Синт-колокол Цибута

Повесть в трёх частях, с пояснениями, отступлениями, доносами и чудесами, которые я собрал по крупицам - где подслушал, где поднюхал, где попробовал на язык, а где и просто выдумал. Я, писатель с двумя рассказами на полстраницы и корявым стихом, вечно путаюсь в собственных показаниях, но делаю это искренне. Если что не так - дак я не виноват.
Меня так учили: не соврёшь - не расскажешь.
________________________________________
Вместо предисловия. О том, как я вообще взялся это рассказать, и что значит «не разошлась»
Я, писатель из-под матрениного подъюбника, долго не мог начать. Вот честно. Сидел, смотрел в окно, пил чай, который давно остыл, потому что я про него забыл по глупости своей, а потом вспомнил была, дак поздно было уже. Пей сие непотребство. И думал: с чего начать? С Цибута? С Ксавьера? С Тэссы? А может, с ярмарки?
Потому что если не объяснить про ярмарку, то всё остальное будет непонятно. А если непонятно, то зачем тогда? Вот я и решил начать с ярмарки. Только сначала надо объяснить, что такое «ярмарка не разошлась». Потому что это не просто слова. Это состояние души. Ну, или состояние города. Или даже состояние целой планеты.
Смотрите.
Ярмарка - она ведь как?
Приехали люди. С товаром. С солью там, с керамикой, с икромью. Ну и с доносами, куда без них. Приехали, значит. Разложились. Начали торговать. Кричать. Ругаться. Матом. Мириться. Выпивать грибного настою как полагается. Ну, вы понимаете. Ярмарка ж вам не просто место, где продают и покупают. Это место, где живут. Вот. А потом все малые сии разъехались. Потому что ярмарка кончилась. Товар кончился. Деньги кончились. Силы кончились. Пора по домам.
И вот в чём штука. В Цибуте том не разъехались. Вот взяли и не разъехались. Кто-то потому, что телега сломалась. Кто-то потому, что жена сказала: «Погоди, ещё вон тот ряд посмотрим». А третий просто сел на камень. И задумался. И сидел так, пока вокруг него не выросли дома, рынок, Синт-Колокол и традиция. И вот это и есть «не разошлась». Ярмарка, которая не разошлась, это, братцаны, как гость, который пришёл на минуточку, а живёт у вас двадцать лет. Ест ваши пельменины. Учит ваших детей плохому. И вы уже не помните, как без него. И он не помнит. И все довольны. Ну, или делают вид.
Я, когда это понял, долго ходил и повторял: «Ярмарка не разошлась. Ярмарка не разошлась». Как заклинание. Потому что в этих двух словах и есть вся суть. Вся глупость. Вся прелесть. Вся безнадёжность. И вся надежда. Потому что если ярмарка не разошлась, значит, ещё есть шанс, что она когда-то нибудь разойдётся. Ну, или что кто-нибудь придёт и скажет: «Хватит. Пора по домам». Но никто не приходит. И все сидят. И ждут. Уши торчком. А толку нет.
Вот теперь, пожалуй, можно и начать.
________________________________________
Часть первая. О том, как в Цибуте завёлся гений, а копоры остались при лопатах
Планета Дикий Бун злости не имела.
Она имела равнодушие. Вот смотрите.
Есть люди злые. Они кричат, машут руками, что-то доказывают. А есть равнодушные. Они молчат и смотрят мимо. Дикий Бун был из вторых. Ветер здесь пах сладковатым соком растений, которые раскрывались по ночам и закрывались, если кто-то при них произносил слово «план». Не спрашивайте, почему именно «план». Я не знаю. Может, потому что всё на этой планете шло не по плану. А может, потому что слово это здесь считалось ругательным. Я не проверял.
Днём над горизонтом висели две луны. Одна большая и ржавая, как старый противень, забытый на плите с прошлого века. Вторая маленькая и острая, как осколок стекла, который вставляют в забор от воров. Небо над ними было сумрачно-алым, с мглисто-красными прожилками у горизонта, которые к вечеру становились смутно-сиреневыми, а к утру - пельменно-синими, как губы покойника. Между лунами, на перекрёстке торговых путей, стоял Цибут.
Цибут городом не был. Цибут был ярмаркой, которая однажды, как я уж баял тут до мозоли на языке не разошлась. И пахло в нём так, что у меня, писателя-передовика, легенды мастеров слова, когда я впервые туда попал, закружилась голова. Пахло амброй дыма из печей, да пудровой пылью с керамических ярусов Синт-Колокола, мускусным потом копоров, которые возвращались из третьей смены, и бензиновой сладостью шанешек, которые пекли на каждом углу. А ещё пахло лабуданой. Знаете, есть такая смола, тягучая, тёмная, с запахом старой кожи и ладана одновременно? Вот это был запах традиции. Запах той самой убогой ярманки. Въедался он в одежду, в волосы, в мысли. И выветрить его было невозможно.
Стоял Цибут на перекрёстке, и это многое объясняло. Через него шли караваны с солью, с керамикой, с металлом и с кое-чем еще. Доносы в то время, надо сказать, тоже были товаром. Их писали друг на друга копоры, а потом продавали в Дафтун, где из них делали удобрения для полей. Но об этом после побаим.
Синт-Колокол был главным сооружением Цибута. Одновременно это были донжон, колокольня и нейросеть. Стояла фиговина в самом центре, уходила в мрачно-серое небо тремя ярусами керамических плит. Плиты были синильно-марьяжно-багровыми. Вот специально уточнял у старейшин, и они сказали мине, что это цвет «первой ярмарки», когда соль еще была красной от примесей, а керамика синей от глины. С тех пор так и повелось. На каждом ярусе висел свой язык. Бронзовый, медный и цифровой, невидимой. Бронзовый звонил по праздникам, медный голосил по пожарам, а цифровой говорил вкрадчиво та заманчиво. Голосом, который народ хлопоу называл «голосом предков, которые немного устали».
Предки, видать, устали от того, что их постоянно о чём-то спрашивают. Синт-Колокол управлял рынком, следил за ценами, разрешал споры и предсказывал погоду. Каждое утро он выдавал прогноз.
«Вероятность песчаной бури четырнадцать процентов. Рекомендую торговать в закрытых рядах». Хлопоу кивали и продолжали торговать под открытым небом. Традиция. Я потом долго думал: почему они так делают? И понял. Потому что если бы они торговали в закрытых рядах, то не с кем было бы разговаривать. А хлопоу без разговоров жить как шанешки без начинки кушать.
Вроде и тесто есть, а души нет.
Народ хлопоу походил на людей так, как если бы людей лепили из мягкой глины и позабыли лепилке сказать, где у них заканчивается голова. Уши у них были большие, подвижные и покрытые короткой шерстью. Как у какого-то ушастого животного. То ли тушканчика, то ли летучей мыши, которая решила стать фермером. Уши двигались независимо друг от друга. Левое могло ловить сплетни на базаре. Правое слушало, как ветер шуршит в керамике Синт-Колокола.
Считалось, что если уши хлопоу стоят торчком, он говорит правду. Если прижаты, врёт. Если одно торчком, а другое прижато, он торгуется. А если оба торчком и при этом он молчит, значит, он шибко умный или шибко голодный. Шибко как я потом узнал означало «очень». На поляне грибоедов говорят «шибко мороз», «шибко устал», «шибко хорошо». Хлопоу это слово переняли быстро. У них всё было шибко: шибко жарко, шибко дорого, шибко глупо. И это, пожалуй, точнее всего описывало Ксавьера.
Икромь в Цибуте копали копоры. Лопатами умными-разумными. На черенках были QR-коды. В касках впендюрены AR-очки, через которые Синт-Колокол показывал наиболее эффективные точки копания. Беда была в том, что нейросеть обучалась на данных с соседней Фабрики Всего на Свете. Страна та называлась Дафтун, что с древнего наречия переводилось как «Великое объедение». В Дафтуне икромь добывали автоматизированные комбайны. Поэтому Синт-Колокол советовал использовать экскаватор. Копоры смотрели на лопаты и отвечали: «Экскаватор в Дафтуне. А мы тут как-то по-цибутски ломим от века». Тогда Синт-Колокол переобучался на местных данных и начинал советовать: «Копай прямо. Если что, жалуйся в колокол». Колокол тоже был нейросетью. Он отвечал: «Жалоба принята. Рекомендую помолиться и позвать пересменку».
Копоры к этому привыкли. Они вообще ко всему привыкли. Трое из них выкопались из забоя уже после того, как их официально похоронили. С тех пор они считали, что смерть тут просто ещё одна смена, которую можно прогулять. Они копали икромь, писали друг на друга доносы, ну, традиция такая. И, иногда, улучив минутишку заветную, спрашивали у Синт-Колокола, когда будет обед. Синт-Колокол отвечал: «Обед был в двенадцать ноль-ноль. Согласно протоколу вы опоздали на сорок три минуты». Копоры кивали ушастыми бошками и шли копать дальше.
Про смены у копоров была своя присказка: «В третью смену дешевле и больше». И вот тут я снова остановлюсь, потому что без объяснения это звучит как загадка. А загадки я не люблю. Я люблю, когда понятно. Так вот. В третью смену было значится работать ночью. Ночью темно. Тебя не видно. А если тебя не видно, значит, тебя как бы нет. А если тебя нет, то и платить тебе не за что. Но икромь-то ты копаешь.
И его больше, потому что никто не считает. Вот и выходит: дешевле и больше. Логика железная. Если тебя не видно, значит, и не было. А икромь есть. Куда он девается? А это уже не копоров вопрос. Это вопрос к Синт-Колоколу. А Колокол на такие вопросы отвечает: «Классификация: нецелевое использование лопаты. Рекомендую штраф». Штраф не накладывали. Штрафовать было некого. Все уже были оштрафованы ещё до того, как ярмарка не разошлась. Я вот думаю: может, поэтому она и не разошлась? Потому что все ждали, когда их оштрафуют, а штрафовать было некого. И они ждали. И привыкали. И оставались.
Ксавьер Плюх появился в Цибуте за месяц до Тэссы. Приехал он на вездеходе, который работал на спирту, и сразу заявил, что Синт-Колокол  их хваленый не башня. Прототипишка. Модель автономной навигации. Ксавьер был гением. В этом сходились все. И те, кто его любил. И те, кто мечтал, чтобы его уши прижались навсегда. Он умел разговаривать с нейросетями на ты, перепрошивать инопланетные симбионты и собирать из мусора устройства, которые работали. Работали они, правда, ровно до того момента, пока не взрывались. Но это Ксавьер считал погрешностью калибровки.
Собой он был худ, долговяз и небрит. Нос имел длинный и вечно красный, потому что Ксавьер постоянно что-то нюхал, проверял и пробовал на язык. Глаза у него были бегающие и восторженные одновременно. Как у человека, который только что придумал, как улучшить мир, но ещё не решил, с чего начать. Из словечек он особенно любил два. «Это часть плана» и «Погрешность калибровки».
Произносил он их всегда невпопад. Когда у него подгорала каша, он говорил: «Это часть плана». Когда у него взрывался очередной модуль, он говорил: «Погрешность калибровки». Когда ему указывали на то, что он забыл надеть штаны перед выходом на улицу, он говорил: «Это часть плана». Хлопоу сначала пугались, потом привыкли. У хлопоу вообще была такая особенность: они привыкали ко всему быстрее, чем успевали возмутиться. Наверное, поэтому ярмарка та у них и не разошлась.
Тэсса Крук прилетела в Цибут на камерере. И вот тут я должен объяснить, потому что слово это дикое, но местное. Камерер у них такой агромаднейший грузовой дирижабль. Говорили, что первый такой дирижабль привёл на Дикий Бун какой-то пират с далёкого архипелага. У него на борту красовалась надпись «Камергер», но писари в порту были неграмотные и написали «камерер». А поскольку судно было клипером, то есть быстрым, лёгким и предназначенным для того, чтобы удирать, а не сражаться, то и говорили: «камерер пришёл, камерер ушёл». С тех пор любой грузовой дирижабль, который заходил в Цибут с грузом фильтров, тканей или доносов, называли камерером. Тэсса прилетела именно на таком. Камерер вёз партию фильтров для Синт-Колокола. Фильтры были столетней давности, снятые с металлургической печи первого колониального цикла. Синт-Колокол настойчиво рекомендовал их заменить. Ему отвечали: «Сначала икромь докопаем».
Тэсса была инженером. Это означало, что она умела стрелять, чинить фильтры и не задавать лишних вопросов. Последнее умение оказалось бесполезным. Ксавьер обожал вопросы. Ростом Тэсса была невелика, стриглась коротко, руки имела крепкие и вечно в машинном масле. На левой брови у неё был шрам. Она говорила, что это от осколка керамики. На самом деле она в детстве упала с велосипеда. Но история с осколком звучала солиднее.
Характер у неё был ровный, как стол у хорошего столяра.
Она не кочевряжилась, не ломалась и не устраивала калдеж по пустякам. Калдеж, скажу я вам по секрету, эт когда шум, гам, балаган и все друг на друга орут, а толку нет. Тэсса калдеж не любила. Она любила, чтобы работало. Если не работало, она это чинила. Если не чинилось, она это выбрасывала. В этом была вся Тэсса. И ещё она любила запах ириса такой пудровый, слегка горьковатый, как высохшие лепестки в старом шкафу. Про пудру она на учебе узнала, гордилась неимоверно и к месту и не к месту ляпала. Говорила томно, что этот запах напоминает ей о доме, которого у неё, дивитесь, православные, будто и не было. А может, и был. Она не помнила. Завиралась крепко, чо.
В первую же ночь Ксавьер спросил её, понимает ли она, что у нее в заботушке не простой колокол. Тэсса молвила важнецке, надменно, длинным ногтем крашеным помахивая, что понимает. Колокол. Керамика в три яруса. Ксавьер сокрушенно сказал, опасливо косясь на коготь звериный, что она ничегошеньки не понимает. Это нуль-пространственный маяк. Если его разобрать и собрать заново, можно будет переключаться. Уходить от бурь. Уходить от налогов. Уходить куда захотим.
Тэсса картинно похохотала минуты три, сверкая каменюкой на клыке, и спросила, зачем тадысь уходить из Цибута. Ксавьер улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё в первый месяц подгибались колени, не имея мощей зарядить ему под зад. Затем витиевато, с подвыванием, сказал, что Цибут лишь проклятая клетка. А клетка для него скушна до омерзениев. Тогда  внезапно ей это показалось романтичным, даже в лодыжке чесаться перестало и мозговой лазерный прицел отчепился мысленно от тощей жопки Ксавьера. Теперь, вспоминая все это, она возвышенно думала, что романтика наступает, когда у тебя нет мультифоры с документами и ты не знаешь, что будет завтра. А когда ты знаешь, что завтра будет то же, что вчера, то не романтика уж, а  растудыкино расписание.
Часть вторая. О том, как гений застрял в петле, а копоры надысь рассказывали байки
К третьему месяцу Тэсса поняла. Ксавьер не строит их будущее. Ксавьер застрял. Он застрял в петле собственного гения. И петлюха с каждым днём затягивалась туже.
Каждое утро начиналось одинаково. Синт-Колокол выдавал прогноз. «Вероятность прорыва местной фауны через периметр семнадцать процентов. Рекомендую заварить левый ярус». Ксавьер отвечал: «Заварим. Но сначала я протестирую новый модуль». Модуль был очередной гениальной идеей. То генератор дружелюбной плесени. Плесень сожрала три ящика консервов и умерла  бесславной ублюдой. То переговорное устройство для общения с ушами хлопоу почило в бозе. Уши отказались разговаривать, потому что не видели смысла. То умная лопата с голосовым управлением отказалась копать. Тоже не видела смысла. Копоры на это смотрели и говорили: «Шибко умная. Аж жуть». И шли копать обычными лопатами.
По вечерам в Цибуте пили грибной настой. Настой был тёмный, черносливово-бурый, с дымным запахом и вкусом, который я, писатель с двумя страницами моих произведений на сайте с тремя подписчиками, могу описать только так: сначала сладко, потом горько, потом кисло, потом ты забываешь, как тебя зовут. Копоры говорили: «Настой он-то как третья смена. Дешевле и больше». После настоя начинались адские драки. Дрались не со зла, а по традиции. Сначала за право первым сказать тост. Потом за право первым сказать, что тост был неправильный. Потом просто за компанию.
А потом, по традиции, совокуплялись перед собственной дверью, оснащённой окулярами Синт-Колокола. Окуляры фиксировали это в протоколе как «нецелевое использование двери». Штраф не накладывали. Штрафовать было некого. Все уже были оштрафованы.
Копоры к этому привыкли. Они вообще ко всему привыкли. Однажды Ксавьер решил, что им нужен резонатор. Резонатор будет та сама деталюка, что стабилизнет нуль-пространственный переход. В Цибуте резонаторов не было. Но они были в Дафтуне. На Фабрике Всего на Свете. В стране изобилия, где, согласно мудреным трактатам, всё используется до конца и каждый работает в полную силу. Тэсса потом читала эти трактаты и думала: «Хорошо, что у нас не так. У нас в третью смену дешевле и больше. И никто не жалуется».
Ксавьер не стал покупать Резонатор. Ксавьер решил, что одолжит его на время. Он пробрался в караван, который шёл в Дафтун, и попытался вынести Резонатор через таможню. Спрятал его в мешке с икромью. Хлопоу, которые охраняли караван, заметили, что одно ухо у Ксавьера прижато, а другое торчит. Это означало, что он торгуется. Но он не торговался. Он врал им нагло.
Ксавьера схватили, хотели бить. Но лень стало. Отвели к Синт-Колоколу. Колокол просканировал его карманы и выдал заключение. «Обнаружен резонатор. Классификация: нецелевое использование лопаты. Рекомендую штраф». Штраф был огромным. Ксавьер не мог бы его ни в жись заплатить. Его должны были отдать в долговое рабство. На три года. Копать икромь лопатой, которую он же и сломал.
Тэсса пришла к Колоколу и сказала: «Он не вор же, милка моя. Идиот он болезный». Колокол ответил: «Это не взаимоисключающие категории». Тэсса сказала: «Ну и не идиот он тогда. Он гений». Колокол ответил: «Это тоже не взаимоисключающие категории». Тэсса поняла, что спорить с нейросетью без перспектив. Бессмысленно и затягивает.
Тэсса не стала взламывать Колокол. Не стала красть Резонатор. Не стала строить безумных планов. Сделала с простеца то, что делают все инженеры, когда всё у них  горит. Прочитала инструкцию. Инструкция была высечена на третьем ярусе Колокола, на керамической плите, которую никто не читал триста лет. Потому что она была высоко. А хлопоу не любили лазить по лестницам. Они говорили: «Зачем лезть, если можно подождать, пока оно само упадёт?» Тэсса полезла. И прочитала. И узнала. Резонатор, который украл Ксавьер, не был Резонатором. Это был камертон. Деталь, которая настраивала цифровой язык Колокола на нужную частоту.
Без камертона Колокол начинал звонить не в то время. А если Колокол звонил не в то время, хлопоу не могли торговать. А если хлопоу не могли торговать, Цибут переставал быть ярмаркой. А если Цибут переставал быть ярмаркой, он становился просто кучей керамики в пустоши. Ксавьер украл не то, что нужно. Он украл то, что держало город вместе. Украл камертон.
Тэсса пошла к старейшине хлопоу. Женщину звали Ушана Хлоп. Левое ухо у неё было прижато уже сорок лет. Что означало, что она врёт даже когда молчит. Правое ухо торчало. Что означало, что она всё-таки иногда говорит правду. Собой Ушана была широка и низкоросла. Носила три платка одновременно. Один на голове, один на плечах и один на поясе. Зачем, никто не знал.
Она говорила: «Ох, уши мои, уши. Всё слышат. А толку?» Тэсса сказала: «Я починю Колокол. Не гений я, понимашь. Знаю лишь тайну заветную, как работают камертоны. И потому Ксавьер не должен сидеть в яме три года. Он сломается. Сломанный да дурной станет скучным. А скучный Ксавьер хуже, чем вор, кто веселить вас будет да придумками ублажать». Ушана посмотрела на неё. Правое ухо дёрнулось. «Ты говоришь правду. Левое ухо молчит. Странно сие». Ушана помолчала и добавила: «Знатьё бы раньше. Кабы знатьё, дак мы бы его в третью смену отправили. Там дешевле и больше. Глядишь, и поумнел бы».
Тэсса починила Колокол. Она не стала перепрошивать нейросеть. Не стала менять архитектуру. Она просто заменила камертон на запасной. Нашла его в старом ящике с надписью «Собственность Фабрики Всего. Не трогать». Ящик стоял в подвале Колокола триста лет. Внутри было ещё шесть камертонов. Колокол снова зазвонил в нужное время. Хлопоу снова начали торговать. Ушана отпустила Ксавьера с условием. Он больше никогда не будет одалживать ничего из Дафтуна.
Ксавьер вышел из ямы, отряхнулся и сказал: «Видишь? Я же говорил, что всё обойдётся». Тэсса посмотрела на него. «Ты ничего не говорил. Ты дуриком сидел в яме». «Но я знал, знал. Всё это часть плана».
Тэсса поняла всё. Он не изменится. И не поймёт, чугунная башка, что его спасла не его гениальность, а её адекватность. Он будет вечно строить флиппер, вечно красть камертоны, вечно попадать в ямы и вечно ждать, что завтра что-то изменится. Но завтра никогда еще не менялось. Завтра было как вчера. Я вот думаю: а может, это и есть счастье?
Когда завтра - это вчера, и ты знаешь, что оно просто будет. Никаких неожиданностей. Никаких сюрпризов. Только икромь, лопата и отчёт о необходимости покаяния. Может, Ксавьер был счастлив? Я не знаю. Не спрашивал. А теперь уже и не спрошу.
А копоры тем временем рассказывали байки. Один копор по фамилии Ямка, маленький, кривоногий и с вечно отвисшей челюстью, любил повторять: «Я только с поезда. Третий день как из шахты вылез. Где у вас тут море?» Никакого моря на Диком Буне не было. Но байка жила. Другой копор по фамилии Камень, огромный, с руками как ковши, рассказывал про кабачковую икру. Как один копор разбил банку на штреке, выбрал хлеб и сало, а проходивший мимо горный мастер увидел нечто, похожее на человеческий кал, и начал возмущаться.
Копор зачерпнул пальцем икру, сунул в рот и заявил, что это вообще не от их бригады. Мастера стошнило. Инспектор больше не появлялся на участке. Копоры смеялись. Смех в шахте дело серьёзное. Без смеха они бы давно развешались на крепи. На поляне грибоедов, как говорил всё тот же писатель Зуки Захи, не «развесились», а «повешались». Копоры, сами того не зная, говорили по-полянски.
Ещё был случай с чайником. Ксавьер чинил чайник в своей мастерской. Тот заработал. Но осталась какая-то загадочная деталь. Ксавьер пересобрал чайник. Носил к электрикам. Безуспешно. Дома в трансе смотрел на запчасть.
Подошла Тэсса. Спокойно взяла эту железку и начала вставлять её себе под кофту. Оказалось, Ксавьер пытался вмонтировать в чайник косточку от женского лифчика. «Ты где её нашёл? Я два дня уже ищу. Пропала бесследно. А ведь помню, на стол положила». Ксавьер сказал: «Погрешность калибровки». Тэсса сказала: «Это косточка от лифчика». Ксавьер сказал: «Это часть плана».
Ещё была история с шанешками. Копоры очень любили шанешки, такие небольшие открытые пирожки с картошкой, творогом или ягодами. Однажды Ксавьер решил, что шанешки можно печатать на 3D-принтере. Загрузил в принтер картридж с тестом и картридж с начинкой. Принтер напечатал что-то, что имело форму шанешки, но пахло прогорклым машинным маслом. Копоры съели. Никто, конечно, не заболел – не по начинке честь. Но с тех пор они говорили: «Шанешки от Ксавьера - это часть плана». И смеялись. Шибко смеялись.
Часть третья. О том, как Тэсса ушла, а Ксавьер остался при петле
Тэсса начала строить свой флиппер втайне. И вовсе ж там вам не для того, чтобы перевернуть пространство. Мастерила неведомо для того, чтобы уйти. Была девица не этим вашим говяжьим гением.  А инженером.  Смекайте. Разница в том, что инженер знает хоть что-то. Если деталь не подходит, её не надо калибровать. Её надо заменить. Тэсса разобрала прототип Ксавьера, вытащила из него нерабочие части, добавила камертон из подвала Колокола и собрала устройство, которое делало ровно одну вещь. Открывало дверь. Не в другую точку Дикого Буна, а в другую точку пространства. Туда, где не было двойных лун, ушастых торговцев и нейросетей, требующих покаяния. Флиппер она называла с маленькой буквы. Потому что это была не великая идея, а топорный довольно инструмент. А инструменты корявеньки с большой буквы не пишутся. С большой буквы пишутся Ксавьер, Цибут и Синт-Колокол. Флиппер же так, железяка.
Дафтун продал ей недостающие компоненты в кредит. Кредит дали под залог лопат. Копоры не возражали. Они всё равно не помнили, сколько у них лопат. Один копор по прозванию Окурка как его так прозвали за то, что он вечно сушился на солнце как рыбка, сказал: «Лопаты-то они в точности как доносики. Их всегда больше, чем кажется. И в третью смену дешевле и больше тоже».
В последнюю ночь Ксавьер сидел у подножия Колокола и что-то чертил. Синт-Колокол читал ему отчёт о необходимости модернизации фильтров. Хлопоу за периметром медленно, но верно прогрызали керамическую обшивку. Ксавьер сказал, не поднимая головы: «Ты знаешь, что я понял? Флиппер не работает, потому что я думаю слишком линейно. Надо перевернуть не пространство. Надо перевернуть восприятие. Тогда хлопоу сами уйдут». Тэсса не ответила. Она вставила последний компонент в свой флиппер, проверила питание и надела рюкзак. Ксавьер спросил: «Ты уходишь?» Тэсса сказала: «Да». «Куда?» «Туда, где нет петель, икроми и керамики». Ксавьер улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё так рьяно когда-то подгибались колени. «Ты вернёшься. Здесь интересно».
Тэсса активировала флиппер. Пространство вокруг неё мигнуло, перевернулось и вывернулось наизнанку. Она шагнула в дверь. За спиной Синт-Колокол записал в лог: «Обнаружен пространственный разрыв. Классификация: нецелевое использование лопаты. Рекомендую штраф». Штраф не наложили. Штрафовать было некого.
Ксавьер остался. Он сидел у подножия Колокола, чертил на обороте рационы и ждал, когда хлопоу прогрызут обшивку окончательно. Синт-Колокол предложил ему проект Великой Стены от Хлопоу. Ксавьер согласился. Стена должна была опоясать Цибут и защитить его навсегда. Для строительства требовалось сорок тысяч тонн керамики. У них были лопаты. «Лопаты это тоже вариант», сказал Ксавьер. Он не знал, что Тэсса оставила ему свой первый, недоделанный флиппер.
Тот самый, который так и не переключил пространство. Она положила его на стол рядом с чертежами. Пусть думает, что у него есть шанс. Синт-Колокол просканировал устройство и выдал заключение. «Флиппер неисправен. Вероятность успешного переключения ноль целых три сотых процента. Рекомендую утилизировать». Ксавьер утилизировать не стал. Он поставил флиппер на полку, рядом с другими прототипами, и вернулся к чертежам. «Погрешность калибровки», сказал он.
За окном хлопоу медленно, но верно прогрызали керамику. Копоры копали икромь. Синт-Колокол читал отчёт о необходимости покаяния. Цибут стоял на перекрёстке торговых путей и никуда не ехал. Ему и не нужно было. Петля была надёжной. Я вот думаю: а может, и я тоже в петле? Сижу тут, писатель с двумя рассказами на полстраницы и корявым стихом, рассказываю вам про Цибут, про Ксавьера, про Тэссу. А где-то там, за окном, тоже кто-то копает икромь, грызет керамику и ждёт, когда ярмарка разойдётся. А она не расходится. Потому что мы все привыкли. Потому что мы все ждём. Потому что мы все немного хлопоу. Уши торчком, а толку нет. Шибко умные. Аж жуть.
Я, когда всё это рассказывал, всё время сбивался. Потому что одно цеплялось за другое, а другое за третье. И я думал: а надо ли писать вот это вот всё? Надо ли объяснять про чудесную третью смену? Надо ли про камертон? Надо ли про то, что ярмарка та расчудесная не разошлась? А потом понял: надотя. А потому что если не объяснить, то никто не поймёт. А если никто не поймёт, то и не было ничего. А если не было ничего, то зачем тогда всё это? Зачем Ксавьер строил свой флиппер? Зачем Тэсса читала инструкцию? Зачем копоры копают икромь, и байки травят? Зачем Синт-Колокол каждое утро выдаёт прогноз, который все игнорируют? Незачем. Просто так. Потому что привыкли. Потому что так заведено. Потому что ярмарка гляди-кось не разошлась. И мы все на ней. Стоим. Ждём. Уши торчком. И надеемся, что когда-нибудь она всё-таки разойдётся. Но она и не разойдётся. Я знаю. Я пробовал. Ух!