Глава вторая...

Глава вторая. Благословение и расчёт

После шумного зала, где ещё витал аромат трав и звенели гитарные струны, они перешли в переднюю — тихую, с тяжёлыми дубовыми стульями и большим овальным столом, накрытым зелёным сукном. Здесь уже не было ни танцовщиц, ни цыган, ни ослепительного блеска: только лампа под матовым абажуром, отбрасывавшая на столешницу ровный круг света, да три человека, которым предстояло решить судьбу нового оружия империи.

Полковник Броневой расправил на столе плотную бумагу — чертежи, где тонкими линиями были намечены контуры «Дредноута», а рядом, чуть скромнее, силуэт фургона. Алисочка, дочь полковника, тихо встала у края стола, держа в руках миниатюрную модель бронехода. Она не мешала, не тянула на себя внимание, но в её взгляде было то, что полковник ценил больше всего: спокойная уверенность, будто она заранее знала, что всё получится.

Распутин сел напротив, сложил руки на столе и посмотрел сначала на чертежи, потом на полковника.

— Ты говоришь про сталь и моторы, Иван Сергеевич. А я скажу про время. Время сейчас такое, что Отечеству нужны не просто крепкие машины. Ему нужны верные люди, которые знают, где поставить упор, а где — дать слабину. Расскажи мне про эту твою связку. Про то, как они будут жить вместе: громада и простой фургон.

Броневой кивнул. Он ждал этого вопроса. И потому не стал сыпать общими словами. Он начал с главного — с того, что держало всю систему.

— Смотрите, Григорий Ефимович. Вот бронеход: длина девять метров, ширина четыре с половиной, высота три с половиной. Пустой — пятьдесят четыре тонны, полный — шестьдесят. Из них тридцать три тонны — броня. Два мотора, по двести лошадиных сил каждый. Если один откажет — второй вытянет. Скорость по шоссе — восемнадцать километров в час, по бездорожью — девять. Запас хода — двадцать четыре часа, четыреста тридцать два километра по шоссе. Топливо — три тысячи литров, при плотности дизеля ноль целых восемь десятых это ровно две тысячи четыреста килограммов.

Он сделал паузу, давая этим цифрам лечь на стол, как тяжёлым, но надёжным кирпичам.

— А теперь посмотрите на фургон. Длина шесть метров, ширина два, высота три. Пустой весит три тонны, снаряжённый — три и шесть, загруженный — шесть тонн. Полезный груз — две тысячи четыреста килограммов. Мотор типа Форд, восьмицилиндровый, сорок лошадиных сил. Разгруженный идёт до тридцати километров в час, загруженный — ровно восемнадцать.

Распутин чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что за ними стояло.

— Ровно восемнадцать… — тихо повторил он. — Не быстрее, не медленнее.

— Именно так, — твёрдо ответил Броневой. — Пустые фургоны в колонну не пускают. Только гружёные. И гружёный фургон идёт ровно восемнадцать километров в час. Как и «Дредноут». Они не будут терять друг друга на марше. По времени тоже почти совпадают: у бронехода запас хода двадцать четыре часа, у фургона — тридцать. А по массе… — полковник чуть улыбнулся, — по массе всё сходится идеально. Три тысячи литров нашего тогдашнего дизеля, смешанного с лигроином, весят ровно две тысячи четыреста килограммов. Ровно столько, сколько фургон может взять без перегруза.
Глава вторая...
Алисочка тихо поставила модель на стол рядом с чертежами.

— То есть фургон не просто везёт груз, — тихо сказала она, — он везёт саму возможность идти дальше.

Распутин посмотрел на неё, потом снова на полковника. И в его взгляде не было ни насмешки, ни недоверия — только спокойная тяжесть человека, который привык видеть суть.

— Вот это и есть главное, — медленно произнёс он. — Ты не просто делаешь машину, Иван Сергеевич. Ты делаешь систему, где каждый элемент знает своё место. Где фургон не пытается обогнать гиганта, а идёт рядом, потому что так правильно. Где даже топливо подобрано так, чтобы всё держалось.

Он положил ладонь на чертежи, будто благословляя не бумагу, а саму идею.

— Господь послал вас, странники времени. Ради спасения Отечества да будет благословенно ваше предприятие! Государь точно одобрит такое изобретение. И тем спасёт и себя, и всё наше многострадальное Отечество.

В передней стало тихо. Только лампа ровно горела, отбрасывая свет на чертежи, на модель, на лица троих людей, которые только что связали воедино мистику, веру и точный инженерный расчёт.