой город в Сибири. Там снег до самой весны. Там реки широкие, горы высокие. Там твой дом.

    В глазах Эммы что-то мелькнуло. Не отрывала взгляд от Эда. Ему показалось, что она понимает его речь, только ответить не может. Сейчас главное, чтобы у него хватило терпения.

    — Я познакомлю тебя с удивительной женщиной. Она для меня вместо мамы, — продолжил Эд. — Она ждёт тебя. Всё готово к твоему приезду.

    Рука Эммы слегка дрогнула, но она продолжила молчать.

    — Думаю, тебе понравится, — тихо произнёс Эд. — Я сделаю всё, чтобы так и было.

    Взгляд Эммы задержался на нём, но ответа так и не последовало.

    Поднялся Эд и положил руки ей на плечи.

    — Скоро. Совсем скоро, — сказал он, выходя из комнаты.

    Комната в особняке была готова. Всё стояло на своих местах. Кровать застелена, коляска рядом, подъёмник у стены. Ванная блестела чистотой.

    Заходила Нина Романовна в комнату по десять раз на дню. Всё проверяла, всё поправляла.

    — Всё готово, — говорила она сама себе. — Всё готово.

    Однажды утром Эд позвонил и сообщил, что они вылетают.

    — Нина Романовна, это я. Мы сегодня вылетаем. Ждите.

    — Ждём, — ответила домработница. — Всё готово.

    Положив трубку, Эд посмотрел на Эмму. Женщина сидела в коляске. Взгляд её был отрешённым, руки лежали спокойно на коленях.

    — Сегодня мы летим, — тихо произнёс он. — Пора домой.

    Путь оказался долгим и изматывающим. Прямых рейсов из Берлина в Красноярск не было — воздушное пространство закрыто. Пришлось лететь с пересадками.

    Сначала — до Стамбула. Частный борт, который Эд заказал заранее, поднялся в серое немецкое небо и взял курс на восток. Эмма лежала на широкой откидной кушетке, укрытая пледом. Эд сидел рядом, держал её руку в своей. Молчала Эмма, смотрела в иллюминатор на проплывающие облака.

    В Стамбуле — пересадка. Долгая, почти четыре часа. Эд нанял отдельную комнату в аэропорту, чтобы Эмма могла полежать. Устроил её на диване, накрыл пледом, принёс тёплый чай. Пила маленькими глотками, смотрела в одну точку.

    Потом — рейс до Москвы. Тесный бизнес-класс, но Эд выбрал места в первом ряду, чтобы было больше пространства. Эмма лежала, голова на его плече. Глаза закрыты. Дышала ровно, но Эд понимал — она не спит. Просто устала.

    В Москве снова пересадка. Три часа ожидания в закрытом терминале. Эд ходил туда-сюда по коридору, разговаривал по телефону — решал какие-то рабочие вопросы. Эмма сидела в кресле-коляске, которое он достал из багажа. Смотрела по сторонам, но без интереса. Чужие лица, чужая речь, чужой шум.

    Наконец — рейс до Красноярска. Небольшой самолёт, уютный, тихий. Эд устроил Эмму у окна. Прижалась лбом к холодному стеклу и замерла.

    Летели долго. Четыре с лишним часа над бескрайними просторами Сибири. Под крылом — снег, тайга, замёрзшие реки. Эмма смотрела, не отрываясь. И вдруг что-то в её лице изменилось. Лёгкое, еле заметное. Будто где-то глубоко, на самом дне, проснулось что-то знакомое.

    — Ещё немного, — тихо произнёс Эд, наклонившись к ней. — И мы будем дома.

    В Емельяново они оказались поздно вечером.

    Их уже ожидал Макс. Стоял у выхода с табличкой, одетый в тёмное пальто, с ключами от джипа в руке. Увидев Эда, мужчина подошёл ближе.

    — Как долетели? — спросил он тихо.

    — Тяжело, — выдохнул Эд. — Но добрались.

    Макс помог пересадить Эмму в коляску.

    Мороз пробирал до костей. Открыл заднюю дверь джипа, Эд бережно усадил её, укрыл пледом. Сам сел рядом. Ещё минуту ждали, пока коляска окажется в багажнике.

    — Всё готово, — сказал Макс, усаживаясь за водительское сиденье и заводя мотор. — Нина Романовна ждёт.

    Дорога до особняка заняла чуть больше часа. Красноярск встретил их огнями, сугробами, морозным дыханием. Эмма смотрела в окно — мелькали фонари, дома, деревья в белом инее. И снова что-то шевельнулось внутри. Смутное, далёкое. Как эхо забытой песни.

    У высоких кованых ворот джип припарковался. Макс снова помог Эдуарду с Эммой и распрощался.

    — Завтра увидимся, — бросил он на прощание.

    Нина Романовна уже ожидала на крыльце, укутанная в тёплый платок.

    — С приездом, Эммочка, — тихо сказала она, открывая дверь внутрь. — Добро пожаловать домой.

    Эмма не ответила. Только перевела взгляд на домработницу.

    Эд осторожно вкатил коляску через порог. Здесь пахло чистотой и лёгким цветочным ароматом. Эмма чуть заметно повела носом, вдыхая непривычные нотки.

    Прошёл по коридору и открыл дверь в комнату на первом этаже. Внутри было тепло: бежевые стены, широкая кровать у окна, белые розы на тумбочке. Тихо, уютно, по-домашнему.

    Осторожно опустил Эмму на кровать, укрыл пледом и поправил подушку.

    Рядом присела Нина Романовна и взяла её худощавые руки в свои тёплые, шершавые ладони.

    — Отдыхай, деточка, — прошептала она. — Ты дома.

    Оставив женщин одних, Эд вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь и, прислонившись к стене, закрыл глаза.

    Долгий путь остался позади. Они были дома.

    Впереди ждало самое трудное. Но теперь он был уверен: всё получится.

    Прошли недели. Жизнь особняка тянулась размеренно. Нина Романовна просыпалась раньше всех — сказалась привычка за долгие годы. Тихо спускалась по лестнице, варила кофе, готовила завтраки отдельно для Эдуарда и для Эммы.

    Потом шла к Эмме.

    Женщина лежала в кровати, укрывшись одеялом до подбородка. И по привычке, проснувшись, смотрела в потолок. Или в окно — туда, где серое небо цеплялось за голые ветви яблони.

    — Доброе утро, Эммочка, — говорила Нина Романовна, подходя к кровати. — Как спалось?

    Повернув голову, Эмма вглядывалась в домработницу как во что-то неизведанное. Её взгляд теперь не казался пустым.

    Умыв её тёплой водой, Нина Романовна расчёсывала волосы. Потом кормила с ложечки — овсянка на молоке, чай с мёдом, тост с маслом. Эмма ела без аппетита, но послушно. Глотала маленькими порциями, смотрела в одну точку.

    — Хорошо кушаешь, умница, — хвалила Нина Романовна. — Так и надо.

    Потом — упражнения. Разминала руки, ноги, спину. Всё по инструкции, которую дал врач из Берлина. Двигала пальцы, сгибала локти, поворачивала голову. Эмма подчинялась, но без интереса.

    — Молодец, — шептала Нина Романовна. — Ещё чуть-чуть.

    После упражнений — массаж. Долгий, тщательный. Разминка спины, ног, рук. Масло пахло лавандой — Нина Романовна выбрала специально, чтобы расслабляло. Эмма закрывала глаза, дышала ровно. Иногда — почти незаметно — расслаблялась.

    Вечером водные процедуры. Нина Романовна набирала ванну, добавляла пену, проверяла температуру. Переносила Эмму из коляски в воду с помощью подъёмника — долго училась, теперь делала уверенно. Мыла мягко, не торопясь. Вытирала полотенцем, одевала в пижаму.

    — Всё, деточка, — говорила она. — Теперь отдыхать.

    Укладывала в кровать, укрывала одеялом. Сидела рядом, держала за руку. Иногда рассказывала что-нибудь из своего детства — про деревню, где росла, про бабушкин сад, про то, как летом бегала босиком по росе. Эмма слушала, не отводя глаз.

    — Спи, — шептала Нина Романовна. — Я рядом.

    И так всё повторялось изо дня в день.

    Эд приходил поздно. После работы, уставший от звонков, от встреч. Сейчас ему нужно было восстановить компанию, чтобы она не пошла ко дну после того, что сделал Олег. Заходил в комнату тихо, садился у кровати. Смотрел на Эмму — долго, внимательно.

    — Как ты сегодня? — спрашивал тихо.

    Но Эмма по-прежнему молчала. Только поворачивала голову в его сторону.

    — Отдыхай, — шепнул Эд, наклоняясь к ней. — Завтра будет лучше, — успокаивал не столько её, сколько себя. Но лучше пока что не становилось. Всего, что добились за последние несколько месяцев, — это ясного взгляда больной.

    Встав со стула, он направился к двери. Нужно было ещё немного поработать в кабинете. Сев за стол, Эдуард открыл ноутбук — нужно было заняться сверкой отчётов. Но мысли были далеко — там, в комнате на первом этаже. Неожиданно в комнату постучала Нина Романовна.

    — Не заработался ли, Эдуард? Посмотри, у тебя круги под глазами. Ты лечишь Эмму, но тем временем колечишь себя. Так не годится. Пойдём есть, поговорим.

    — Мне тоже нужно с вами поговорить, — ответил Эд, закрывая ноутбук. — Садитесь, Нина Романовна.

    Домработница не сразу опустилась на стул напротив. Сначала внимательно посмотрела на него — так, как смотрят на ребёнка, который слишком долго не спал, — потом вздохнула и только тогда села.

    — Я слушаю, Эдуард.

    — Нина Романовна, — тихо произнёс он, потирая переносицу. — Вы же видите, что я не сплю ночами. Что я делаю не так?

    — Ты совсем забыл, как выглядишь, — отрезала она с той мягкой укоризной, с какой говорят только с самыми близкими. — Ты думаешь, я не вижу? Ты в зеркало-то смотрелся? Под глазами синевы стало больше. А ведь тебе ещё до пенсии далеко.

    Эд усмехнулся — коротко, без радости.

    — Я знаю. Просто... не могу остановиться. Компания сама себя не поднимет, а Эмма...

    Он не закончил. Не нужно было. Нина Романовна и так всё понимала.

    — Эммочка никуда не денется, — мягко сказала она. — Она здесь, в безопасности. А вот если ты свалишься, кто её поднимать будет? Ты об этом подумал?

    Эд молчал. Она попала в самое сердце, и он это знал.

    — Ладно, — выдохнул он наконец. — Поздновато с ужином, но поесть нужно.

    Домработница поднялась, но не ушла. Чуть помедлив у двери, она будто взвешивала на невидимых весах какое-то важное решение — а потом резко повернулась обратно.

    — Эдуард, а можно ещё один вопрос?

    — Конечно.

    — Ты её сюда привёз, обустроил всё, как для родной. Ну это и понятно, она теперь твоя супруга. А задумывался ли, ты что у неё что-то осталось? Ведь до аварии она где-то проживала.

    Эд посмотрел на неё с уважением. Именно за это он и ценил Нину Романовну — она видела то, что другие упускали. Она думала не о деньгах и не о документах, а о том, чтобы у Эммы осталось что-то её, личное, настоящее.

    — Мы с Максом давно всё проверили, — ответил он, откидываясь на спинку стула. — Мать Эммы пригласили работать в Воронеж. Она дала согласие с учётом того, что им дадут двухкомнатную служебную квартиру.

    — И что с квартирой?

    — Служебная, Нина Романовна. Она не приватизировалась. После смерти матери она должна была вернуться предприятию. А предприятие, скорее всего, давно уже развалилось или перепрофилировалось. Макс ездил туда, навёл справки — там сейчас другие люди живут. Кто они, как получили, — пока неясно.

    Нина Романовна нахмурилась, помолчала, глядя в пол. Потом тихо произнесла:

    — Жаль, очень жаль. Ну ничего. Всё наладится. Дом у неё теперь есть. И ты у неё есть. Больше ей ничего и не надо.

    Эд хотел возразить — хотел сказать, что этого мало, что Эмма заслуживает гораздо большего, чем просто носить его фамилию. Он готов отдать всё, лишь бы она снова стала прежней. Но слова застряли. Потому что сам-то он в это не верил.

    — Нина Романовна, — тихо позвал он. — Я договорился. Завтра Эмму поведут на процедуру.

    Домработница замерла, глядя на него.

    — На какую процедуру?

    — Электрошоковая терапия. Надевают специальную шапку с электродами, пропускают ток. Врачи говорят, это может помочь восстановить нейронные связи.

    Нина Романовна побледнела.

    — Эдуард, да ты что? Не рано ли ей такое? Она ведь ещё даже не говорит толком, не ходит. А это... это же электричество, это же мозг!

    — Я знаю, — глухо произнёс он. — Но нужно пробовать всё. Всё, Нина Романовна. Понимаете? Всё.

    Она смотрела на него долго, потом тихо произнесла.

    — Ну ладно. Если ты уверен. Только... только ты будь рядом. Не оставляй её одну.

    — Я буду рядом, — твёрдо сказал он. — Каждую секунду.

    Вечером, когда Нина Романовна в очередной раз поправила одеяло и спросила, не нужно ли чего, Эд остановил её у двери.

    — Отдыхайте. Вы с утра на ногах, я сегодня побуду с ней.

    Домработница замялась, поправила платок, будто хотела что-то возразить, но потом лишь тихо вздохнула и вышла. На пороге она ещё раз обернулась к кровати — проверить, не холодно ли, не дать ли тёплого молока, — и, увидев, что Эд уже придвинул кресло ближе, мягко притворила дверь.

    В комнате стало совсем тихо. Только тикали часы да иногда скрипела под снегом яблоня за окном.

    Эд сел рядом и взял её руку. Худая, тёплая, с тонкими синими прожилками на запястье. Он сидел так, молча, и смотрел, как последние сумеречные краски медленно уходят из комнаты, уступая место лампе и длинным теням.

    Потом за окном что-то шевельнулось.

    Эмма повернула голову прежде, чем он успел понять, что именно привлекло её внимание. На толстой ветке яблони, почти вплотную к стеклу, сидела сова — серая, неподвижная, с чуть склонённой набок головой. Она смотрела прямо в комнату, и в её круглых жёлтых глазах отражался свет лампы.

    Рука Эммы в его ладони напряглась. Тело её чуть подалось назад, в глазах мелькнул испуг.

    — Что с тобой? — тихо спросил Эд.

    Она не ответила, но продолжала смотреть на сову, не отводя глаз.

    — Не бойся, — мягко произнёс он, сжимая её ладонь чуть крепче. — Это просто птица. Она тебе ничего не сделает.

    Эмма смотрела так долго и так сосредоточенно, что у него перехватило дыхание: за эти недели он привык к её взгляду, скользившему сквозь всё и всех, а здесь было нечто другое — внимание, настоящее, живое внимание.

    Сова моргнула, расправила крылья и бесшумно ушла в темноту.

    Эмма ещё некоторое время смотрела туда, где она сидела. Потом медленно перевела взгляд на Эда.

    Он не знал, с чего начать. Слова, которые он готовил неделями, вдруг показались ему чужими, неуклюжими, бесполезными. Как рассказать человеку, который не помнит ничего, о том, что было когда-то между вами? Как вернуть память через слова, если сама память стёрла всё до основания?

    Но он начал.

    — Помнишь... — он запнулся. Конечно, она не помнит. — Помнишь, когда нам было по пятнадцать? Летом, на крыльце? Я читал тебе книгу, а ты лежала головой у меня на коленях.

    Эмма просто смотрела на него.

    — Ты спросила тогда: "А мы всегда будем такими?" И я ответил, что всегда. Что построю для нас целый мир.

    Он замолчал, ожидая хоть какой-то реакции. Ничего. Только ровное дыхание и взгляд, скользивший по его лицу, как по незнакомому пейзажу.

    Сердце Эда сжалось. Может, всё зря? Может, она не слышит его? Может, эти слова проходят сквозь неё, как ветер сквозь решето, и не оставляют ничего?

    Но он продолжил.

    — Потом ты уехала. В Воронеж. С матерью. Тебе было семнадцать, мне тоже. Я обещал писать каждый день. И писал.

    Пауза. Он ждал. Может, сейчас? Может, слово "Воронеж" что-то зажжёт?

    Ничего.

    — Ты отвечала. Рассказывала про новый город, про учёбу, про маму. Я ждал твоих писем, как... как воздуха.

    Голос его дрогнул. Он остановился, чтобы перевести дыхание, и увидел, что Эмма смотрит на него всё так же — спокойно, будто он говорит на языке, которого она не понимает.

    Может, всё зря? Может, она не помнит не потому, что не может, а потому, что не хочет? Может, память стёрла не только боль, но и всё хорошее? Может, он пытается вернуть то, чего уже нет и никогда не будет?

    Но он не мог остановиться.

    — Потом ты замолчала. Письма перестали приходить. Я писал снова и снова, но в ответ "Адресат выбыл".

    Он сглотнул. Горло пересохло.

    — Я искал тебя. Пять лет. Потом перестал. Думал, ты забыла обо мне. У тебя другая жизнь.

    Он смотрел на свои большие, сильные руки, привыкшие сжимать баранку авто и подписывать контракты на миллионы. Сейчас они дрожали, как у мальчишки.

    — А потом узнал про аварию. Что ты в Германии. Что не помнишь ничего.

    Он замолчал. Ждал. Молился, чтобы хоть что-то. Хоть слезинка.

    Ничего.

    Эд закрыл глаза. Может, всё зря? Может, он привёз её сюда не для того, чтобы вернуть, а чтобы мучить себя каждый день видом человека, который смотрит на него, как на незнакомца? Ему хотелось взять Эмму за плечи и трясти, пока она не остановит его, сказав: "Мне больно".

    Когда он открыл глаза, Эмма всё так же сидела неподвижно.

    Осторожно поднявшись, Эдуард вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Сел на стул у окна, достал телефон.

    — Макс, — сказал он, когда тот ответил. — Завтра утром привози врача. Того, что из Москвы. Мы начинаем электрошоковую терапию.

    — Эд, ты уверен? Она же...

    — Я уверен. Слов недостаточно. Я говорил ей сегодня целый вечер. Она не помнит. Не помнит, Макс. Ничего.

    В трубке повисла тишина.

    — Хорошо. Привезу к десяти.

    Эд положил трубку и посмотрел на закрытую дверь. Где-то за ней лежала женщина, которая когда-то была его жизнью. И он был готов на всё — на электричество, на боль, на риск — лишь бы вернуть её.

    Продолжение следует.

      Марина Мальцева
г. Красноярск, 27.10.2026 г.