Глава 14. Глинтвейн

У нас как на лыжах гладко пронеслись две съёмочных недели. Мы, в принципе, так и планировали: три недели съёмок и одна на досъёмки, если погода помешает, но она пока была на нашей стороне. Много солнца, которое бесило Алекса и радовало остальную команду.
Мы отсняли сцены на корабле. Сцену схватки Макса и Марка на острове — не финальную, а промежуточную. Отсняли охоту наёмников на Макса, когда все актёры реально целый день бегали по пересечённой местности. Каскадёры исполняли трюки. Пиротехники взрывами чуть-чуть подравняли травку на склоне, но не нарушили экосистему острова. Были и прыжки во рвы и расщелины. Смотришь с обрыва в клокочущую пенными бурунами воду и думаешь: «Всё, капец, туда прыгать — ласты склеишь», но каскадёры прыгали. На тросах, и всё равно было страшно смотреть даже через экран плейбека. Но все были целы. Никто не упал, не покалечился, ни царапинки. Приходилось верить в дельфинье благословение.

Не сняли ещё ни одной сцены со мной в роли русалки. Я благополучно просидела в режиссёрском кресле все две недели до выходных. Но подошёл и мой черёд сыграть главную русалку.
Гримёры решили, что раз я Хранительница, то должна отличаться от остальных: меня покроют золотым напылением. Оттенки подбирали к наряду, который мы привезли: тонкая, почти полупрозрачная ткань чешуйками, с перламутровым отливом и золотыми искрами. Бретелек не было, платье садилось на силиконовые накладки на груди, обтягивало торс, бёдра и от колен струилось длиннющим шлейфом. По фигуре сидело как влитое — мерки снимали с меня и шили под меня. Волосы тоже были не свои, а парик до колен. В целом я выглядела человеком, но с полупрозрачными перепонками между пальцами и еле заметными накладками-жабрами на шее — закрытыми, раз уж я в человеческом обличье.
Это было первое явление русалки перед Марком: он ещё не привёз Макса на остров и не убил Леру, но уже поймал других русалок и вкалывал себе их кровь.

Нужно было пройтись босой по камням плывущей походкой, перекатываясь с носка на пятку, не раскачиваясь — прямо как эльфы во вселенной Толкина. Я вспомнила свои эльфийские косплеи и накануне вечером даже продефилировала босиком по холлу в этом платье со шлейфом. Коллеги смотрели с восторгом, но Алексей тогда окинул меня таким долгим, цепким взглядом, будто увидел вовсе не коллегу в сценической бутафории.
На улице плюс двенадцать, а я в продуваемом наряде. На мне телесные бесшовные трусики, накладки на грудь и невесомая ткань, совершенно не защищающая от ветра, пусть даже мы ушли в глубь острова, где было теплее. Золотое напыление на коже на монтаже превратят в свечение, ведь русалка являлась ночью. Чтобы всё мерцало, выставили дополнительный свет. Алекс настоял на съёмке среди настоящих скал, хотя всё это вполне можно было снять в студии на хромакее.
Этого эпизода изначально не было в сценарии, но все сошлись на том, что сцена нужна прямо как в книге: первое явление Хранительницы перед военным было выписано слишком эффектно. Русалка предстаёт перед Марком, тот касается её и замирает, ошеломлённый тем, что она тёплая, в отличие от остальных русалок с их ледяной кожей.

Моё «доброе утро» началось в пять часов. Сначала кожу покрыли золотом. Мужчин из гримёрки выдворили — ибо нечего, я была практически неглиже. Костюмеры надели корсетную часть платья с накладками, намертво прилипшими к коже, затянули верх, бережно расправили подол и подобрали шлейф. Следом пошёл сложный макияж и парик. Получилась настоящая модель с обложки Vogue.
Я сняла видео в зеркале гримёрки, отправив сердечки подписчикам канала, аудитория которого к концу второй недели утроилась. Женя-скрипт зафиксировал все детали в сценарии. Текст я помнила наизусть: я сама его писала и знала реплики Алексея не хуже собственных.
Настал черёд мёрзнуть во имя искусства.

В семь утра грузились по машинам. Снимали сразу три сцены, причём третью — на пляже под шквальным морским ветром. Моими партнёрами были Алексей и Артём. Я нарасхват, главное — не околеть. Запаслись термосами с чаем. Чтобы просто выйти из машины, требовалась свита из четырёх человек: один держит шлейф, второй — волосы, третий подаёт руку, четвёртый кутает плечи в тёплый плед. Гримёры, костюмеры, скрипт кругами... Настоящая звезда. Еле сдерживала смех, семеня в узком подоле до площадки в кольце этой свиты.

Хлопушка, команда, и я плыву по камням. Они впиваются в ступни, но хуже всего шлейф: он цепляется за каждый выступ и застревает в трещинах. Площадку расчищали, но ткань всё равно упрямилась.
— Сцена двадцать седьмая, кадр второй, дубль пятый! — звонко отчеканивает Лена, щёлкая хлопушкой перед моим носом, и отскакивает. Звучит команда второго режиссёра. Я выдерживаю паузу, медленно иду на камеру, глядя на Марка. Шлейф натягивается, и я намертво встаю.
— Да твою ж мать!
Оборачиваюсь, дёргаю ткань, делаю шаг назад. Группа покатывается со смеху. Костюмер кидается освобождать подол из расщелины.

— Алекс! — окликаю оператора. — Давай так. Я делаю два шага и замираю. Шлейф путается, камни режут ноги. Ты не отходи назад, а наезжай до сверхкрупного. А от Марка потом отойдёшь от сверхкрупного до среднего. Будет отличное слоу-мо для обоих. А появление снимешь с эффектом «вертиго» на Марка в момент, когда он её замечает. Только мои кадры снимем первыми, я околела.
— Хочешь перебивку двух сверхкрупных? Глаза в глаза? — уточняет он.
Алексей при этих словах медленно поднял на меня глаза и чуть прищурился, будто прикидывая этот контакт не только по сценарию.
— Да. Так логичнее. Проходку ног и шлейф снимем отдельными планами, иначе день убьём.
— Добро, работаем, — соглашается Алекс.

Платье снова оправляют. Мне уже всё равно, я продрогла насквозь и чувствую себя мороженой рыбиной, а не волшебной тёплой девой. Вокруг все в куртках.

— Сцена двадцать седьмая, кадр второй «А», дубль шестой!
Лена ныряет за спины операторов. Два шага — и я замираю в позе Хранительницы. Взгляд в одну точку, почти не моргаю, пока камера по рельсам плывёт ко мне, а фокус-пулер мягко вытягивает резкость. Объектив тормозит у самого лица.

— Снято! — кричит Белла от плейбека.
— Дайте согреться, рук не чувствую! — машу я команде.
Подбегает группа. Ноги в тапочки, Артём хватает мои ладони, дышит на пальцы, бережно прижимает к себе сквозь плед:
— Я аккуратно, парик не задену!
— Всё, оттаяла немного, — киваю ему. — Работаем.

Снимаем сольные куски, затем наши восьмёрки с Алексеем. Его персонаж Марк прикасается к моей щеке по дублю — и каждый раз его ладонь задерживается на долю секунды дольше, чем требует репетиция, а в глазах сквозит странная, совсем не экранная тревога. Вторую часть с порталом перенесли в павильон Москвы: соединят на монтаже.
Наконец я свободна. Мысленно лечу к джипу, а в реальности ползу улиткой, пока Артём не подхватывает меня на руки. В машине распахивают дверь, сажают меня на переднее сиденье, врубают печку на максимум, суют термос. Блаженство.

Алекс объявляет, что берег отменяется — переносим в павильон: собирается дождь, световой день на исходе.



К гостинице подъезжаем под свинцовым небом. Ливень рушится стеной как раз в тот момент, когда джип замирает под козырьком. Артём снова кутает меня и заносит внутрь на руках. В гримёрке дожидаемся автобуса с костюмерами. Золотое платье снимают с величайшей осторожностью, укладывают драгоценную «кожу» в кофр, парик убирают. Я в остатках золотого напыления, тапках и пледе поднимаюсь с Артёмом в номер. Мы долго стоим под горячим душем.

Надеваю чёрные спортивные штаны с лампасами и толстовку с надписью стразами «Hello Kitty».

В ресторане заказываю горячее жаркое в горшочке.
За окном стена воды. Я крошу хлеб в густой бульон, уминаю пирожные с чаем и к общей летучке в холле прихожу в себя.
Традиционно собираемся на первом этаже, на столах пицца и напитки.

Я устраиваюсь с ногами на диване, раскладывая сценарий. Справа садится Артём, слева Алексей. Алексей забирает готовые сцены, Артём держит начатые и хвосты. Мы отсеиваем материал. Две недели позади, львиная доля островной натуры готова, остальное отснято месяц назад. Пора возвращаться: надвигается циклон, можно сесть в глухую осаду.
— Прогноз из Москвы: ливни только прелюдия, — отчитывается Тамара. — Окно для вылета будет через три дня, потом начнутся шторма.
— Жаль, — вздыхаю я, передавая очередной лист Алексею.
— А я считаю, хватит морозить Юлю, — вдруг твёрдо произносит Алексей. Он поворачивается ко мне, и в его взгляде читается неприкрытое, почти ревнивое беспокойство. — Как она выдержала смену в этой паутине при плюс двенадцати — уму непостижимо. Рекомендую безалкогольный глинтвейн на ночь, иначе утром свалишься.
— Или стопку водки, — встревает Артём.
— И под горячие пельмешки, — вставляет Алекс.
— С квашеной капустой, — поддакивает Юра.
— И корочку натереть чесноком! — смеётся Тамара. — Что скажет режиссёр? — спрашивает она меня сквозь общий хохот.
— Возвращаемся, — вздыхаю я, забирая листы у Артёма и скрепляя кольца папки. Когда я беру бумаги из рук Алексея, его пальцы накрывают мои чуть дольше положенного.
— Погода прозрачно намекает, что пора сваливать, — резюмирует Юра.

Тамара уходит оформлять билеты. Мы расходимся по номерам.

Я ложусь в кровать, сбрасывая одежду, без душа. На часах девять вечера, в теле разливается тяжёлая слабость.
— Котёнок, ты горишь? — Артём обнимает меня ладонями за шею. — Точно температура.
— Там... что-то про глинтвейн говорили... — бормочу я, проваливаясь в вязкую дремоту.

— Котя, проснись. Лечить будем, — сквозь сон слышу голос Артёма.
Он помогает мне сесть. На край кровати опускается Алексей. В его руках дымится большая кружка.
— Глинтвейн по моему рецепту. Пей, маленькими глотками, — мягко говорит он.
Его прохладная широкая ладонь ложится мне на лоб. От этого прикосновения по коже пробегают мурашки, совсем не похожие на лихорадочный озноб.
— Да, температура приличная, — констатирует он, глядя мне прямо в глаза с такой глубокой нежностью, от которой становится неловко. — Тём, сбегай в ресторан за стопкой водки.
— Пить? — моргает Артём.
— Ноги растирать. И тёплые носки найди.
Артём исчезает за дверью. Я отпиваю терпкую жидкость.
— Вы детям своим тоже такое варили?
— Случалось, — тихо отзывается он, не отводя глаз.
— А что тут?
— Вино, апельсиновый сок, мёд, пряности, можжевеловые ягоды...
— Вы же обещали безалкогольный, — шепчу я.
— Ты...Так надёжнее, — поправляет он меня, едва заметно улыбается и перехватывает кружку с моими пальцами, на мгновение накрыв их своими горячими ладонями. — Остывает. Допивай залпом.
Я допиваю, отдаю кружку и бессильно валюсь на подушки:
— Жарко...
— Так надо. Завтра будешь как огурчик.
— Зелёная и в пупырышках?
— Исключено, — мягко усмехается он.

Влетает запыхавшийся Артём со стопкой. Алексей решительно пересаживается в изножье кровати, откидывает одеяло до колен:
— Лей мне на ладони. И носки держи наготове.
— Что вы делаете? — слабой рукой пытаюсь вернуть одеяло на место.
— Не высовывайся, держи тепло, — командует он мягко, но тоном, не терпящим возражений.
Его сильные руки растирают мои ступни обжигающей жидкостью. Голова идёт кругом то ли от алкоголя, то ли от жара, то ли от странности момента: взрослый, авторитетный актёр сидит на моей кровати и возится с моими ногами, словно с хрустальными. Смущения нет, только расслабленная истома. На ноги натягивают шерстяные носки, кутают меня в кокон. Артём отходит к столу.
Алексей наклоняется совсем близко. Я чувствую аромат его парфюма вперемешку с запахом корицы.

— Поправляйся, — шепчет он и касается моего лба прохладными губами. Поцелуй длится на секунду дольше отцовского или дружеского.
Утром просыпаюсь в десять. Дождь методично стучит в стекло. Беру телефон, записываю бодрое видео в канал о том, что слегка простужена. Тут же входит Артём с подносом, целует меня, суетится, кормит завтраком:
— Алексей сказал, сегодня повторим глинтвейн. Помогло ведь?
— Помогло. Только горло дерёт.
— Сейчас узнаю, что делать, — Артём набирает номер. — Алексей, привет. Котёнку лучше, но першит в горле... Ага, понял, сода. Ты где?... Роль учишь? Не отвлекаю!

Артём убегает в ресторан за содой, возвращается с тёплым раствором. Я на ватных ногах плетусь в ванную, полощу горло, умываюсь.

Выхожу — и застываю на пороге.
На кровати спокойно сидит Алексей.
Я в одной длинной майке и трусах. Дёргаю край ткани вниз, заливаясь краской:
— Эм... Привет. А ты как тут?
— Зашёл проверить пациентку, — он окидывает мою фигуру неспешным, откровенным взглядом, ничуть не смущаясь.
— А где Артём?
— Я отправил его к Тамаре.
— Зачем?
— За надобностью.
Я нервно выхватываю штаны со спинки кресла, на ходу натягивая их под его невозмутимым взором.
— Не стой босиком на полу, — замечает он.
— Я ещё в душ собиралась...
— Глинтвейн сработал?
— Да. Только горло пока не отошло.
— Дело поправимое, — он поднимается на ноги, делая шаг ко мне и сокращая дистанцию до полуметра. В воздухе повисает тяжёлая, двусмысленная пауза. — Вечером загляну.
Он идёт к выходу.
— А билеты уже купили? — кричу в спину, чтобы сбить неловкость.
— Купили.
— Ты с нами летишь?
Он оборачивается в дверях, пристально смотрит на меня, подмигивает и выходит. Дверь закрывается.

Я с минуту стою посредине комнаты, мысли все перемешались в голове.
— Ну логично же, что он Марк, а я Лера. Простые отцовские отношения…, — произношу я вслух. — Ой, всё. А то от глинтвейна мерещится не то...

Продолжение здесь: http://www.proza.ru/2026/10/27/2089