Про Пармёна и письмо. 2026

Как-то раз в августе, проснувшись раньше обычного, Пармён Савелич понял, что жизнь на селе ему боле не мила. Всё не то! Нет, в целом все было хорошо – самочувствие было великолепное: ясные глаза, уверенный голос и регулярный стул. Но вот, к примеру, подушка – твердая, как полено в наволочке, а диван скрипит, что та старая рессора на телеге у водовоза. Урожай этот клятый еще, кабачки особенно, а крыша – худая, и еще, и еще… сплошное одиночество!
И так кольнула эта мысль, так встревожила, что даже бутылочка пива и утренняя гимнастика не наладили настроения. Пармён нехотя разводил в стороны руки, гнулся к полу, как рябина на ветру, но не упражнения это были, а сплошная имитация. Покряхтев так с минуту, пошел Пармён завтракать. И мысль нехорошая потащилась за ним, не отставая: – “На-до-е-ло!". Пармён чесал комариные укусы и серчал на сельскую жизнь все сильней. Солнце сквозь окно медленно катилось по полу, подсвечивая дырку на половике и бесило. Несмотря на ранний час, в доме было уже жарко. Завтрак, как нарочно, не удался: яйца оказались на грани вылупления птенцов, молоко скисло, и даже за простой водой пришлось идти с ведром на колодец — свою колонку Пармён доломал, когда пытался провести воду в дом. И вот это ведро и стало последней каплей.
Пармён Савелич топнул ногой, напугав кота, и решил немедля бежать из этой дикости в цивилизацию! Все складывалось идеально: автобус в райцентр уходил через два часа. Не хотелось тратить эмоциональный запал на прощания с соседями да родственниками, и решил Пармён записочку братцу своему, Савелию Савеличу, написать. Прощальное, так сказать, письмо.

Стал водить карандашом по бумажке. Складно получалось. Жаловался Пармён на урожайность огурцов и кабачков, из-за которых он обгорел на огороде. Доносил на соседского собаку Бориса, который по весне сделался диким, и во дворе из-за него теперь никакой расслабленности. И малина клопастая не мила на селе Пармёну Савеличу, и клубника, проклятая, какой год не всходит… да даже если взять яблоки! Яблоки! Одно название – Пипин, а на вкус – незрелая ягода киви!
«Хочется, брат, в джунгли каменныя, в отдельную квартеру о 855 вершках, с удобной кухонькой да калидором, в котором тумбочка будет, коврик цветастый и домашние тапочки, изъятые тайком из гостиницы «Славянский КолоритЪ», что в райцентре. Прощай, брат!».


Дописал Пармён Савелич письмо, перечитал. Понравилось. Стал гадать, какие у брата эмоции взыграют да как завидовать он станет Пармёновой решительности.  Мысли забурлили, словно воды реки Кура и настроение заметно улучшилось. Скрутил Пармён бумажку плотно в свиточек, забрал приготовленный пакет со сменой белья и зубной щеткой, и вышел из вон дома, спрятав ключ под коврик.

В ржавом почтовом ящике, что на заборе висел, обнаружился конверт с печатями из Столицы. «Мать честная, ответ с телевидения пришел!» – обрадовался Пармён! Нервно читая депешу, машинально начал маршировать на месте: «На ваш исходящий запрос от 31 мая отвечаем, что вы не являетесь никаким (даже очень дальним) родственником артистов РСФСР: Харатьяна Д., Жигунова С., и Шевелькова В.» - и печать внизу «Бюро пропусков». Пармён нервно скомкал бумажку вместе с конвертом и поджег. Костеря весь актерский состав фильма про Гардемаринов, он хотел было прикурить от догорающего в руках конверта да по неловкости опалил бровь и обжег пальцы. В последующем сложно построенном ругательстве, вместе с Харатьяном досталось и Сварогу, и Гефесту, и спичечной фабрике «Гигант», что в городе Калуга. Прикурив-таки папиросу Пармён Савелич бубня невнятное пошел по большаку в сторону голубятни. Письмо свое для брата Пармён решил передать по-старинке — голубем! Чтобы у почтальона, будь он проклят, не было соблазна в дела семейные, Пармёновы, лезть.

Доплелся до голубятни. По дороге со злости на гусей соседских напал: растопырив руки и зычно крича: – «Гуси-хуюси! Га-а-га-га!», пробежал немного вдоль акации за кричащей группой птиц. Запыхавшийся и потный насквозь, как валенок утопленника, стал на голубятню лезть. Лестница деревянная надломано скрипела, но выдержала, однако. Сунул пятерню в нутро птичьего домика, и стал хватать птиц не глядя. Поймал двух. Одного голубя за правую лапу ухватил, второго - за левую – это надо же так! Птицы бились крыльями и горланили матом. Некрасивого голубя Пармён назад сунул, а второму стал к коготкам письмо ладить синей изолентой. Получилось как встарь – нарядно! Затем на коленке разостлал карту России, и тыча грязным ногтем в Липецкую область начал говорить в голубиную голову: «Сюда лети! Понимаешь? К брату моему!». Голубь пучеглазил да мигал понимающе, и как будто-бы кланялся, прощаясь.

Улетел он в сторону облака, похожего на голову маршала Баграмяна и усатую пудовую гирю одновременно. Пармён долго смотрел ему во след, пока стайка воробьев не сбила его зрение с толку. Голуби, оставшиеся в тесном жилище, к тому времени уже успели чуть успокоиться и довольно членораздельно обсуждали только что произошедшее.

Пармён Савелич присел на кургузую лавчонку, прилаженную прямо там, на крыше голубятни, и стал любоваться природой родного края. Он решил, что получив письмо, брат незамедлительно напишет ответ, начнет ныть, уговаривать остаться, и обязательно отправит свое послание тем же манером. Поэтому он устроился поудобнее и стал ждать обратное письмо, поглядывая то наверх, то на часы, то на дорогу, в ожидании автобуса. Облако в форме пудовой гири уже давно растворилось в летнем небе вместе с голубем…
Август шел по земле. Палевые ивы гнулись по ветру, и нашёптывая что-то про осень сбрасывали пожухлые продолговатые листочки, которые, кружась, красиво стремились к земле. В лохматых ветвях бесились сытые, молодые воробьи, будто играясь с резвыми солнечными зайцами. В бурьяне, под гудящим трансформатором, красиво желтели шарики полыни и пижмы. В пыльных лопухах, будто мумифицированный, спал соседский собака Борис. Теплый ветерок играл кудрями размякшего на жаре Пармёна, и он не успел заметить, как вся эта идиллическая картинка сморила и его…

Очнулся Пармён потому что стали зябнуть плечи и уши. Солнце спрятало за горизонт яркий торс и помахивало лучами из-за большой липы, насмешливо прощаясь. Осмотрелся, ища ответное письмо от брата, но не нашел ни голубя, ни записочки какой с неба сброшенной. Посмотрел наверх. Там, среди самолетных следов и прочего, летало вернувшееся облако в форме головы маршала Баграмяна. Посыльного голубя не было. Было ясно одно – автобус он проспал, да и паровоз уже скорее всего отчалил. Крякнув с досады и плюнув в сторону птичника он поднялся на непослушные ноги и стал пристраиваться к лесенке. Аккуратно спускался, не спешил. Но шестая снизу перекладина всёж хрустнула под ногой, и, оступившись, Пармён Савелич неуклюже повис на руках, моментально потеряв правую галошу. Собрался уже прыгать вниз, морально готовясь к вывиху лодыжки, но услышал снизу недоброе рычание соседского собаки Бориса, разбуженного хрустом предательской поперечины.

Пармён Савелич напрягся всеми своими ненадежными мышцами и стал дрыгать ногами, пытаясь прогнать опасного зверя. Вслед за второй галошей до середины ляжек слетели и штаны. Пришлось растопырить коленки, чтобы они не слетели окончательно. Со стороны — картина маслом, подходи да фотографируйся с ним.
Вечерело. В смуглых зарослях пырея зашевелились любопытные ежи. На совхозной дойке замолчал дизель, а с окраины, сквозь трескотню первых сверчков, послышался женский завывающий голос: «Ибраги-и-м, домой!»… Очень скоро с плотины на дорогу высыпется вереница громко разговаривающих доярок, идущих с работы. Вмиг представил Пармён их смех под синхронное звяканье крышек эмалированных бидонов…
Пармён хотел перехватиться половчей и подтянуться, да рука скользнула по неудобной перекладине, и, басовито ухнув, Пармён слетел вниз.  Неожиданный поворот испугал кобеля до чертей – Борис визгнул, как раненый поросенок, и поджав репейный хвост побежал в сторону дороги. Выбежав на большак, пёс спрятался под подолом у неизвестно откуда взявшейся хозяйки - Раисы Саввичны.

Вообще Раиса Саввична добрая была женщина, но Пармёна недолюбливала за непредсказуемость. А еще беспричинно обвиняла его в неучёности, хотя сама утверждала, что «либидо» это такой сорняк. Балбеска, в общем-то была.

- Ты на кой туды полез, анчихрист?, – лукаво щурясь спросила она.
- Да я же это… жениться собрался, Саввична! Завтра. Вот голубей хотел набрать, чтобы мое сочетание браком сказочно было и красиво. Тебе не понять!
- А портки зачем стянул?
- Жарко, - сказал Пармен, затягивая проволоку, вставленную в проймы вместо ремня.
- Ох, как! И ктож она, невеста твоя?
- Ксенька, фельдшерова дочка, - первое, что пришло на ум Пармёну, - онаж любит меня со второго класса. А в третьем я уже не учился.
Пармён Савелич тут же вспомнил, что дочь фельдшера Ксения Иосифовна в прошлом году улетела в Израиль вслед за мужем-релокантом, но включать заднюю скорость и менять мнимую невесту на другую, такую же выдуманную, было поздно.
Заправив майку в штаны, Пармён вышел на дорогу, стряхивая паутинки и пыль со штанов. «Придешь, на свадьбу-то?», – насмешливо спросил он.

И в ту самую секунду откуда-то сверху прямо промеж ушей Пармён Савелича шлепнулось нечто жидкое и природное. Впрочем гадать, что именно упало с небес на макушку долго не пришлось. Раиса Саввична закатила глаза в небо и протяжно произнесла букву «У». Вот так: «Ууууу…».

Пармён, морщась, медленно поднял голову к зениту. В неумолимой высоте, рядом с облаком в форме головы маршала Баграмяна, красным не то от стыда, не то от закатных лучей, летал почтовый голубь. Пармён Савелич посмотрел вслед уходящей соседке, та шаркала по большаку, повторяя: «Ну жених!.. Как есть – жених!».