Мой друг Казанова. Глава 20

Время шло, наступил май. Помимо раздумий о неясном будущем, Анну терзали творческие муки. Роман с Арсением начался в виде периодических свиданий, но теперь они случались всё чаще. Анне приходилось думать уже не о Воробьёвых Горах, а о том, как не забыть постирать и погладить блузку и сделать макияж. И она так ни разу и не увидела Воробьёвы поутру. Внутри зрела догадка, что, приди она туда рано утром, — и всё мигом изменилось бы. Страх перед будущим, непонимание, что делать, держали Анну в таком напряжении, что рисовать не было сил. Она почти месяц не открывала папку с акварелями.

Однажды утром в начале мая Анна проснулась неожиданно рано: часы показывали пять-тридцать, в приоткрытую форточку проникала предрассветная прохлада. У нее мелькнула мысль встать и пойти рисовать, но вместо этого девушка села в кровати и некоторое время прислушивалась к пению утренних птиц и движению первых машин по проспекту. Затем, повинуясь предчувствию, она потянулась за папкой и разложила на полу и на кровати вокруг себя свои акварели. Яркий свет восходящего солнца прорезал шторы, щедро расплескавшись по листам…

…и Анна смотрела на то, что так долго казалось ей подающим надежды, и понимала, что эту серию она не закончит. Теперь, когда они гуляли с Арсением по Арбату и другим «художническим» местам, она часто замечала картины и эстампы с видами Москвы, и многие были словно написаны одной рукой. Ослеплённая творческой целью, смущённая своей романтической историей, Анна была уверена, что её серия оригинальна и талантлива. И только сейчас, в это майское утро, ей отчетливо явилась обыкновенность её работ, кроме одной-двух. В них не было ничего замечательного, никакого порыва, о чём часто говорил её педагог в Суриковском. Ей стыдно было бы показать ему всё это, а ведь она работала над серией уже полгода. Было ясно, что «Воробьёвы Горы», вдохновлённые «Руанским собором», так и останутся в набросках. Возможно, что-то она дорисует когда-нибудь потом, но сейчас...

Анной овладела паника, от которой она поспешила спрятаться с головой под одеялом. Нет, она не жалела о сделанном открытии, — в конце концов, она сама сомневалась, значит, она была права, — но что делать теперь, когда до сдачи серии оставался месяц? Как сказать Михаилу Петровичу? Он так надеялся, что она представит что-то в традиции Моне! А вместо этого придётся ему сообщить, что его ученица, в которую он так верил, ошиблась, выбирая тему и стиль, и ничего не сможет показать. Как теперь сдавать экзамен, Анна тоже не знала. Ноги отяжелели, не давая Анне сбежать от страшного открытия, а в сердце поселился страх: она совершенно не представляла, что делать.

Весь день она слонялась по квартире, рассматривая обои и пытаясь смириться с неизбежным. Никогда раньше она не попадала в такую ситуацию, которую усугубляло её понимание искусства и творчества. Все время до этого Анна словно черпала из бездонного колодца вдохновения: идеи приходили сами собой, сил хватало на всё, творчество казалось лёгкой прогулкой. А теперь она стояла почти на вершине горы, а плод огромного труда, в который она так верила, вот-вот должен был сорваться и улететь вниз.

Ближе к вечеру, совсем отчаявшись, Анна позвонила Арсению и рассказала, как могла, о своей беде. Она не знала, что хотела от него услышать, но вместо утешений он серьёзно доложил ей, что у него был похожий случай с дипломом, однако он отбросил сомнения и просто его дописал.

— Должен же я был окончить МГУ! — подытожил Арсений.

О, если бы художником было так же просто быть, как историком! Анна снова разложила листы на полу, теперь уже в гостиной, придирчиво рассматривала их минут десять, а потом горько заплакала, сидя в окружении своих работ. Почему из-за Арсения она то и дело расстраивается? Вначале она думала, что он не интересуется девушками, но, к счастью, это была ошибка. Потом она перестала работать над серией из-за их романа, а теперь она вообще её не закончит, потому что увидела всё в новом свете, и как теперь...

В этот миг откуда-то сверху до неё донесся знакомый голос:

— Признаться, мадемуазель, я худо разбираюсь в современной живописи, но позволю себе полюбопытствовать. Вон тот рисунок уж очень напоминает что-то из девятнадцатого века.

Странный гость с нижнего этажа внимательно рассматривал её работы, то наклоняясь ниже, то вытягивая шею, иногда приподнимая бровь, или поводя носом, или поджимая губы. Он изучал рисунки довольно долго. Анна немного успокоилась, пересела на диван и ждала вердикта. Почему-то именно в присутствии сеньора Казановы она вполне смирилась со своей участью и была готова ко всему.

— Дитя моё, — начал Казанова, присаживаясь на диван рядом с Анной, одновременно окидывая взглядом комнату, — у вас несомненный талант. И я бы весьма желал, чтобы вы смогли его раскрыть. Однако, — он замялся, а Анна почувствовала, как на глаза у неё снова наворачиваются слезы, — мудрые люди говорили: мало уметь рисовать, сочинять музыку или стихи, нужно любить то, что вы делаете.
 
— С чего вы взяли, что я не люблю живопись? — изумилась Анна.

— Нет, нет, живопись вы очень любите, но вы не любите то, что рисуете, а это едва ли не важнее мастерства. Я с радостью всё объясню, но лучше сделать это за чашечкой кофе. Вы ведь умеете его готовить?

И вскоре они сидели на кухне, у приоткрытого окна, через которое в квартиру проникал дурманящий аромат сирени. Шум автомобилей плескался, как морские волны, не раздражая и не перебивая разговор.

— О божественный афродизиак! — Казанова неизменно упивался кофе, всем видом показывая, какое наслаждение ему доставляет эта церемония. — Представляете, в мое время его не принято было употреблять часто, эффект был сродни вину. Считалось даже, что можно сойти с ума, если выпить слишком много кофе. А уж кофейни и вовсе имели славу публичных домов.

— По-вашему, это хорошо, что времена изменились? — Анне всегда казалось, когда она порой задумывалась о госте Арсения, что могла бы о многом его расспросить. И вот, однако, они сидели вдвоем у Анны на кухне, и она совершенно не знала, какой вопрос ему задать. Казанова на всех действовал магически: его глаза блестели так, что было трудно усомниться в истинности его воплощения, а потому хотелось лишь слушать всё, что он мог или хотел рассказать сам.

— Не смею судить, — уклончиво ответил он. — Конечно, бывали дни, когда мне нисколько не нравилось то, что я наблюдал. Бог свидетель, за всё время я неоднократно возрадовался тому, что тело моё уже мертво! Но люди живут. Они приходят в этот мир так же, как я, и, как я, его покидают. У вас очень много кофеен, и в них нет доступных девиц, — вероятно, это хорошо. — Он сделал небольшой глоток. — Но это означает, что и кофе стал хуже, если от него нельзя опьянеть.

— Опьянение, дитя мое, — продолжал он, успевая наблюдать за улицей, где шестичасовая пробка растянулась по проспекту длинным разноцветным шлейфом, — это не пьянство. Мой хозяин любил жизнь, приключения и женщин, женщины любили его, и это опьяняло нас обоих. Я не посмею смутить вас рассказами о своей жизни, к тому же я все их давно записал. Бабушка вашего Арсения собрала приличную библиотеку обо мне. Представляете, огромный шкаф, от пола до потолка, и целых две полки — обо мне! — Его лицо выражало изумление, в котором мелькнула легкая тень самодовольства. – Да, — задумчиво продолжил Казанова, — любовь — вот что опьяняет сильнее кофе и вина. Люди развязывают войны, создают шедевры, — и всё из-за Любви. Моя ущербность лишь в том, что Любовь я боготворил больше всех своих возлюбленных. Но и она не осталась в долгу: под конец жизни только Любовь спасла меня от одиночества, дала силы рассказать о себе потомкам.   

Насладившись кофе и вниманием Анны, Казанова вернулся в гостиную и стал вновь разглядывать рисунки.

— Вы красиво рисуете, — подытожил он, — но ваши пейзажи совершенно лишены жизни. Где угодно можно найти десятки таких же «видов», как их называли в моё время. Вы их можете подписать «Анна», «Джакомо», разницы не будет.

— Кажется, это мне и не понравилось сегодня утром, — пробормотала Анна, неловко теребя указательный палец, как будто это была кисточка. — Но я не знаю, что делать. Через месяц я должна всё сдать.

— О, это бездна времени! — отмахнулся  Казанова. — К тому же я вижу, кое-что вполне сгодится на будущее.

Он поднял один из листов, на котором Воробьёвы Горы были запечатлены вечером. Сквозь туман проступали величественные очертания Главного Здания, похожего на таинственную крепость, шёл дождь, по мокрым тротуарам спешил домой народ, и среди всей этой торжественной обыденности под огромным зонтом шагали двое: долговязый, нескладный парень и девушка в мешковатом свитере с огромной сумкой на плече.

— Это ведь тот день, когда вы повстречали Арсения, не так ли? — Казанова с улыбкой рассматривал Анну, которая стояла, красная и растерянная, вперив взгляд в ковер на полу. Она только кивнула.

— Всякий великий художник сказал бы вам, что главное в его произведении вовсе не техника. Его мастерство в том, чтобы заставить вас сопереживать: любить, сомневаться, ненавидеть, верить, отрицать. Пусть я не даровитый писатель, но я был искренен с читателем так же, как с женщинами. Когда я описывал свои любови, я снова их любил. — В этом месте он как будто и сам смутился. — Простите, что так много рассказываю о себе. Я гляжу на этот рисунок — и вижу, как зарождается светлое чувство, как два невинных сердца начинают биться в унисон. В тот день я тоже увидел вас впервые и подумал, что у Арсения хороший вкус, хоть в вас и трудно было разглядеть Даму.

— Что вы имеете в виду? — в Анне пробудилась заинтересованность.

— То, что вы прекрасны. Вы красивы, это истинно. Вы привыкли думать о себе в мужском роде, как о творце, но вы женщина, и я рад, что вы идете на поводу у своей природы. Поверьте, мир становится богаче от красоты, а не от искусства.

Казанова продолжил с едва заметным умилением рассматривать рисунок. Затем он отложил его на диван, прошёлся по комнате, овевая остальные листы полами бордового халата, разглядывая эстампы и содержимое книжных шкафов. И, вернувшись, неожиданно спросил, подойдя к Анне вплотную:

— Любовь к Арсению тяготит вас, верно? И вам кажется, что он, как молодой человек без ярких творческих порывов, не сможет составить вам ровню?

Не дожидаясь ответа, он направился к окну, резким движением раздвинул шторы, и комнату залил яркий свет клонящегося к закату солнца. Анна снова увидела, насколько хорош рисунок, который отложил сеньор Казанова, и как ему уступали все остальные.

— Я заметил, что вы выходите в свет чаще, чем на этюды. Реальность чувства вытеснила творческий замысел, и он оказался плоским. Вы не можете дважды написать Руанский собор. И вот результат... вы не любите ни одного из них, дитя моё, Анна.
 
— Я не знаю, но мне кажется, вы не должны вмешиваться, сеньор, — Анна обрела дар речи, но говорила, волнуясь. — Не буду спорить насчет серии, я тоже ею недовольна. Но Арсений — прекрасный молодой человек, из приличной семьи, хорошо образован. С ним интересно и приятно быть. Да, я сомневаюсь, что нам по пути...,

— …но боитесь снова вернуться к своему одиночеству, не так ли? Однако и ваша серия — это наука вам, что большие свершения требуют б;льших жертв. Вы привыкли, что у вас всё получается легко, но искусство, дитя моё, — это труд ума и сердца. И, если хотите знать, ни один художник не умел трудиться, — его к этому побуждала Любовь.

Такого разговора с Казановой Анна не ожидала и потому молчала, ошеломлённая. Каким-то непостижимым образом он узнал, что ей действительно всегда было легко, и тут гений искусства для чего-то дал ей эту серию, а теперь являл Анне всю беспомощность её как художницы. И она оказалась к этому совсем не готова. 

— Да, да, всё именно так и есть. Помните, что я сказал: истинная любовь опьяняет, как кофе, и вы творите на грани своих возможностей. А если вы не можете творить, это не любовь.

Посчитав визит завершённым, сеньор Казанова направился к двери, но на пороге комнаты задержался:

— Поверьте мне, дорогая Анна, столетия скитаний по этой земле кое-чему меня научили. Вы и Арсений были так одиноки, и это прекрасно, что вы нашли друг друга. Но пройдёт время, и вам станет мало Арсения, вас же всегда будет слишком много для него. Я был бы счастлив ошибаться, но это невозможно. Вы скоро встретите свою настоящую любовь, и ваша серия будет закончена, и Арсений тоже будет счастлив. Но за всё лучшее в жизни нужно бороться — и нужно уметь терять. Только так однажды можно обрести что-то навсегда.

Долгие скитания научили Казанову исчезать так, словно его никогда и не было. Снова оставшись одна посреди своих рисунков, Анна чувствовала, как в ней растёт и рвётся наружу дерзкое чувство свободы — свободы действовать так, как подсказывает сердце. Росло и ощущение чего-то, во что она упрямо верила, но никогда до сих пор не решалась назвать собственным словом. Она и сейчас ещё не называла его, но именно эта сила когда-то вела её на Воробьёвы Горы, а прежде этого привела в Суриковское, и по её зову она теперь была готова отказаться и от серии, и от Арсения, лишь бы ощущать эту пьянящую, головокружительную радость... творчества.
 
Как же был прав этот пришелец! Это должна быть история не о Воробьёвых Горах, а о любви! Раньше, пока она не встретила Арсения, Анна и понятия не имела, что такое влюбляться и любить. А теперь, когда она уже немного в этом разбиралась, серия оказалась банальной и безжизненной, — кроме того рисунка, который отложил Казанова. И, если утром её мучил страх перед неизвестностью, то сейчас вся она переполнялась решимостью действовать.

Что-то подсказало ей, что начать можно уже сейчас. Она вернулась в комнату, собрала все рисунки, кроме одобренного Казановой, свернула их в рулон, перевязала скотчем и отнесла в уличный мусоросборник.

У дома она задержалась. Стоял чудесный майский вечер. Москвичи и туристы неспешно бродили по улицам, проспектам, бульварам и садам, вдыхая тёплый воздух поздней весны. На верандах и в открытых кафе не было свободных мест. Тут и там играли и пели уличные музыканты, собор Василия Блаженного, словно красочный мираж, трепетал в прохладе сумерек, и возносились к облакам Останкинская башня и все «высотки», а где-то на набережной Москвы-реки очередной влюблённый делал предложение своей возлюбленной. Анна явственно видела, как перед ней расстилается бескрайняя, яркая жизнь, где всё возможно и обязательно будет иметь счастливый конец. И уже поднимаясь по лестнице, минуя дверь квартиры Арсения, она вспомнила, что больше не позвонила ему сегодня, хотя он просил. Вероятно, за дверью был и его гость. В мыслях Анна сердечно поблагодарила Казанову за визит, поднялась к себе... и уже не позвонила Арсению никогда.