8. Павел Суровой Красная река

 Глава 5, часть 2 

 Сводки с тыловых путей

 Лампа на столе коптила, выхватывая из полумрака узкой штабной палатки круги желтоватого света. На коленях у меня лежала папка с сургучными печатями и грубыми листами серой бумаги — сводки тыловых комиссариатов и продотрядов. За стеной завывал холодный осенний ветер, швыряя пригоршни мокрого снега в брезент.
Я потер уставшие глаза и вытащил из стопки очередной листок, исписанный размашистым, спешным почерком.
— Ну что там опять, Иван? — не поднимая головы от карты, хрипло бросил сидящий напротив товарищ по мандату, комиссар тыловой группы. — Очередной бунт недобитых лабазников или опять эшелон с мукой под откос пустили?
  — Хуже, Семен, — ответил я, откладывая сводку в сторону и тяжело вздыхая. — Первые серьезные звоночки пошли. На узловых станциях от Урала до Западной Сибири творится черт знает что: интендантские склады вскрывают подчистую, охрана разбегается или сама участвует в мародерстве, а спирт и муку пускают налево. Но это полбеды. Глянь на медицинские сводки из тыловых лазаретов.
Семен откинулся на спинку скрипучего стула, взял протянутый листок и нахмурился, вчитываясь в строчки.
— Сыпняк? — глухо переспросил он, поднимая на меня тяжелый взгляд.
— Именно, — кивнул я. — Инфекция ползет по путям вместе с беженцами и демобилизованными. В бараках скученность такая, что люди спят вповалку на полу, медикаментов нет, дезинфицировать нечем. Если мы сейчас же, сию минуту, не перекроем кислород мародерам и не поставим жесткий карантин на ключевых перевалочных пунктах, эпидемия выкосит тылы быстрее, чем белые штыки. Фронт останется без патронов, хлеба и подкреплений.
Семен молча закурил махорку, выпуская в потолок едкий сизый дым. Лицо его в тусклом свете лампы выглядело изможденным и серым.
— Значит, придется брать мандат понадежнее и выезжать на линию лично, — процедил он сквозь зубы. — Бумажками тут порядок не наведешь, когда у людей крыши едут от голода и тифа. Бери с собой пару надежных бойцов из охраны, комиссар, и поезжай на узловую станцию. На месте разберешься, кто там имущество разбазаривает, и жестко прижми хвост мародерам.
Я поднялся со скамьи, поправил портупею и затянул ремень. Время уговоров закончилось. Впереди нас ждал холодный, задыхающийся от хаоса тыл, где каждое промедление стоило сотен человеческих жизней.

Ночной разговор с Карелиным о природе гражданской войны и «крови на картах»

 Поздней ночью, когда стихли последние крики на путевых платформах и затихли тяжелые шаги часовых за палаткой, я остался один на один с полковником Карелиным. Опытный военный специалист старой школы, перешедший на сторону красных еще в период уфимских боев, сидел за тем же грубым деревянным столом при свете огарка свечи. Перед ним лежала развернутая карта Сибири, густо исчерченная синими и красными карандашными линиями фронтов, эшелонных путей и тыловых застав.
Карелин медленно водил пальцем по изгибам рек и ниточкам железных дорог, словно пытаясь нащупывать пульс умирающей страны. Лицо его в полутени казалось высеченным из камня — усталым, изрезанным морщинами глубоких дум.
— Знаешь, Иван, — тихо заговорил полковник, не поднимая глаз на меня, и его хриплый голос странно гулко разносился под низким брезентовым потолком. — Мы ведь чертим эти стрелки на бумаге так, будто решаем задачу по высшей математике. Вот здесь — прорыв дивизии, здесь — фланговый охват, здесь — подвоз боеприпасов. А на поверку каждая эта красная или синяя линия оборачивается человеческой кровью.

 Я молча присел на соседний ящик из-под патронов, достал кисет и стал медленно скручивать цигарку, чувствуя, как в груди нарастает тяжелое, тянущее предчувствие.
— Война нового типа, полковник, — ответил я глухо, выпуская струйку едкого дыма. — Здесь больше нет фронтов в классическом понимании. Весь тыл — это сплошной фронт. Каждый крестьянин с обрезом в лесу или рабочий у станка вовлечен в эту мясорубку. Старые учебники генерального штаба можно сжигать в печурках.
Карелин горько хмыкнул, невесело усмехнувшись в седые усы: — Учебники... Да, старая школа рухнула в тартарары в первый же год. Мы воюем не армия против армии, Иван. Мы воюем с собственным народом, расколотым надвое страшной трещиной. Белые грезят возвращением царских порядков, не понимая, что империя сгнила изнутри до самого основания. А вы... вы строите новое здание, но фундамент заливаете таким количеством крови, что страшно подумать, кто уцелеет под его сводами.
Он резко поднял на меня свои выцветшие, но все еще пронзительные глаза кадрового офицера.
— Скажи мне как инженер инженеру, Суворов, — прищурился Карелин. — Стоит ли конечная цель — эта ваша мировая справедливость и индустриальный рай — того хаоса, через который мы сейчас тащим страну? Посмотри вокруг: тиф косит деревни тысячами, мародеры грабят склады, братья стреляют в братьев по разные стороны колючей проволоки. Разве можно построить что-то прочное на фундаменте из пепла и братских могил?

 Я помолчал несколько секунд, глядя на то, как капля воска медленно стекает по оплавленному краю свечи. Ответ не мог быть простым, и в нем не было места для красивых газетных лозунгов.
— Другого пути нет, полковник, — твердо ответил я, чеканя каждое слово. — Старый мир сгнил окончательно, и если бы не мы сломали этот прогнивший порядок, его бы добили интервенты и те же колчаковские каратели с нагайками. Кровь на картах — это цена, которую приходится платить за билет в будущее. Страшно? Да, чертовски страшно. Но если мы остановимся сейчас или ужаснемся собственным рукам, от России вообще ничего не останется, кроме чистых белых листов для чужих карт.

 Карелин долго смотрел на меня в упор, словно пытаясь взвесить каждое сказанное слово на невидимых весах, а затем тяжело откинулся на спинку стула и тихо вздохнул: — Что ж... Возможно, ты и прав, молодой человек. История не спрашивает согласия у тех, кого она перемалывает в жерновах. Давай-ка лучше вернемся к нашим сводкам. Завтра утром эшелон на Омск должен уйти во что бы то ни стало.
Ночной разговор закончился, но тяжелый осадок от него остался надолго, напоминая, что за каждым приказом и каждой отметкой на карте стояла изломанная человеческая судьба.